Недосказанное

Маленькая предыстория

Сохранился листок: «Первое стихотворение».

Тихо-тихо ветер веет.

В небе ярко солнце светит.

Речка под горой блестит.

А за речкой лес стоит.

1947 год. Ученица 3 класса Гольевской школы Нина Каверина.

На память милому Папочки».

Нашлась и тетрадка со стихами подростка. В стихотворении «Родина»

есть такие слова: «Твердо по заветам Ильича Сталин к коммунизму нас ведет».

Пионерское воспитание! В 10 классе по заданию учителя немецкого языка должны были сделать перевод из Гейне. Получилось. Заставили читать в классе несколько раз. А потом пришла юность, и мечты, и печали:

Еле-еле голубеют небеса.

Голоса

не слышны в немом лесу.

И росу

солнца луч не шевелит.

Так лежит

на листе она сыром,

смятом сном,

слезкою холодной.

Родились дети, читала им длинные стихи-песенки. Особенно любили про зайца, убежавшего от лисы в домик брата.

Работа в школе отнимает все время. Два стихотворения запечатлели суматошное, славное время.

Утро ясное, утро теплое.

Ледяная роса на траве.

Редким золотом осень выткала

первый след свой на темной листве.

Еще рано, пустынен мой город.

В золотистом тумане дома.

Только мне он особенно дорог,

когда жизни кипит кутерьма.

Первый день сентября молодого.

Он нахлынет потоком детей

и цветов. И, наверное, снова

каждый вспомнит о дальней своей

школьной юности, ею зажжется,

провожая глазами ребят

и не сразу, не скоро вернется

в трудный день свой из детства назад.

Ну, а я… Я останусь в том крае,

где взрывная живет тишина,

то пугает тебя, то ласкает

детских душ кочевая волна.

Закружится, как шар многоцветный,

зазвучит, заиграет мой день.

А пока час безмолвный, рассветный

не спеша гонит сонную тень.

У меня есть пятый класс – малыши задорные.

Очаруют тотчас вас души непокорные.

Раз – дерутся, два – лежат на полу, сцепились,

три – вскочили и уже где-то растворились,

растеклись по этажам. Переменка школьная!

Но звонок. Сидят, пыхтят. Где ты, жизнь привольная?

Надо суффиксы искать, падежи, склонения

и писать, писать, писать – аж, до помрачения.

А средь них девчонки есть, пишут, не собьются.

Все четверки и пятерки им и достаются.

Всё это помнилось, тревожило, занимало и не давало покоя.

Появилось время – родились стихи. О чем они?

Давно то было

Мосточек шаткий через речку,

согретый золотым лучом.

Девчушка принагнула плечи,

присела, нет, легла ничком.

Взгляд утонул в воде студеной,

в тенетах плавающих трав.

Мальки застыли отстраненно

от глаз ее. Намок рукав.

Приподнялась – исчезла стайка,

рассыпав блестки тонких стрел.

Где рыбий домик? Угадай-ка!

А глаз уже во тьму глядел.

Песок на дне ребристый, светлый,

а под корягою темно.

Корней живых свисают петли.

Там рыба спит или… бревно?

В тени моста лягушка дремлет.

Распялив лапки, поплыла.

Стрекозы задевают стебли,

от них кружится голова.

Прикосновенье к тайне новой

произошло. Нет сил уйти!

Глаза закрою и – готова

той сказки сладость обрести.

Стихи неловкие из-под пера подростка –

в них шутка зазвенит и озорство.

У дочки расцветающей? Да просто

любви, еще неясной, волшебство.

А чем же дышит на краю, на краешке

пути земного разбежавшийся ходок?

Присел устало он на теплый камешек

и в думах долгих, тяжких изнемог.

Глаза закрыты, но вослед желанью

в глубинах памяти затеплились огни.

«Родные лица! К ним любви признания

вложу в стихи. Прочти и помяни!

Был путь мой по земле не очень ладный:

вот кочка – по воде слепой бреду,

там берег впереди манит туманный,

приковылял, а вышло – на беду.

Кого-то слабого обидел без стеснения,

за кем-то, торопясь, недоглядел…»

Стихи сложились, трудное прозрение

он пережил – таков его удел.

Не только прошлое цепляет за живое –

рой нынешних событий и страстей:

как плотно тень легла для жадного разбоя,

как трудно совестью озолотить детей…

Открыл глаза: земля в красе осенней

сияла в бледных солнечных лучах.

«Порадую тебя я тихой песней,

пока играет свет в моих очах.

Одна ты мир даешь моей душе

даже на самом трудном рубеже».

Родные люди.

Серенькие фотоснимки я держу в руках.

…За столом сидит отец. Это на Брусках.

Не спешит за завтраком. Значит, выходной.

Этот снимок маленький – самый дорогой.

Жизнь с ее насущным хлебом предо мной встает.

Веет от нее покоем, словно нет забот.

Здесь отец – ровесник внуку (его еще нет).

До печали, до разлуки много-много лет.

* * *

Кинопленку памяти разверну в тиши.

Набегут видения – выбирай спеши.

Из прожитой дали свет угасших звезд

Мчится и являет время в полный рост.

/Послевоенные годы/

…Домик бабы Дуни. От печи тепло.

Снегом в блестках лунных окна занесло.

Вся семья расселась за большим столом.

Ждут: отец раскроет снова старый том

И начнет читать нам о тайге глухой,

Об эвенках мудрых и простых душой.

Час тот как награда за скупые дни,

Светлою отрадой полнились они.

Сохранились с той поры как наследство наше

Две большие книги – для меня нет краше –

«Пушкин» и «Некрасов». Желтые страницы

Осветили детям и сердца, и лица.

/Шестидесятые годы/

Расслоилось племя: три семьи теперь.

К деду с бабой внука не пускает дверь.

Все-таки пробрался – никого! Присел

На диван, печально, тихо засопел.

Дедушка явился:

– Миша? Как дела?

– Плохо, очень плохо: мама забрала

Все мои игрушки.

– Шутишь?

– Не шучу,

Я с тобою рядом полежать хочу.

Все подушки убраны, улеглись вдвоем.

– Вот теперь мне хорошо! Сказочку начнем?

Я тружусь в далекой сельской школе.

Транспорт – никуда! Так поневоле

За полночь порой спешишь домой

(Педсовет, театр иль путь иной).

Кто стоит в низине у шоссе

Под зонтом весь в дождевой росе

С тростью алюмин(и)евой в руках?

Ни души кругом, тревожит страх

Вряд ли за себя, скорей за дочь.

Выпускай ее, колдунья-ночь!

Ждать и догонять – нет хуже ремесла.

И забот отцовских много, нет числа.

* * *

В веке горьком-горьком довелось родиться.

Ухватил не журавля – невеличку-птицу.

Скудно, трудно выживали мама и отец.

Беды не охолодили добрых их сердец.

Жизни радости простые мимо не прошли.

Все сумели, все сложили, все нашли.

* * *

С днем рождения, отец! Сто десять лет!

Буду помнить, пока буду видеть свет.

В тумане времени далеком

ловлю картинки пестрых дней.

В крестьянском доме вышли сроки

родиться матери моей.

Сестер, братьёв немала куча.

Раздор подросших мужиков

с отцом. Глухая бедность мучит.

Но светел день, хоть мир суров…

На удивленье, баба Дуня

была улыбчива, смела.

Судьбу не проклинала втуне,

семью держала, как могла.

Характер тот достался Анне.

Жизнь уготовила войну,

и труд, как марш по полю брани,

и коммуналку не одну.

Удача главная: муж в силе,

опора, друг, отец наш. Дом!

Мы в нем тепло и дружно жили

в тот трудный век в краю родном.

Смеяться мать не разучилась,

петь песни и озорничать.

И так нечаянно случилось

до девяноста достучать.

Ценю в себе следы благие

душ женских в маминой родне.

Полегче век пришел, другие

созрели в сытой тишине…

Благословляю тех, кто в схватке

судьбы с судьбой за право жить

любовь и силы без остатка

отдал, чтоб горюшко избыть.

А там как Бог даст…

Козловская дорога

теряется в кустах,

безлюдна, бесприютна.

Одолевает страх:

вдруг кто-то злой появится,

кругом ведь ни души.

Бегом, бегом, и вышла я

в поселок из глуши.

Но – стоп! Остановилась,

глазами повожу.

Клубком назад полвека

и больше отвожу.

И вижу я воочию:

брусчатые дома,

согреты ранним солнышком,

глазеют из окна.

Горошинами катится

народ со всех сторон,

соседа и товарища

зовет, скликает он.

И вот уже колонна,

как в красный Первомай,

тянулась по Козловке.

Всех разом принимай,

завод, своих рабочих!

Потоку нет конца…

Здесь вижу пару тихую,

родных мать и отца.

Десяток лет по тропке

заветной проходили.

Для них светило солнце

и тучки дождик лили…

Промчалось все, как в детстве

хорошее кино.

Дарить и обворовывать –

то времени дано.

Завод не собирает

народ, как сердце кровь.

И умерла Козловка.

И жаль былого вновь?

Нарядные автобусы

везут народ привычно,

маршрутки обгоняют –

зачем пешком ходить?

Цветные иномарки,

удобный транспорт личный,

в Москву с утра увозят,

чтоб денег раздобыть.

«Но огоньки есть. С надеждой на них будем терпеть, думаю, недолго… Все уляжется, и жизнь пойдет своим чередом». /Из письма с фронта/

Предо мной листочек пожелтелый,

сбережённое отцом письмо.

Из годов смертельных прилетело.

Почему одно? Всего одно?

Весточка от дяди Серафима –

сына, брата, зятя. В тех годах

радость без границ: промчалась мимо

пуля-дура, чуть слабее страх.

Оживает робкая надежда,

манит в черной дали огоньком

и Анику-воина. Он прежде,

нет, всегда берег её …тайком.

А сегодня, брату отвечая,

хочет верить с Ваней в унисон.

Хоть и трудно: где Сибирь чужая –

где Донбасс горящий? Быль, не сон…

В том конверте есть и похоронка.

В сорок третьем мокрою весной

приютила дальняя сторонка

в погребенье братском прах родной.

Навсегда для матери остался

без вести пропавшим, но живым!

«Пламенным» (с еврейского) – так звался

не случайно воин Серафим.

Сохранились записи смешных и трогательных словечек, произнесенных моими детьми в младенческом возрасте. Некоторые приведу здесь.

Стихи? Их цель – изобразить ситуацию, которая вызвала реакцию ребенка. Сами детские слова не ввела в стихи, чтобы не ломать, оставить нетронутыми.

* * *

Ножки неокрепшие по полу топочут.

В кухне перед бабушкой голову поднял

И уткнулся в фартук, быть один не хочет.

Волоски сияют в мягком свете дня.

– Внучек, дай поцеловать твои лапки!

– Они сахайные? К чаю?

* * *

Ах, апрель, апрель… Мокрые дорожки.

Наконец-то дома! Отдохну теперь.

Прискакал сынишка, постоял немножко.

Как я мою туфли, смотрит через дверь.

Вдруг взглянул с сочувствием в глаза

И лукавым шёпотом сказал:

– По лужам ходила?

* * *

Сказки. Ох, как любят! Чтобы пострашней.

Мир таким и видится – сколько лет и дней…

С чудесами, тайнами, с верою в добро,

Где герою милому крепко повезло.

Но Снегурочка растаяла.

– А я?

Папа: – И ты из снега, растаешь.

– Мама, правда же я не растаю? Я летний!

* * *

«Дюймовочка».

– А меня не утащит ззаба (жаба) через окно?

* * *

Праздник. Стол обильный накормил гостей,

Подпоил немного, впрочем, без затей.

Расцвели у родичей и душа, и тело.

– Может, песню запоём?

– Это дело, дело!

– Ну-ка, дочка, запевай.

– А что будем петь?

Кроха ручки развернул – нечего робеть.

– Что? Кукареку!

* * *

Слышу, дверь закрылась,

Хлопнула уж слишком.

Ясно, то явились папа и сынишка.

Вижу: шапка набекрень,

На сапожках глина.

Обнимаю, целый день

Не видала сына.

От всего освободился

Вновь ко мне скорей.

Поднял личико, смутился

Зоркий воробей.

– Мама, у тебя глазки не светятся.

Сними очки.

– Вот теперь светятся!

* * *

Бесконечную тайгу

Раздвоили рельсы.

Поезд вдалеке «гу-гу»,

Уж дымок развесил.

А на шпалах этих

Рыжий олененок.

…Фото странное в газете

Увидал спросонок

Мой малыш

И, словно шквал,

С той газетой прибежал.

– Мама, дай скорее ножницы, я отрежу

олененка, а то его сейчас поезд задавит!

* * *

Мудрецы, ученые, пророки

Ищут правды столько лет!

Новые откроются им сроки,

А ответа не было и… нет.

Интересно, а с каких годков

Истину искать дитя готов?

– Мама, я большой?

– Большой.

– А гайдиёп (гардероб) большой?

* * *

– Мама, почему русских никто не победит?

– Потому что мы сильные и воюем за Родину.

– А если все фашисты возьмут спички и зажгут,

и на нас пойдут… Все равно не победят?

(три и шесть лет).

* * *

Первомайский праздник из домов нас гнал,

В сад цветущих яблонь город превращал.

Школьников колонны с ветками берез

Молодили улицы, трогали до слез.

Где-то марши ухал духовой оркестр.

Звуки разносились далеко окрест.

…А сегодня дождик. Дочку не беру

Простудиться может крошка на ветру.

Нет, не понимает ни на волосок

От обиды горькой дрогнул голосок.

– Да, мамочка, ты пойдешь на демонстрацию,

ты будешь новая, а я буду старая.

* * *

Детские рисунки, детские слова,

Резвые порывы тела и души…

То начало жизни, первая глава.

Чем вы удивляете? Чем вы хороши?

Родниковой чистотой маленьких сердец,

Радостью отчаянной, плачем без границ.

Много замечает маленький хитрец.

Взрослых повергает пред собою ниц.

А порой являет зазеркальный мир,

Где других размеров вещи и слова.

В нем он не уверен, хоть и командир.

Нам шутить вдогонку отдает права.

Лунная дорожка так ясна,

на моём полу лежит.

При свече небесной не до сна:

тихим светом мир залит.

Чудятся знакомые глаза,

в них прощенье и печаль.

Давней милой жизни голоса

чуть слышны – такая даль!

Всей душой пытаюсь воскресить

дней заманчивых виток:

лето в деревеньке, деток прыть

и сухих грибов мешок.

Сколько лет прошло? Ох, много лет!

Растворился грустный взгляд.

В эту ночь колдует лунный свет –

в синеве глаза горят.

Возмужали сыны и дочери,

в руки взяли забот короба.

То дорогой идут, то кочками.

Где осядут – в селе, в городах?

Время их не жалеет, уводит

от себя, от семьи, от детей.

Будней серых, невзгод хороводы

тихо кружат, порою больней.

Старики… Они ходят меж ними,

замечают, что пасмурен день

и, бывает, руками своими

сгонят облака тяжкую сень

добрым смехом,приветливой речью,

горкой пахнущих – всласть! – пирогов,

взглядом светлым, как малые свечи,

что горят у священных даров.

Взор сияет, а в сердце тревога.

С нею ночь до утра коротать,

на заре разговаривать с Богом:

не вернет ли в семью благодать.

Хорошо, коль хватает силенок

нужным быть – чем-ничем, а помочь.

И обласкан бывает внучонок

пощедрее, чем в давности дочь.

Поучать? Спотыкались когда-то,

обжигались – так стали умней.

Вряд ли примут, решат: староваты.

Ты хоть вскользь заикнуться посмей!

Так нужна ли ослабшая старость?

Что привносит в суровый наш быт?

Без неё сиротой станет младость…

С нею праздник любви не забыт…

Уж близок день пасхальный, день весны?

Иль Рождества рассвет туманный?

Сегодня праздник: радостные сны

Обманут меня сказкою желанной!

Пусть я увижу стол с румяной уткой,

И дети за столом, здесь сын и дочь.

Так хочется развлечь нелепой шуткой

Гостей любимых, чтобы превозмочь

Гнёт трудных (так сложилось) отношений.

Не вышло? Нет. Я рада и тому,

Что Бог услышал давние моленья:

И дочь, и сын рядком в моем дому.

О, если бы еще приснилось

(Конца нет сладостным мечтам),

Что тяжкая обида позабылась,

Ошибки были тут и там.

Да, терять родных – терять себя,

Пустота растет на этом месте.

А оттает сердце, как земля,

Зазвенят в душе благие вести.

Я проснулась утром – сон пропал,

Дочка далеко, у самой Волги.

Дом мой бедный не слыхал

Ее походки долго, долго…

* * *

Жизнь в полвека все оценит, обнажит.

Давний гонор, как туман росой, осядет.

Человек совсем не прежним дорожит,

Не всегда с собой и миром ладит.

Он достоин пониманья и любви.

Я зову любовь, и ты ее зови!

К старикам под вечерок

гостья молодая

заглянула на часок.

Радость-то какая!

Зол морозец в январе,

щеки разрумянил.

В лучшей девица поре.

Обнимают Таню.

– Вот ватрушки на столе,

пирожки с капустой.

Ты садись да чай налей,

и тепло, и вкусно!

Суетятся старики,

и откуда смелость?

– Пировать мне не с руки,

час назад наелась,–

отмахнулась внученька,

глазками играя.

Бабе с дедом скучно так

сделалось – до края!

– По дороге,– говорит,–

подарили диски.

Будем слушать новый хит,

первый в модном списке.

Час проходит. Не вздохнуть,

хоть и рвется слово.

Сердце, кажется, чуть-чуть

защемило снова.

Наконец умолкли песни.

Срочно внучкой выпит чай.

От ватрушек в сумке тесно.

– Старички мои, гуд бай!

Дверь захлопнулась. Похоже,

воцарилась тишина.

– Песни потерпеть мы сможем,

лишь бы здесь была она.

– Так, старушка?

– Так, дедок.

– Явится?

– Коль выйдет срок.

Чай душистый вновь готов.

Вздох, улыбка тает

на морщинках стариков,

где-то взгляд блуждает.

Вечереет. Задумчив и кроток

догорал над полями закат.

За день столько исхожено тропок –

вдаль поутру и снова назад.

Постою я в тиши у калитки,

отдохну от нехитрых забот.

Но раскрылись печальные свитки,

затянули в свой круговорот.

О себе горевать не пристало:

ноги носят и руки сильны.

Век мой клонится к ночи устало,

то – как должно, менять не вольны.

Все печали о родных кровинках,

что в начале, в средине пути.

Неразумные в жизни заминки,

нет, не видят. Господь их прости…

Нет, не видят, а думают – зрячи,

так уверены в правде своей.

Их решать мировые задачи

приучили. Свои бы – верней…

О другой защемило сердечко.

Скажет, скажет, себя же дразня:

«Жизнь неслась, как бурливая речка,

где-то там, без меня, без меня!»

Зорька тихая в небе погасла.

Потемнело. След к дому пропал.

Как лелеять дитя не напрасно,

чтобы к счастью свернула тропа?

«В горнице моей светло» /Николай Рубцов/

Снова открываю я глаза,

вижу милый белый свет.

Голубей печальных голоса –

утра нового привет.

Комнатка уютна и тепла,

ждет моих шагов разбег.

Что там за окном? Шуршит метла,

ловок ранний человек.

Вот и рассиялся вешний день.

Гул от деловых авто.

Еле долетает птичек звень –

распахну окон стекло.

Мой приют как станция в пути.

Нынче прибегут, встречай:

внучка-непоседа, сын зайти

обещался невзначай.

То-то мне так весело с утра.

Мил и сладок белый свет.

Собирать себя в поход пора:

угощать – святой обет.

Вновь смежает очи будний день,

отшумел, отголосил.

Пусть недолгой будет ночи тень,

встретить утро хватит сил.

Так природа свои чудеса мне являла…

2016 год

Дымка серебристая над прохладным морем.

Солнце успокоено сенью облаков.

Там, на горизонте, в сумрачном уборе

Замершие волны горных берегов.

Утро обещает радость обновленья.

Пляж горячей галькой наши пятки жжет.

Лишнее с себя я сброшу без стесненья.

Вон оно – смеется, вон оно – зовет.

Море обнимает шелковой водою

Зноем пропеченные красные тела.

Глянь: Венера вышла, удивив красою,

Следом та… которую природа подвела.

Никого, однако, вовсе не волнует,

Кто посмотрит косо на тебя.

Море приласкает, солнце расцелует:

Ты для них любимое дитя!

Здравствуй!

С каким настроеньем

Ты новое утро встречаешь?

Может, смиренье

После вчерашнего шторма являешь?

Вот сколько солнечных звезд

По всему окоему!

Знаю, ты, братец, не прост

И твой дух неуемный.

К самой воде я спущусь

И на камень присяду.

Чаек кой-чем угощу,

Посижу с тобой рядом.

Как завиваются волны –

Твой вздох и язык!

Он и живой, и вольный,

Вечно спорить привык

С неподвижной, немою землей.

Ты – боренье, она – покой.