Синергетическая модель человека. Феномен человека в западном познании
- -
- 100%
- +
При этом индивидуальный опыт человека содержит своеобразные инварианты общественного опыта, которые по механизму своей реализации оказываются тождественными стереотипам личного опыта. Как отмечает К. В. Судаков: «Функциональные системы социального уровня по своей архитектонике в общей форме подобны таковым, обнаруженным в живых организмах. В функциональных системах социального уровня просматривается общий для всех функциональных систем принцип динамической саморегулирующейся организации по конечному результату…» [172, с. 86].
Таким образом, опыт человека, совмещающий в себе как личное, так и общественное, существенно отличается от опыта животного, который определяется преимущественно историей его индивидуального развития. В рамках такого описания сам человек выступает как совокупность функциональных систем различного уровня, из которых состоит его видовая и индивидуальная память и на основе которых строится его поведение.
2.3. Душа – энергоинформационная сущность живого
Теория функциональных систем П. К. Анохина – это принципиально новая, детально разработанная и наиболее завершенная системная теория, которая позволяет изучать и оценивать сложнейшие процессы в жизнедеятельности организма. Только в последние годы отечественные и зарубежные ученые подошли к пониманию необходимости комплексного исследования физиологических явлений. А между тем, творчески развивая научное наследие И. М. Сеченова, И. П. Павлова и А. А. Ухтомского, П. К. Анохину и его школе еще в прошлом столетии удалось разработать и успешно реализовать интегративный способ познания живых объектов.
Можно сказать, что системный подход, предложенный П. К. Анохиным в физиологии, стал последним шагом на пути к пониманию психических процессов. Ученым было убедительно показано, что смысл психического заключается в непрерывном процессе формирования функциональных систем, направленного на достижение результатов, необходимых живому организму для выживания и развития.
До этого времени основным препятствием объединения психологических и физиологических знаний о человеке считалась эмерджентность психического, то есть появление на уровне психического таких специфических свойств и качеств, которые не свойственны физиологическим явлениям [6]. Решение проблемы привело к пониманию системного эффекта, когда для реализации поведенческого акта организуются частные, локальные физиологические процессы, но сам акт оказывается не сводимым к сумме последних. В связи с этим неразрешимая с рефлекторной точки зрения психофизиологическая проблема с позиции системного подхода получила свое принципиальное решение.
Ю. И. Александров отмечает: «Суть системного решения психофизиологической проблемы заключена в следующем. Психические процессы, характеризующие организм и поведенческий акт как целое, и нейрофизиологические процессы, протекающие на уровне отдельных элементов, сопоставимы только через информационные системные процессы, т. е. процессы организации элементарных механизмов в функциональную систему. Иначе говоря, психические явления могут быть сопоставлены не с самими локализуемыми элементарными физиологическими явлениями, а только с процессами их организации. При этом психологическое и физиологическое описание поведения и деятельности оказываются частными описаниями одних и тех же системных процессов.
Психика в рамках этого представления рассматривается как субъективное отражение объективного соотношения организма со средой, а ее структура – как «система взаимосвязанных функциональных систем». Изучение этой структуры есть изучение субъективного психического отражения» [5, с. 121—122].
Таким образом, оказалось, что разгадка психического напрямую зависит от методологии его познания. Познаваемое, как серия отдельных физиологических явлений, дробится на части, а потому не может быть понято и объяснено целостно. Только прослеживание процессов организации этих явлений в их непрерывной последовательности дает возможность представить единство и целостность психического [6].
Если же говорить о сущности сводимого к системным процессам психического, то основой системных процессов является информация, а с учетом субъективного фактора в отражении мира – еще и эмоции.
Согласно теории эмоций П. К. Анохина, субъективность отражения среды, формируемая на основе эмоциональных реакций живого, есть продукт биологической эволюции. Ученый отмечал, что эмоции следует рассматривать как своеобразный приспособительный инструмент, который удерживает процесс адаптации организма в оптимальных для него границах. В своей теории П. К. Анохин называл их движущей силой любого и прежде всего целенаправленного поведения [14].
Если говорить о более общих концепциях человека, то в них связь эмоциональной сферы с энергетической составляющей психических процессов, как правило, учитывается априори. Несмотря на сугубо теоретический характер этих концепций, соотношение эмоциональных процессов с энергетическими ресурсами человека (начиная с концепции «психической энергии» З. Фрейда) выглядит вполне убедительным и принимается во внимание большинством ученых.
