Когда мы были вместе

КОГДА МЫ БЫЛИ ВМЕСТЕ…

Воспоминания о детстве и юности, которые прошли на Западной Украине.

Давно меня сверлит мысль – написать мемуарные заметки о моей жизни на Западной Украине, куда меня привезли родители в трехлетнем возрасте и откуда я уехал уже взрослым человеком 26 лет отроду. Отца моего, офицера советской армии, направили к новому месту службы в город Стрый Львовской области в 1956 году, где был большой военный аэродром, на котором базировалась дальняя авиация и самолеты ПВО. Городок небольшой, тысяч 40-50, но старинный, основанный в 14 веке. Как раз в те времена, когда перестало существовать Галицко-Волынское княжество, бывшее частью Киевской Руси, и эти исконные русские земли подгребли под себя поляки. Потом были австрийцы, потом снова поляки, а с 39 года «прыйшлы совьеты», как выражалось местное население. Некогда русские люди почти 700 лет вкушали те самые европейские ценности, которые, в конце концов, и сделали Западную Украину оплотом русофобии. Кичась своей европейскостью, галичане всегда были для Европы холопами, которым милостиво было разрешено пристроиться на ее заднем дворе.

За 23 года моей жизни на «западенщине» я много чего повидал, и плохого, и хорошего. Не хочу чернить тамошних людей, но с малолетства я понимал, что между мной, человеком русской культуры, хоть и имеющим какую-то долю украинской крови, и местными, всегда пролегал высокий и практически непреодолимый барьер. И это ощущали почти все русскоязычные люди волей судеб заброшенные в Галичину. Знаю это наверняка, потому что не раз с друзьями рассуждали на эту тему. Вот об этом сосуществовании двух разных миров, вышедших из одной прародины – Киевской Руси и попробую рассказать. Думаю, что в свете последних событий это будет многим интересно. Конечно, я буду давать оценки с позиций человека русского мира, к которому принадлежал тогда и сейчас принадлежу.

Глава 1

А Я-ТО ДРУГОЙ…

Родился я в Нальчике, где училась в пединституте моя мама. А она попала в те края из Задонского района Липецкой области из деревеньки Засновки, в которой сейчас осталось 30 жителей. В Задонске она окончила педучилище и получила распределение на Кавказ. А там в поселке Бабугент был детский дом, где она и работала. Там же жили родители моего отца, переехавшие туда из Казахстана, куда попали во времена Столыпинской реформы. Мама жила у них на квартире. А когда отец, служивший тогда в ГДР, приехал в отпуск к родителям, они и познакомились, после чего на свет появился и я.

Из Германии отца направили в тот самый Стрый. Смутно помню, как ехали в мягком вагоне. Это была моя первая поездка в поезде. В вагоне-ресторане отец купил баночку черной икры, с изображенной на ней осетровой рыбой. И по сей день дизайн этих баночек практически не изменился, вот только купить их почти невозможно из-за дороговизны и резкого сокращения вылова осетровых.

В Стрые, местные, кстати, говорят « в Стрыю», и все русскоговорящие его жители тоже говорили именно так, первые несколько месяцев пришлось жить на квартире в городе, пока не освободилось жилье в военном городке. Вот так я впервые столкнулся с местными людьми. Жили мы недалеко от стадиона «Авангард», который тогда, кажется, только строился. Позже я там занимался легкой атлетикой, там же была станция юных натуралистов. Это была улочка, застроенная частными домами, весьма добротными, что характерно для Западной Украины. Свои дома в советские времена там были всегда лучше, чем в российской глубинке, по той причине, что народ тамошний ловчей в наполнении собственного кармана по сравнению с русаками, которых они называли или кацапами, или москалями. К тому же и политика партии и правительства была такая – поднимать национальные окраины за счет Российской Федерации, которую доили тогда нещадно. Поэтому местным перепадало больше от общего социалистического пирога. Но это ремарки из сегодняшнего дня. А тогда я об этом и думать не мог, а просто жил.

Хозяева были «щирыми украинцами». Глава семейства, дядя Вася, работал пожарным. Его дочь, Оксана, была значительно старше меня и взяла надо мною шефство, вводя в круг местной ребятни.

Тогда-то я и понял, что я какой-то другой. Мои новые друзья говорили не так, вроде как коверкали русский язык. Они же в свою очередь и мне говорили, что я по «иншому розмовляю». Но в целом мы прекрасно понимали друг друга, а я так быстро приспособился к ситуации, что однажды пришел домой и заговорил на мове. Мама была в шоке, испугалась, как бы я родной язык не забыл. Но стоило нам переехать в военный городок, где все разговаривали по-русски, и все мое украинство закончилось.

По рассказам матери, местные относились к нам хорошо. Лишь однажды произошел странный случай. Когда отец был на дежурстве, ночью к нам стал ломиться какой-то пьяный мужик (у хозяев был отдельный вход). Орал, матерился, требовал открыть. Напуганная мама, помня инструкцию военного начальства, что с местными надо всегда быть начеку, так как с бандеровцами было покончено совсем недавно, достала отцовский мелкокалиберный пистолет, который он купил в Германии, и передернула затвор, знала, как. Стрелять, конечно, не пришлось. Дядька угомонился и ушел, оставив на память о себе кучу на крыльце. Вряд ли этот эпизод имел какое-то отношение к нашему москальству.

Глава 2

О ХОРОШИХ И ПЛОХИХ ДЯДЬКАХ

Вскоре мы получили квартиру в так называемых «досовских домах» – домах офицерского состава. Это были двухэтажные домики, построенные пленными немцами, с коммунальными квартирами и удобствами на улице, но зато с газовым отоплением. А улица, на которой мы жили, называлась Грабовецкая, то есть, ведущая в село Грабовцы. По одну ее сторону стояли эти дома, отделенные забором, по другую – множество железнодорожных путей – Стрый большой железнодорожный узел. На той же стороне были и дома, в которых жили работники железной дороги, как правило, украинцы. Мы ходили к ним в так называемый железнодорожный магазин, а они к нам в военторг. Со стороны дороги, где въезжали и выезжали машины, был достаточно серьезный контрольно-пропускной пункт, через который без пропуска не пройдешь. На детей, конечно, пропускной режим не распространялся. На местных жителей – да, если они не работали в каких-то структурах, обслуживающих военных. Но режим этот был весьма либерален. Кто хотел попасть на территорию гарнизона и тем более жилого городка, мог сделать это легко, через дыры в заборе.

А когда мы переехали в отдельную квартиру в микрорайончике из финских домиков, то ни о каком пропускном режиме уже и речи не шло. Рядом с этими домиками находился завод железобетонных конструкций, который выпускал продукцию для военных нужд, в том числе и для ракетных шахт, которых в окрестных лесах было много, столько, сколько надо, чтобы держать в напряжении наших натовских недругов. А до западной границы Советского Союза от Стрыя было километров 250.

Завод отделял от городка дощатый забор, в котором тоже были проделаны дыры, чтобы рабочим ближе было ходить в тот самый железнодорожный магазин.

Ну, какой пацан не мечтает пролезть в заборную дыру, да еще на запретную территорию? Лазали и мы, хотя и побаивались, что получим нагоняй от дядек, как мы называли всех, кто работал на том заводе. А работали там в основном жители близлежащих сел, то есть, украинцы. Большинству было наплевать на нас, но мы, воспитанные правильно военными отцами, знали, что заборы так просто не ставят. Раз стоит, значит, кому попало за него нельзя. Но запретный плод сладок…

Раз я один пролез в дырку и с опаской осматривал запретную территорию. Было мне тогда лет 6 может, 7, в школу еще точно не ходил.

–Ты шо тут робыш? – услышал я злобный голос.

И дядька, одетый в рабочую робу, что придавало ему неряшливый, но оттого еще более грозный вид, схватил меня за рукав. Я перепугался до полусмерти и дрожащим голосом что-то заблеял. Как тот ягненок из басни Крылова перед грозным волком. А он смотрел на меня с ненавистью.

– В тэбэ тато офицер?

–Да, капитан, дяденька, отпустите, я больше не буду.

–Пишов звидцы…

Он отпустил меня, а я тут же юркнул в дыру и услышал, как грохнула по забору доска, подвернувшаяся ему под руку. Но я был уже на своей территории, где чувствовал, что здесь он уже не властен надо мной. Но все равно припустил к дому. И долго не мог отойти от перенесенного потрясения.

Тогда, конечно, подумал, что просто дядька плохой попался. Но сейчас тот случай видится уже в другом свете. Явно я нарвался на того, кто если и не был в лесах, то уж питал симпатию к хлопцам, «що сыдилы в схронах». А тут попался москальский выкормыш. Ну, как не покуражиться в укромном месте в тени забора? А на той-то стороне страшно, там можно и по шапке схлопотать, если кто увидит. КГБ тогда не дремал, тем более на той проблемной территории. И это, думаю, было правильно, хотя, конечно, перегибы были. Куда ж без них в Стране Советов?

Чтобы не прослыть ярым украинофобом приведу другой сюжет, «о хорошем дядьке». Конечно, они были среди местных. Всегда и во все времена, думаю, процент божьего и дьявольского в человеческом обществе примерно одинаков, пусть и окрашен в национальную специфику. Но периодически в каждом народе происходят какие-то умопомрачения, когда дьявольское начинает брать верх, и нация, что называется, идет в разнос. В России это, безусловно, 1917 год, обернувшийся братоубийственной гражданской войной, в Германии – фашизм, ну, а Украина сейчас, соблазненная самостийностью, пустилась во все тяжкие, и с убийственным сладострастием отдается дьяволу. Одумается ли, вырвется ли из жарких удушающих объятий? Вопрос открытый. Не будем углубляться в философские и теологические размышления, а вернемся на землю, где просто живут и нанизывают на спираль истории прожитые дни.

Так вот о «хорошем дядьке».

Купили мне родители велик, «Орленок». Он был мне чуть великоват, и я не доставал до педали, когда она находилась в нижнем положении. Поэтому процесс слезания-залезания был весьма затруднен. Но разве это могло остановить мальчонку, получившего возможность расширить свое жизненное пространство? В город я пока боялся выезжать, а по городку и гарнизону путешествовал смело. И вот еду мимо клуба офицеров и чувствую, что одну ногу заклинило – штанина попала в цепь. А одной ногой прокрутить педаль-то не могу… Велик едет все медленнее, и скорое падение неминуемо. И вдруг чья-то сильная рука хватает велосипед за багажник: «Спокийно, спокийно, зараз зупынымся…»

Остановились. Оказывается, это киномеханик из клуба. Он тоже был на велосипеде. Кстати, для местных велосипед, ровер на галицийском диалекте, был в те времена первейшей вещью, когда своих машин почти не было, а автобусы ходили плохо. Вот и он возил на багажнике металлический ящик, в который складывал кинопленку.

Помог высвободить закусанную штанину.

–Ты робы, як я, – и показал на свои брюки, прихваченные прищепкой, чтоб не болтались при езде.

С тех пор прошло больше 60 лет. А я помню этого хорошего дядьку.

Глава 3

БАБУШКА

С нами в Стрый приехала мамина мама, то есть, моя бабушка, Калинина Анна Ефимовна. Она прожила всю жизнь в той самой Засновке, о которой я говорил в начале повествования. Муж ее, мой дедушка, Василий Максимович, пропал без вести под Харьковом в 1943 году. В начале 50-х годов все четверо ее детей разъехались по городам. А ей, с выбитой коленной чашечкой, одной как жить в деревеньке? На тяжелых работах хроменькой уже не сдюжить, а пенсия ей за мужа не полагалась, так как пропавший без вести не считался погибшим за Родину. Вот мама и взяла ее к себе, чтоб за внуком присматривала да по дому помогала.

Родилась бабушка при царе в 1904 году. Рассказывала мне, что плакала, когда свергли государя, потому что ничего плохого он ни ей, ни ее близким не сделал. Ведь помазанник Божий, а с ним так жестоко поступили. А в Бога бабушка Нюра верила, хотя и не выпячивала свои религиозные чувства. Дочь – учительница, зять – офицер, им положено быть атеистами, ну, а ей, стало быть, надо подстраиваться под ситуацию.

Но меня она втихаря покрестила еще в Нальчике, а потом и маме призналась в этом. Особо о Боге она со мной не говорила. Только однажды позвала на кухню, открыла ящик стола, приподняла подстеленную клееночку:

–Смотри, что у меня есть!

А там Иисус Христос, иконка простенькая на картонке.

–Это Боженька…

А когда я был уже школьником, она мне как-то сказала:

–Вот ты, Сережка, говоришь, что Бога нет. А я недавчик белье гладила, да так устала, что никаких сил нет. И говорю про себя: « Помоги мне, Царица Небесная». И вдруг мне так легко стало…

Я ей тогда ничего не сказал, а вот запомнил на всю жизнь.

И еще я помню, что стою с ней в церкви. Мне лет пять, не больше. Людей много. На колени встают, крестятся. Я озираюсь по сторонам. А вокруг красота неописуемая! Как будто все вокруг из золота, да еще и залито солнечным светом, что для пасмурного дождливого Стрыя большая редкость. Так и осталось на всю жизнь это ощущения света, тепла и радости в детской душе.

А кто же были те молящиеся? Да, украинцы, конечно, русских, наверное, на той службе по пальцам можно было перечесть. Но все молились одному и тому же Богу и Сыну Его. Это и было тем общим объединяющим началом, на котором и можно было строить взаимопонимание между ними и нами.

Позже, будучи уже школьником, я зашел в католический костел, что возвышался готической громадой в центре Стрыя. Вышел оттуда с совершенно другим настроением, подавленный даже запуганный. Хоть мне вокруг все говорили, что Бога нет, и я, в конце концов, в это уверовал на долгие годы, опомнившись только уже в зрелом возрасте, но тогда в глубинах незрелой души затаилось такое чувство. Если Он есть, то в русской интерпретации Он добрый, поднимающий тебя в эту солнечно-золотую высь, чтобы ты, напитавшись этого благодатного света, стал лучше. А тот, которому поклоняются в вонзающихся в небо готических храмах, наверное, тоже справедливый, всевидящий, но суровый, даже злой, давящий тебя за грехи твои.

А галичане, они, в какую сторону ветер дунет, к тому краю и прибиваются. Были православными, да соблазнились на папские посулы, став униатами. То есть, по форме вроде как православные, да с католической начинкой. При «советах» их опять в православие вернули, так как церковь ту, униатскую, прикрыли за пособничество фашистам да бандеровцам. Когда с бабушкой мы в храме стояли, он православный был, потому и взаимопонимание там можно было найти. А теперь он опять греко-католический. Может, в этом метании и есть суть галицийского характера, расползшегося по всей Украйне и сделавшего из нее то, что мы имеем несчастье лицезреть?

Но вернемся к бабушке. Каково было ей, у которой в роду одни Иваны да Марьи, оказаться в этом чужом и даже чуждом ей крае? Конечно, русскоговорящий городок смягчал ситуацию, но она и в город выходила, в ту же церковь, на рынок, даже торговала на барахолке отрезами, да офицерскими сапогами, что выдавались отцу и оставались неиспользованными.

Помню, как рассказывала мне, что поругалась с одной торговкой, которая всучила ей что-то не очень свежее.

–Я ей говорю, ты верующая? И я верующая. Как же ты тогда не боишься обманывать людей?

Чем кончился конфликт, не помню. Но, ругаясь, они понимали ж друг друга. Одна на русском языке, другая на местном украинском. Так она и с другими местными тетками потом общалась, но уже по-хорошему.

Их много приходило в городок из соседних сел. Договаривались с офицерскими женами и носили молоко. А еще собирали лушпайки – овощные очистки, чтоб свою скотину кормить. И нам тоже молоко носили и лушпайки у нас брали, и очень даже неплохо общались с бабушкой. На том основании, что они – верующие люди. А перед Рождеством или Пасхой приносили гостинцы – очень вкусную выпечку, которую называли общим словом – тистэчки.

–Зи святом, пани Аня!

Думала ли бабушка, что на склоне лет станет пани? Но так там ко всем обращались, по привычке, идущей от польских времен, как говорили местные, «с за Польши»

А в 61 год бабушка заболела острым лейкозом и сгорела за пару месяцев. Умерла во Львове в гематологическом центре, что на улице Пекарской. Я по ней потом частенько проходил мимо того центра, когда учился во Львове в университете, и бабушку Аню вспоминал.

Похоронили ее на кладбище в Стрые среди нерусских могил. За всю свою жизнь я раз пять бывал в местах своей молодости. Ходил и к бабушке на могилку. Подчищу, подправлю слегка, помолюсь, как умею. Но теперь уже все: дорога туда закрыта.

Глава 4

УКРАИНСКИЙ МЫ УЧИЛИ

В Стрые было десять школ. Четыре русских, шесть украинских. Примерно таким и был национальный состав города. За счет военных русскоговорящих людей в городе было достаточно много. Я, понятное дело, учился в русской школе, которая находилась на той самой Грабовецкой улице, за пределами военного городка. Но довольно близко к нему, поэтому в ней училось большинство офицерских детей, да и половина учителей были женами офицеров.

Со второго класса мы учили украинский язык и литературу. Те ребята, кто приехал в Стрый в более старших классах, от украинского, по заявлению родителей, могли быть освобождены. Но процентов 80 детей украинский учили.

Ничего в этом плохого не вижу. Раз живешь в республике, знать ее язык надо. Да и польза в том большая для общего развития. Знание языка дает возможность лучше понять душу народа. Вот и я могу сказать, что неплохо познал внутреннюю суть западных украинцев. И если уж высказываю о них какие-то отрицательные суждения, то имею на то достаточно оснований, как говорится, не хаю огульно, а со знанием дела. Но и хорошее я могу видеть лучше других, не знающих языка и тем более диалекта. А хорошее, конечно, есть, надеюсь, я его тоже не обойду стороной.

Украинский язык и литературу у нас преподавала Алла Андреевна Гутникевич. Не уверен, что она «западенка», скорее всего – восточница. Говорила на хорошем литературном украинском языке, кстати, и по-русски, общаясь с коллегами и учениками вне уроков мовы, говорила без малейшего акцента. Другими словами, была она достаточно грамотным педагогом, но требовательна до жути, я бы даже сказал – злая. Мы все очень боялись ее. На уроках украинского языка и литературы была идеальная дисциплина. Даже второгодники, записные школьные хулиганы, побаивались ее, а она умела находить с ними общий язык.

Помню, классе в пятом или шестом, на уроке литературы, Алла Андреевна спросила одну отличницу, другую. Общий вердикт: «Сидай! Два!» Она бросала на класс гневные взоры, а в голосе ее звучал металл, не предвещавший нам ничего хорошего. Тишина была мертвая, все прижухли, втянув головы в плечи. Палец ее скользил по журналу: «Пидэ видповидаты…»

И выбор пал на меня. Выхожу к доске, руки, ноги дрожат. Что-то блею дрожащим голоском. Вроде все сказал, что мог, замолчал, ожидая гневной тирады. В классе повисла мучительная тишина. И вдруг:

–Чудово! Чудово! Пьять з плюсом…

Гора упала с плеч. Счастье-то какое – угодить Алле Андреевне!

Благодаря такой ее требовательности, многие из нас неплохо знали предмет. У меня по языку была твердая четверка, по литературе – пятерка. Сочинения, кстати, я писал не очень хорошо. Как-то не лежала душа откровенничать на неродном языке. Более глубоких познаний в украинской языке и литературе я после Аллы Андреевны не приобрел. В другой школе, в девятом, десятом классах, учительница была менее требовательна, и мы в массе, что называется, забили на украинский. Даже в университете, учась на русской филологии, я к украинскому относился пренебрежительно, на отвали. Лишь бы на степуху эти оценки не повлияли, то есть, на четверку приходилось вытягивать.

Ну, что сказать по поводу украинских письменников? Не впечатлился я ими. Никто в душу не запал. Может, для украинского сердца и милы имена Тараса Шевченко, Леси Украинки, чистых галичан Ивана Франко, Василя Стефаника и других, для меня, если спроецировать на русскую литературу, то это уровень писателей второго эшелона, типа Решетникова, Писемского, Гаршина, Помяловского, и то, может, не дотягивают.

Особо о Шевченко. Белинский, кстати, весьма скромно оценивал его талант. Думаю, что Тарас Григорьевич все же талантлив, но не велик. Не выше нашего Сурикова, Никитина. А вот с нравственной точки зрения вообще не лучший тип. Будучи крепостным пана Энгельгардта, который, кстати, увидел у своего холопа художественный талант и способствовал его развитию, юный Тарас попал в Петербург. Там, благодаря тому же барину, на него обратили внимание Брюллов и Жуковский. Они предложили Энгельгардту выкупить у него Шевченко. В качестве платы Брюллов написал портрет Жуковского, который разыграли в лотерею. Его выиграла царская семья, сознательно заплатившая хороший взнос. Вместо благодарности, свободный художник написал похабный стишок в адрес царицы, за что и был сослан в солдаты, якобы с запретом писать и рисовать. Но на деле Шевченко и писал, и рисовал, благодаря офицерам, которые позволяли многое талантливому рекруту. Он был вхож в офицерское собрание, где запросто с ними общался, выпивал на равных. А когда же отслужил положенное и всецело отдался литературному творчеству, написал поэму «Катерина», в которой русские офицеры представлены не в лучшем свете как растлители украинских дивчин. «Кохайтеся, чернобриви, тай не з москалями», – призывает Кобзарь.

Могут мне возразить, что эта оценка конкретного героя, «плохого москаля». Но осадочек остался. И по всему творчеству Шевченко разбросаны эти нелестные эпитеты в адрес русских. Типичная неблагодарность, и типичная не только для Кобзаря, но для украинства в целом. Увы, это характерная черта народа, которую мы можем лицезреть сегодня в полном объеме и потому можно считать ее национальной особенностью украинцев. Одна знакомая москвичка в свете нынешних передряг называет украинцев «детьми Мазепы». