Помост у реки Роны

© Д. Ивановская, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Все события, имена и персонажи вымышлены и имеют лишь отдалённое сходство с реальными людьми.

Каждый человек рано или поздно выдумывает для себя историю, которую считает своей жизнью.

Пролог. 1700 лет назад

Старуха неподвижно сидела на холме, вглядываясь в ночную тишину города Генава, где ныне смогли ужиться вместе и гельветы, и реты, и этруски, и завоевавшие их всех римляне.

Конечно, Генава была не таким большим городом, как Авентикум, вчерашний римский лагерь, ставший столицей на Швейцарском плато, окружённом Альпами с юга и востока, которые прячут за каменными заснеженными хребтами Женевское озеро и длинную быстротечную реку Рону. Но Генава, нынешняя Женева, была намного старше Авентикума, кельтские племена жили здесь еще за триста лет до прихода римлян.

У подножия холма под лунным светом переливалась серебром вода озера. Разрушенный и вновь восстановленный старый город кое-где освещался огнями и был тих и безмолвен. На лёгких волнах покачивались уже мирные триремы, их паруса были такими же белыми, как и лебеди, сложившие свои длинные шеи себе на спину во время сна.

В римских банках, спящих под звёздным небом, словно отражение небесных светил, покоились тускло поблёскивающие золотые, серебряные и медные монеты, за которыми присматривали отставные всадники. Там же были спрятаны от жадных глаз трофеи из Средиземноморья, Африки и Востока. Возможно, именно те, кто помнят историю, относятся с особым благоговением к гигантским швейцарским барахолкам, занимающим заброшенные железнодорожные станции в деревнях, где даже две тысячи лет спустя может кому-то случайно перепасть какая-нибудь таинственная вещица.

Воздух был остылый и влажный. Сырость тяжко пропитала отрепья старой женщины, ее почти выцветшие серые глаза смотрели вдаль, как будто она видела что-то такое, что не дано видеть простым смертным. Вокруг не было ни души. Пустота и темень окутывали таинственную женщину плащом ночи. Что она делала в этот час на холме, что пыталась разглядеть в сгустившемся мраке – на это не было ответа.

Она появлялась в неожиданных местах города, никто не знал, где ее дом и кто ее родные. Никто никогда не заговаривал с ней. Только лишь однажды на городском празднике, когда гельветские музыканты играли на карниксах, а из пастей медных драконов на верхушках труб исходил мрачный и резкий звук, оглушающий людей на площади, один мальчик, заметив в толпе старуху, которая не отрываясь пристально смотрела на него, испугался и закричал: «Эрикъюрэ! Смотри, мама, там Эрикъюрэ!» – дёргая мать за руку. Он словно узнал в оборванной женщине черты кельтской богини из подземного царства, которой преподносили жертвы римляне, выпрашивавшие для себя богатства.

Но мать лишь спрятала малыша под свой плащ, уводя в сторону.

В III веке нашей эры в Швейцарии расцветала эпоха мира и благосостояния. «Римский мир» гарантировал надёжную защиту дальних границ и мирную интеграцию населения в состав Римской империи: здесь строились лучшие на планете дороги, воспитывались высокие умы и одухотворённые души.

Гельветы пасли скот на альпийских лугах, славились как хорошие земледельцы и грамотные люди из аристократических республик. Столетия они терпели на своей земле то римлян, то французов, то странников, особо ни с кем не сближаясь, скорее даже брезгуя чужестранцами, но позволяя жить им рядом с собой, словно уже тогда гельветами управлял дух высококлассных отельеров, выставляющих соседям дорогие счета за свои молоко, хлеб, вино и воздух. Будто сказочные гномы, гельветы беспокоились только о безопасности своих железных сундучков, набитых чужими деньгами, и позволяли то одним, то другим завоевателям иллюзорно править своей землёй и охранять границы швейцарского плато от варваров.

Две тысячи лет Генава переходила от одних правителей к другим, ее бесконечно наполняла многоликая чужеродная толпа. Во все времена днем и ночью на озере раскачивались парусники и резали воду лебеди, грозные Альпы, подобно древним богам, обдавали холодом жителей своего подножия, банки у холмов меняли названия, обеспеченные люди приезжали в Женеву снова и снова, чтобы насладиться фантастически красивыми видами и своим богатством.

В Древнем Риме работники банкиров проверяли достоинство монет перед приёмом их на хранение, затем укладывали в специальные ёмкости, подзывая свидетелей, чтобы те приложили свои печати. Специальный служащий ставил особый знак, беря тем самым ответственность за хранение на себя.

Мало что изменилось за две тысячи лет.

Кассиры по-прежнему запечатывают пачки денег фирменной банковской бумагой, а в альпийских деревнях всё так же говорят на старороманском языке, который с лёгкостью разобрал бы древний римлянин. На лугах, как и прежде, звенят тяжёлыми колокольчиками дородные коровы, музыканты играют на летних фестивалях, гостей угощают густым расплавленным сыром, дети из далёких стран стараются найти на швейцарском плато свой дом и счастье, но всё так же внимательные зоркие таинственные глаза незаметно для окружающих наблюдают за жителями то с одного, то с другого холма.

Глава первая. Добро пожаловать в Женеву

Солнце заполняло комнату, от него было невозможно спрятаться. Через толстые стекла лучи нагревались и расползались горячими змеями по постели, касаясь сначала голых пяток, затем аппетитной попки, спины и наконец глаз, заставляя зажмуриться. Окна практически заменили стены – так строили фабричные здания, чтобы во время взрыва стекла могли взять на себя ударную волну, сохранив строение целым.

«Какой забавный факт – видимо, здесь можно устраивать бомбические вечеринки», – однажды прозвучало в местной курилке. Раньше здесь производили часы Rolex, а сегодня в этой общаге, залитые золотым светом, мотают студенческий срок детки из богатейших семей мира.

А еще из общаги открывается самый живописный вид в городе – прямо на женевскую реку Рону.

На первом этаже здания находятся: прачечная, офис надзирательницы, лаундж, на диванах которого в выходные можно застукать новоиспечённую парочку. Ну, и конечно же – царство всех грехов и обитель знаний – два в одном – местный бар «Этнос». Там студенты переписывают конспекты на свежем воздухе, едят что придётся и остаются за полночь, в дыму сигарет и травки иногда забывая вернуть официантам пивные бокалы, топая с ними, как с родными, к себе в комнаты. Поговаривали даже, что одна девушка, оканчивая последний курс, решила вернуть обратно всё наворованное. Так вот, набралось четыре икеевских коробки!

В гигантских окнах общежития Les Berges[1] виднелись симпатичные молодые люди с разными оттенками кожи, и звучали то японский рэп, то русская попса, то арабская молитва.

На подоконниках были выставлены собрания дизайнерских сумок, стоимостью в этаж самого здания, глянцевые учебники, макбуки и бутылки алкоголя, среди которых были и настойка из южноамериканской деревни – милый сувенир чьей-то бабушки, и нежно золотое шампанское Cristal, и просто как неотъемлемый атрибут – роднулечка виски Jack Daniels.

Как и положено всем драгоценным витринам, иногда на Le Berges покушались проходящие мимо албанцы, караулившие у входа девочек, вышедших «на сигаретку», а в прачечную умудрялись проникнуть преступники особого рода, исхитрившиеся красть одежду прямиком из барабана стиральной машины.

Валя обернулась к окну. Сквозь слипшиеся комочки вчерашней туши для ресниц и море света из прозрачных стен она заметила две фигуры, маячившие за стеклом. Это были два довольных промышленных альпиниста, подвешенных на верёвках. Они ползали вдоль окон, отмывая их до блеска.

Валя с интересом стала за ними наблюдать. Они тоже внимательно разглядывали Валю, лежащую на постели в одном нижнем белье. Альпинисты так красиво смотрелись на фоне зелёного холма у реки, что Вале подумалось: это же два человека-лемура! Такой гибрид водится в этом районе города, потому что на холме выросло слишком много новых домов. В Женеву зверушек завёз, скорее всего, бразилец Лукас с пятого этажа. Беднягам-лемурам ничего не оставалось, кроме как адаптироваться к окружающей среде. Да, и вот же – среди верёвок виднеются два огромных полосатых хвоста, с их помощью полуобезьянки получают конкурентное преимущество для работы альпинистами: им легче держать равновесие.

И тут один из хвостов опустился в ведро с водой и протёр Валино окно.

– Как интересно… Блядь, у меня же нет штор! – вскрикнула Валя, но русского за окном никто не знал.

В ответ протянулось приглушенное стеклом:

– Bonjo-o-o-ur!

Ну, то есть «Валя, с добрым утром!».

Завернувшись в одеяло вместе с айфоном, полуголая Валентино, как Валю называли в общаге, моментально оказалась в ванной. Загорелось время на экране телефона. Ну точно, проспала!

Валя была похожа на авторскую куколку из кукольного магазина: аккуратный пухлый бантик губ, оленьи глаза, тёмные длинные волосы и чрезмерно белая кожа. Ее сознание было еще детским, она все принимала близко к сердцу, часто бывала задумчива и любила рассказывать о своей семье: какая она у нее большая и как ее папа строит для всех новый дом, куда она уже заранее позвала погостить всех университетских друзей, с которыми, казалось, ей было просто необходимо постоянно говорить о любви и то и дело обнимать их, словно ей всего этого сильно недоставало. Окружающим хотелось о ней позаботиться, а ее порой странная манера одеваться означала лишь то, что Валя все еще в поисках себя. При этом от нее исходила изнуряюще манкая притягательность, но сама она этого не осознавала. Сложно точно объяснить, в чем был секрет. Может быть, хотелось разглядеть ее темные глаза, в которых мир отражался всегда волшебным, или не упустить возможность, приветствуя, обнять ее – когда она особенно ласково прижимала к себе. Она была как цветок, который просился в руки, готовый наполнить своим ароматом чей-то дом, способный ради этого даже умереть. Или, может, чувствовалось, что в этой девочке тикал атомный заряд, заложенный рукой ее отца, и никто не знал, в какой момент может произойти взрыв.

Но ядерное содержание и красота были присущи многим девушкам в университете Webster – американском университете со швейцарской аккредитацией, ведь все они были дочерьми отцов, сумевших сколотить колоссальные состояния. Хищничество и пока еще спящий криминальный ум передались им по крови. И хотя большинство их отцов уже давно были женаты во второй раз, их первые избранницы, мамы этих девочек, когда-то были редкими красотками.

Вале скоро должно было исполниться восемнадцать, но она уже оканчивала первый курс, будучи самой юной студенткой во всем университете.

После окончания московской школы у Вали состоялся разговор за ужином с отцом и его показательно чудесной юной женой. На вопрос, где Валя хочет учиться после школы, она четко ответила, что собирается поступать на режиссёрский факультет в Москве, но это означало бы, что придётся остаться под боком у семьи.

– Ой, милая, тебе этого совсем не нужно. Сейчас все хорошие дети из приличных семей едут учиться в Англию… или Швейцарию… – видимо, стараясь изобразить диалект кошачьего, рассказала о своих помыслах Любочка. И наверняка еще ни раз настоятельно повторила отцу Вали это наедине.

Короче, скоро Валю ждал самолет на Женеву. Она была зачислена на специальность «Фотография» в частный университет. Это, конечно, не режиссура, но хоть что-то. Творческая душа девочки как раз и была объяснением ее периодических видений. Но бывают просто «девушки-летяги», и была Валя, которая иногда могла так глубоко замечтаться, что на пару минут отключалась от реальности, зато рядом сразу появлялись лемуры-альпинисты, птеродактили в облаках и говорящие собаки.

Итак, урок фотографии сегодня был безнадёжно пропущен. Но на «адского маркетолога» успеть еще было можно. «Адским» учителя прозвали не только из-за его привычки рассказывать, что он мегабогат, а преподает только от скуки и странного желания поделиться опытом с безнадёжными мажорами. Им, кстати, по причине их почти клинической бездарности, он ни за что не поставит даже оценку «B», но всегда был рад унизить. Странно даже, откуда он находил столько времени на студентов, ведя такой успешный бизнес? Ну и под стать кличке, к университету он подъезжал на красном «хаммере», выпущенном лет десять назад, из которого выходил нервно, ни с кем не здороваясь. Ему буквально недоставало ореола из дыма и рогов, возвышающихся над головой на закатном фоне под песню «I’m a Man» Black Strobe[2].

В общем, было несложно ухудшить заведомо провальную дружбу с учителем, поэтому к нему на пары ходили все, даже самые отбитые нюхачи, в жизни которых кокс смешал дни недели, стерев такие условности, как понедельник или суббота. Какая, в общем, разница?

Чтобы собраться на занятия, Вале было необходимо вернуться в комнату, где за окном болтались альпинисты. Просто супер. Штор не было ни у одного окна в Les Berges, вместо них – серые тканевые жалюзи, которыми можно застелить не то что кровать, а поле.

Вытащив в ванной из корзины с грязным бельём топ с торчащими розовыми перьями, Валя прикрылась им и вернулась в комнату. Она принялась разворачивать жалюзи: долго, не теряя достоинства. За окном медленно исчезали мужики, что-то эмоционально вещая на французском. Не стоит даже переводить.

Шоу закончено, дорогие альпинисты, занавес.

Гардероб Вали в целом походил на склад карнавальных костюмов. Среди них иногда встречались почти неуместные здесь обычные вещи, типа джинсов или черного кардигана. И если из ее шкафа выхватить случайную пару вещей и, не думая, соединить их вместе – впечатление на окружающих можно было произвести сильное.

Сегодня финальный вид Вали походил на наряд бездомного хиппи, случайно нашедшего на тротуаре толстую пачку швейцарских франков, то есть вкус появиться еще не успел, и с любимыми странными шароварами расстаться не было сил, но купить кросс-боди из новой коллекции Chanel всё же удалось. И всё это было надето на весьма милое худенькое создание с детскими чертами лица. Возможно, лишь сумка от изысканного модного дома, опоясывающая цепочкой потомка «детей цветов», оставляла надежду, что это приличный человек, но лучше ей еще надеть тёмные очки. И вот наконец-то Валя открыла дверь в швейцарский город Женеву, на улицах которого цвела весна.

По крыльцу Les Berges буквально ходят трамваи. Они забирают студентов, чтобы отвезти в старый город по мосту через реку. На остановках собираются необычные компании: офисные служащие в недорогих костюмах, страшно несочетающихся с прошлогодними кроссовками, белокурая швейцарка, одной рукой придерживающая велосипед, другой – стряхивающая пепел сигареты, абсолютно сонный арабский юноша, решивший сегодня не умываться, но всё же застегнувший на запястье бриллиантовый Hublot – конечно же, житель Les Berges, и сумасшедшая женщина, разговаривающая сама с собой, – ее от греха подальше сторонятся все. С ними же – абсолютно идеальная нимфа на неприлично высоких для Швейцарии каблуках, мимо нее медленно курсирует шикарный суперкар, а с зелёных холмов за всеми внимательно наблюдают черные вороватые глаза цыган, которые живут на берегу Роны большой семьей и устрашающе гремят украденной тележкой из продуктового магазина Migros.

Ну, и конечно, нельзя забыть швейцарскую бабушку, сканирующую всех со своего балкона. Она не выпускает телефон из рук и готова срочно позвонить в полицию. Причиной для доноса могут стать вовсе не цыгане. С гораздо большим желанием она поведает полицейскому о студенте, неровно припарковавшемся напротив общежития Les Berges, которое считает адским местом в женевской идиллии и люто ненавидит всей душой.

Но, несмотря ни на что, этот город всегда наполнен свежестью. Наверное, из-за этого здесь частенько встретишь кого-нибудь с сигаретой со швейцарским табаком, потягивающего вино в разгар рабочего дня. Однозначно благополучием и красивым видом приятнее наслаждаться с дымящейся сигаретой Philip Morris между пальцев и бокалом белого из местных виноградников. Верится, что всегда прохладный лечебный воздух компенсирует все грешки.

За средней высоты зданиями с блестящими вывесками: Cartier, Chopard, Patek Philippe – со всех сторон видны Альпы. Город похож на чашу, наполненную женевским озером Леман. Оно напоминает гигантскую лагуну, в которую впадает по-горному быстрая Рона.

На водной глади озера качаются белые силуэты: это изящные парусники и гордые лебеди. Высоко в небо бьёт невероятных размеров столб воды – фонтан Jet d’Eau[3], способный своим напором оторвать руку.

Женевские лебеди, кстати, очень наглые. Если они учуют у прохожего еду, могут бежать с требованиями за ним до самой Франции.

Старый город Женевы – крошечный, его обойдешь за полчаса по кругу, но в нем уместились и штаб-квартиры знаменитых ювелирных домов, и страшные мировые секреты в сейфах многочисленных банков; а недалеко от центра расположился «городок, из которого все мужчины будто ушли на войну» – как писала одна популярная писательница из Москвы. Это виллы первых, пробных, жён, отправленных подальше.

Про Швейцарию говорят: здесь природу уважают больше, чем президента, педантично соблюдают законы, хранят невыдуманную демократию и испытывают здоровое чувство национальной гордости, считая иностранцев варварами, которые уничтожат их рай. И швейцарцев можно понять! При этом Женева – самый интернациональный город страны. До той степени, что где-нибудь в Берне или Лугано местные занудно скажут: «Женева уже не та, не называйте отныне этот город швейцарским!» Роковой ошибкой стало вступление Швейцарии в Шенген, ведь в Швейцарии всё было так благополучно, никто не закрывал ни дома, ни машины, ну просто ах какой лакомый кусочек для араба-нелегала из портового французского города Марселя и его друзей! И вот «французские чудеса» постколониальной жизни в виде беженцев, торговцев наркотиками, проституток, воров и насильников стали проникать через границу между Францией и Швейцарией, которая находится прямо посередине аэропорта Женевы.

Хотя к чему самолёты – эмигрировать можно пешком, пройдя между живописных холмов. Конечно, полиция ловит едва прибывших резидентов, но на следующий день, как новая волна из океана, в город приходят другие. При этом, словно противоречивая женщина с синдромом жертвы, Женева стремится приютить как можно больше беженцев, следуя политике ООН и Красного Креста. И как вишенка на торте – частные университеты, набитые чужеродными студентами, с наглым понтом расхаживающими по улицам, испытывают у женевцев последнюю каплю терпения, и даже свежий воздух уже не в силах утешить их.

Сегодня тратить время на трамвай было чревато еще большим опозданием, Валя взяла такси.

Университет находится на окраине города, в районе Bellevue, что переводится как «Красивый вид». Стоимость такси могла показаться немыслимо высокой не только для провинциального российского города, но даже для Москвы (там за эти деньги хотя бы можно было вызвать «майбах» с услужливым водителем, а не терпеть вредного швейцарца на старом «рено»). Хотя в Женеве могло и повезти – вдруг за тобой подкатит новенькая «тесла»? Но повлиять на тип транспорта могли только швейцарские небеса.

Сразу после скрытых за гигантскими заборами загородных вилл и турецкого ларька с круглосуточным кебабом открывал свои стеклянные двери университет. На его долю тоже нашёлся симпатичный зелёный холм, где возвышался каскад корпусов, окружённых лесом. Сердце универа – кафетерий с уличными столиками и гигантское ветвистое дерево, будто сошедшее с экрана из фильма «Сонная Лощина». Дерево – первая любимая модель всех студентов с курса фотографии.

Такси Вали прибыло к университетскому входу. «Ну что ж, с богом», – благословила сама себя Валя, посмотрев на уже припаркованный красный «хаммер».

Глава вторая. Они подожгли Фрэнсиса

– Какой же он мудак. Что у тебя за зачёт, Мусти?

– «C» с минусом, выведенная его ядовитой желчью.

Валя сидела за уличным столиком университетского кафе. Рядом негодовал из-за оценки маркетолога Мустафа – толстый юноша из Сирии и, прикрыв темными очками всегда довольное жизнью лицо, откинулся на спинку стула Алекс – красавчик из Нью-Йорка. Кажется, он загорал.

Валя, насупившись, рассматривала свой тест с жирной буквой D в финале страницы. «Да чтоб ты рухнул с Альп на своем “хаммере”…» Молчаливая злость была готова взорваться молниями из рассерженных глаз.

В кафетерии нельзя было сесть куда тебе захочется. Все столики были поделены между собой как государства, и за нарушения границ ногу чужака могла сожрать сумка Биркин по умопомрачительной цене из кожи кровожадного крокодила. Поэтому, держа кофе в руках, прежде всего нужно было найти своих.

Отдельно друг от друга обитали азиаты, европейцы, русскоговорящие, арабы и стол № 4 – там был микс отовсюду. К азиатам никто не совался, у них обычно происходило нечто странное. Всегда просто одетые европейцы снобливо фыркали в сторону расписанных лейблами русских и украинских див. Те же сидели у леса за большим столом и курили тонкие сигареты. К ним было разрешено подсаживаться: русскоговорящим мальчикам, отобранным по статусу, и арабам. Среди последних выбирать достойных не было нужды, Саудовская Аравия в целом внушала доверие.

Русско-арабская туса с четверга по субботу продолжала отдыхать вместе в самом крутом клубе города – «Ява», Java Club. В вип-секторе, разумеется. Европейцев там почти не было, они зависали на огромных террасах швейцарских друзей в старом городе, и тусовщиков в Java с презрением называли «недавние богачи». В Java у арабов стирался раздел памяти, отвечающий за исламские правила целомудренности, и они весело брызгали шампанским Moet на головы русским подружкам, а потом срывались вместе с ними на автопати, например в Париж. Валю тоже приглашали за русский стол. Дабы не играть с огнем, она иногда соглашалась, но больше ей нравилось сидеть совсем в другом месте.

Это был стол № 4. Здесь не делили по языку: все говорили на английском. За этим столом собиралась самая большая, разношерстная и дружная компания в универе.

Особенно Валя любила Мусти. Он был ей вроде старшего брата. В лаундже она просила его сыграть ей на гитаре, а еще он зачитывал крутые стендапы. Даже было трудно поверить, что в жилах этого простодушного арабского мальчика текла голубая кровь.

Всегда рядом с Валей садился Август. Валя ему очень нравилась, и сама она знала об этом. Он был сыном какого-то страшного человека из Сибири, разбогатевшего на нелегальных делах. О своей семье Август почти ничего не рассказывал, но все относились к его тайнам с уважением и любили его за оригинальный ум и хоть и скрытное, но доброе сердце.

Красавчик Алекс был красавчиком. Будучи американцем, он знал английский лучше всех, поэтому девочки текли по нему не только из-за смазливого личика, но и потому что он всегда умел сказать им что-нибудь этакое. Но это были девочки не четвёртого стола, где Алекса воспринимали просто как «бро», своего в доску, или как «эй, бро, заебал, выходи из образа». Всегда с кайфом можно было поржать вместе с Сельмой – аппетитной бразильянкой с секси-хрипотцой в голосе. Алекс иногда вкрадчиво шептал ей: «Всё неважно… Поехали разъезжать в Рио на кабриолете и попивать коктейльчики. Просто сиди рядом, Сельма, и рассказывай что-нибудь…»

Когда стол № 4 собирался весь целиком, за ним насчитывалось десять человек. И конечно, если Чёрный принц из Нигерии, японка Мария, чья мама прославилась своими романами с якудза, парочка испанских торчков и другие невероятные персонажи собирались вместе, всегда могло случиться что-то невообразимое. Как в тех анекдотах, которые начинаются с фразы: «Заходят они как-то в бар…» И все они жили в Les Berges, но среди всех совершенно необъяснимо Валю завораживала Сэм.

Полное имя Сэм – Саманта Норд. И несмотря на связь с Чили, по происхождению она американка.

Валя перевела взгляд на мрачное дерево, такое старое, что, возможно, вокруг него построили весь университет… Сэм… Сэм… Сэ-э-эм… – шуршали листья под ветром. Вдруг из коры дерева, пенясь, полилась вязкая жёлтая жидкость. Это была текила. Гигантский ствол закачался и стал со скрипом разделяться на две части. Из середины ствола вышла Сэм в рваных джинсах из H&M и с картонным стаканчиком из кафетерия в руках. Она налила текилу в стаканчик и сорвала крупный жёлтый лимон с ветки. «Лимонно-текиловое дерево… как же я раньше этого не замечала», – удивилась Валя.