Исходя из сложившегося понимания указанных понятий, представляется вполне допустимым заменить специальный термин «эмоция» на общенаучный термин «энергия». Эта замена дает основание говорить о том, что сущностью системных процессов, образующих психику человека, являются не просто информационные, а энергоинформационные процессы.
С точки зрения категоризации понятий информация и энергия относятся к идеальным аспектам нашего мира, и в этом своем отношении и единении они противостоят другому, материальному, аспекту. Играя ведущую роль в восприятии и поведении человека, энергоинформационные процессы лишь развертываются на структурах мозга, который выступает в качестве их материального субстрата, проводника и носителя. Из чего следует, что процесс формирования психического есть процесс формирования идеального. Признание этого факта открывает возможности для установления связи физиологии не только с психологией (которая была реализована благодаря появлению нового направления исследований – системной физиологии), но и с философией.
Энергоинформационный характер функционирования психики, а также неразрывная целостность ее структуры позволяет представить ее как своеобразную субстанцию идеальной природы. И как субстанция она является деятельным и относительно независимым началом человека, поскольку не мозг инициирует активность сознания, а сознание инициирует активность мозга. В связи с этим можно вполне уверенно утверждать, что русские физиологи, раскрыв смысл понятий «психика» и «сознание», подготовили все необходимые условия для возвращения в сферу научного знания традиционного философского понятия «душа», которое считалось навсегда утраченным в ходе развития психологии.
Думается, что все вышесказанное является достаточным основанием для того, чтобы общую совокупность функциональных систем человека, представляемую в виде целостного энергоинформационного образования, которое с точки зрения психологии трактуется как психика, а с точки зрения философии – как сознание или душа, считать второй частью создаваемой модели человека.
3. Специфика структурно-функциональной организации человека
3.1. Труд или созерцание создало человека?
В связи с тем, что одна часть модели человека была обозначена как тело, а вторая как душа, можно предположить, что третья часть будет определена как дух.
Необходимо заметить, что для понимания человека эта часть имеет особое значение, так как рассмотренная выше теория функциональных систем П. К. Анохина в своем объяснении организации живых систем не акцентирует внимание на проблеме специфики человека, то есть не отвечает на вопрос: в чем заключается принципиальное отличие человека от животного?
По этой причине именно третья часть должна сыграть ключевую роль в осмыслении уникальной по своему характеру природы человека. Данное условие требует несколько иного подхода к описанию заключительной части формируемой модели. Речь идет о необходимости привлечения к рассмотрению интересующего нас вопроса антропологической проблематики, то есть обращения уже не к естественнонаучной, а к гуманитарной сфере научного знания.
Согласно сложившимся в науке представлениям, роль фактора, выделяющего человека из мира животных, играет социальный фактор. Наиболее фундаментальной и влиятельной теорией в области антропосоциогенеза является теория марксизма. Доказательством социально-биологической эволюции человека служит выдвинутая Ф. Энгельсом гипотеза о роли труда в процессе исторического развития человека, согласно которой человек трактуется как существо разумно-деятельное, а факт становления человеческого общества – как продукт трудовой деятельности всех предшествующих поколений. По мнению Ф. Энгельса, труд является основным фактором человеческой эволюции [116, т. 20].
Однако XX век, заметно ускоривший процесс развития человечества, заставил усомниться в том, что именно трудовая деятельность служит основой человеческого в человеке. Так, например, немецкий философ культуры А. Швейцер, отмечавший высокий уровень активизма стран западного мира, писал, что все убыстряющееся движение трудовых и социальных процессов не только не способствует прогрессу человека, но и действует на него крайне отрицательно. По мнению ученого, интенсификация труда и резкое увеличение темпов общественного развития приводят к тому, что многие люди начинают чувствовать себя просто рабочей силой и жить, не испытывая потребности проявлять себя в качестве самодостаточной, творческой личности. Ставшая обычной сверхзанятость приводит к тому, что человек теряет способность задаваться вопросами, выходящими за рамки его повседневных дел и потребностей. Он стремится лишь «не выпасть» из непрерывно ускоряющегося потока социальных событий. В результате, делает вывод А. Швейцер, собственно человеческое начало в человеке мелеет, скудеет, деградирует [194].
Русский философ Н. А. Бердяев, анализируя причины этого явления, писал: «Исключительный динамизм, непрерывный активизм или растерзывают человека, или превращают его в механизм <…> человек должен периодически приходить к моментам созерцания, испытывать благодатный отдых созерцания» [32, с. 223]. Позднее советский психолог и философ С. Л. Рубинштейн также отмечал, что «величие человека, его активность проявляются не только в деянии, но и в созерцании, в умении постичь и правильно отнестись ко Вселенной, к миру, к бытию» [143, с. 339—340].
Итак, оба мыслителя при характеристике человека упоминают слово «созерцание». «Философский энциклопедический словарь» (1989) трактует это слово следующим образом: созерцание – это «непосредственное отношение сознания к предмету. Психологически созерцание описывается как целостно-интуитивное, не дискурсивное погружение в предмет, вплоть до эмпатического слияния с ним» [180, с. 596].
Из этого следует, что созерцание – это установление прямой, непосредственной связи человека с природой, людьми, со всем, что его окружает. Переживаемое как интимное, глубоко сокровенное чувство, созерцание напоминает тайный диалог, в котором участвуют только двое: человек и мир. По словам А. Экзюпери, «тот, кто возвысился до созерцания, становится зерном. Тот, кому открывается некая истина, тащит другого за рукав, чтобы посвятить в эту истину и его… Мы слишком долго обманывались относительно роли интеллекта. Мы пренебрегали сущностью человека…» [162, с. 321].
С. Л. Рубинштейн объяснял этот феномен всеобщего заблуждения тем, что «отправной пункт открытия бытия, реального существования – в чувственности, а не в мышлении (мышление производно, и оперирует оно сущностями, а не существованием как таковым). Первоначальное открытие бытия человеком – это прерогатива чувственного» [141, c. 283].
По мнению ученого, чувство связи с миром и ощущение себя частью этого мира, более того, частью, осознающей это, – величайшее переживание, доступное только человеку. С. Л. Рубинштейн считал данный факт принципиально важным в понимании человеческой природы. Он отмечал: «Человек выступает как часть бытия сущего, осознающего в принципе все бытие. Это капитальный факт в структуре сущего, в его общей характеристике: осознающий – значит, как-то охватывающий все бытие, созерцанием его постигающий, в него проникающий, часть, охватывающая целое. В этом своеобразие человека и его место и роль во Вселенной, включающей человека» [141, с. 276].
С. Л. Рубинштейн определил созерцание как способ познания, который противостоит другому, более привычному – активному – способу. Противопоставление созерцания и деятельности ученый объяснял особым характером отношения человека к миру в процессе созерцания, характером, освобожденным от всякой утилитарности. Чувства, переживаемые человеком в процессе созерцания, исключают оценку какой-либо пользы или выгоды, напротив, они указывают на некритичное отношение к окружающему, полное его приятие, эмпатическое желание приблизиться к нему, слиться с ним. Эти чувства создают условия для равноправного взаимодействия субъекта и объекта, элиминируя неравнозначность ситуации, столь характерную для традиционной познавательной схемы. Именно отсутствие влияния субъекта на объект, отрицание какого-либо целенаправленного воздействия на него ставит созерцание в оппозицию к привычному деятельностному способу познания.
Вместе с тем С. Л. Рубинштейн подчеркивал, что «созерцательность не должна быть понята как синоним пассивности, страдательности, бездейственности человека» [143, c. 281]. Наоборот, отмечал он, созерцание является важнейшей формой активности человека, но активности не внешней, а внутренней.
Определив процесс познания в целом как процесс диалектического взаимодействия созерцания и деятельности, С. Л. Рубинштейн тем самым решил проблему объединения внутреннего и внешнего опыта человека путем создания концепции рефлексирующего (лат. reflexio – обращение назад) сознания.
Следует заметить, что предложенная С. Л. Рубинштейном постановка проблемы рефлексии существенно отличалась от общенаучной точки зрения по этому вопросу.
Сторонники традиционного взгляда на рефлексию рассматривали ее, прежде всего, как феномен познавательной деятельности, раскрывающий критический потенциал человеческого сознания.
С. Л. Рубинштейн связывал появление рефлексии с особым способом существования человека. В связи с этим он выделил два способа жизнедеятельности человека: слитный и отстраненный (рефлексивный).
Первый способ, по мнению ученого, характеризуется тем, что человек полностью погружен в поток жизни, сливается с ним, поглощен им. В этом состоянии он способен определиться в своем отношении лишь к отдельным событиям, но не к жизни в целом. Он не в состоянии понять смысл своего существования, определить цели и задачи своей жизни, составить план будущих действий. При таком способе превалирует тактика действий, исходящая из конкретных жизненных ситуаций. Не человек творит свою жизнь, а отдельные события и обстоятельства управляют его деятельностью.
Второй способ существования характеризуется тем, что человек оказывается способным подняться над повседневностью. Рефлексирующее сознание выступает здесь как разрыв, как выход из полной поглощенности непосредственным процессом жизни для выработки соответствующего отношения к ней, занятия позиции над ней, вне ее для суждения о ней. При наличии рефлексии каждый поступок человека оценивается в контексте целостного отношения к жизни, становится частью стратегии, направленной на осмысленное создание собственной судьбы.
Таким образом, для С. Л. Рубинштейна, в отличие от его предшественников, целостностью становится уже не просто человек, а «человек в мире». Человек рассматривается не просто как отдельная самостоятельная целостность, а целостность, размыкающая границы своей изоляции, переходящая на новый, более высокий, уровень своего развития. Трудами С. Л. Рубинштейна была заложена психология, раскрывающая коренное свойство человека – способность к саморегуляции и саморазвитию, то есть способность выбирать свой жизненный путь и управлять им, последовательно обретая позицию «хозяина своей жизни».
Объединение внутренней и внешней деятельности сознания позволило С. Л. Рубинштейну определить созерцание в качестве фундаментальной характеристики родового человека, обозначающей его способность познавать мир особым образом и особым же образом к нему относиться. Выявленная С. Л. Рубинштейном теснейшая связь человеческого сознания с бытием мира, обусловленная его субъективной чувственностью, придала традиционно гносеологической проблеме явно выраженный онтологический оттенок.
3.2. Мысли и чувства
Чтобы оценить особый характер созерцания как явления сознания, необходимо рассмотреть его более детально. В связи с этим имеет смысл перейти от философско-психологической постановки проблемы к более частным вопросам познания, где специфика этого явления раскрывается более полно. Но, как известно, традиционно относимое к сверхчувственному типу познания, созерцание не входит в структуру научного знания, которое опирается исключительно на результаты взаимодействия органов чувств человека с природной реальностью. Следовательно, чтобы прояснить рассматриваемый вопрос, необходимо выявить признаки различия между сверхчувственным и чувственным видами познания.
Вместе с тем анализ указанной проблемы требует отдельного обзора огромного объема литературы, что является излишним в рамках настоящего исследования. Принимая во внимание данные условия, представляется вполне возможным воспользоваться результатами уже проведенных исследований, в частности, обратить внимание на анализ проблемы соотношения научного и философского знания. Как известно, до того момента как философия вошла в состав научного знания, она обладала собственным способом познания. И как бы ни назывался этот способ: созерцание, метафизика, трансцендентальный способ и др., он всегда ориентировался на изучение всего того, что лежит за пределами чувственного восприятия человека.
Весьма показательной в этом плане является статья русского философа Павла Соломоновича Юшкевича «О сущности философии. К психологии философского миросозерцания» (1921).
Автор отмечает, что в отличие от науки, в основе которой лежит «чистый разум», философия опирается на живую душу человека. Он пишет: «Сравнивая научные истины с философскими, мы замечаем, прежде всего, следующую особенность: научные понятия если не поддаются мере и числу, то все определены и однозначны… Научные понятия – это сухие деловые бумаги, в которых каждое слово, каждый знак имеют свое, точно взвешенное, раз и навсегда установленное значение.
Совсем иной характер носят философские понятия. Они какие-то мерцающие, точно звезды, то сжимающие свой пучок света, то снова разжимающие его. Они полны намеков и обетований: «сущее», «бытие», «становление» – это не сухие отвлеченные термины логики, это сложные символы, под которыми, помимо прямого смысла, скрывается еще особенное богатое содержание» [206, с. 9].
П. С. Юшкевич отмечает, что сложность и неоднозначность философских понятий является результатом эмоциональной нагруженности последних. По его мнению, «эта расплывчатость, „мерцание“ философских понятий, благодаря которому на строгий логический смысл их налагается еще какой-то другой – менее определенный, но чем-то ценный и значительный, – не есть случайный признак их, продукт недостаточного расчленения и обработки. Наоборот, это их существенная составная черта. Коренные философские понятия суть всегда понятия-образы, понятия-эмоции» [206, с. 10].
Таким образом, явный эмоциональный налет философского знания является, по мнению П. С. Юшкевича, характерной особенностью данного вида познания. Он прямо указывает: «Философские понятия… биполярны. Обломайте у них образно-эмоциональный полюс, и вы превратите их в точные понятия науки. Лишите их полюса логического – и перед вами окажутся художественные образы, окрашенные в особый чувственный тон. И в том и в другом случае получаются вполне длительные результаты: наука, с одной стороны, поэзия – с другой. Но зато утрачивается своеобразный синтез их, то, как будто неустойчивое, а на самом деле необыкновенно стойкое и упорное соединение их, каким оказалось в истории мысли философское миросозерцание» [206, с. 15].
Автор статьи считает, что философское познание – это промежуточное познание; оно располагается между разумом и чувством, в особой зоне «полу-знания, полу-поэзии, полу-мысли, полу-чувства».
Личностное отношение к объекту, субъективная оценка познаваемого, эмоциональность – все то, что изначально было исключено из науки, все это присутствует в философском познании, более того, составляет основной и характерный ее принцип.
По мнению П. С. Юшкевича, включение эмоционально-чувственного компонента в состав философского знания обусловлено наличием у философии особого, отличного от научного, способа познания. Философская мысль всегда имеет своим предметом не мир сам по себе, а человеческий взгляд на мир, человеческое отношение к миру Отправной точкой философских суждений выступает не абстрагированный от субъективности и очищенный от эмоциональности разум, а целостная личность во всей ее полноте и многомерности. «В философии миросозерцания, – пишет П. С. Юшкевич, – происходит приобщение внутренней личности… к мировому целому. Лицом к лицу здесь становятся „Я“ и Вселенная» [206, c. 23].
В философском познании не только познающий субъект реализует себя как целостная личность, но и познаваемое выступает как единое и неделимое целое. Сторонники метафизического направления единодушно характеризуют изучаемый ими мир как всеобъемлющую мировую полноту, как интегративное нечто, которое включает в себя все.
Взаимодействие двух целых дает удивительный, неожиданный с точки зрения рационального сознания эффект. По словам П. С. Юшкевича, «человек чувствует себя песчинкой на Земле, атомом – в Солнечной системе и еще более мелкой единицей по отношению к звездному миру. Чем более объемлющие системы мы станем брать, тем ничтожнее будет удельный вес личности. Казалось бы, что в пределе должна получиться бесконечно малая дробь. И однако лишь только мы переходим к этому пределу и противопоставляем человеку мировое „Все“, как рассматриваемое отношение резко меняется: из дифференциала личность становится вдруг значащей величиной, величиной того же порядка, что и мировое целое. Это ясно показывает нелогический, иррациональный характер понятия „Все“, которое и дорого человеку именно этой своей иррациональностью» [206, c. 20].
Получаемые таким образом сведения о мире оказываются столь же всеобъемлющими, как и объект познания. Возможность трактовки такого знания в категориях научного познания философы оценивают весьма умеренно, ясно показывая, что перевод эмоционально-образного восприятия в сферу рационального сознания связан с неизбежными потерями смысла в силу ограниченности человеческих способностей к описанию объективной многомерности мира.
Недостаточность средств логического мышления для интерпретации сверхчувственного знания не единственная причина сложностей, которые возникают при переводе результатов одного вида познания в другой. Дело в том, что, как уже отмечалось, описание объекта в философском познании включает в себя субъективность мироощущения, своеобразие личности самого познающего. В силу этого в философии принято отличать философскую интуицию, имеющую истоком интимное «Я», и философскую интерпретацию, призванную выявлять и оправдывать данную интуицию.
По мнению П. С. Юшкевича, насколько интимна личная интуиция, настолько же субъективна ее интерпретация. По его словам: «В основе философской спекуляции лежит всегда <…> суждение, отождествляющее „Всё“ с некоторым составным элементом его. Суждение это, в котором целое равно части, логически несостоятельно, но в этом именно ошибочном равенстве и заключается в известном смысле весь raison d’ệtre. „Всё“, заключающее в необъятном лоне своем все предикаты, не может быть, разумеется, полномерно выражено ни в одном из них. Логически правильное суждение свелось бы здесь к одной колоссальной тавтологии: „Всё есть Всё“. От бессодержательного тожесловия здесь спасает только логическая ошибка, тот плодотворный философский дальтонизм и односторонность, благодаря которым из мирового целого силой выхватывается один элемент его, превращаемый в представителя и символ всего бытия. Вся философия построена в известном смысле на тропе из теории словесности… и понятна только как своеобразная эстетическая реакция на мировое целое. Философская интуиция есть в этом отношении одна гигантская метафора» [206, с. 22]. В связи с этим он заключает: «Философия есть исповедь интимного „Я“, принявшая форму повествования о мировом „Всём“» [206, с. 22].
Трудно или даже невозможно не согласиться с автором статьи в том, что сверхчувственное познание – это особый вид познания, отражающий способность человеческого сознания получать прямое, непосредственное знание о мире, которое в силу своей уникальности называют еще духовным знанием.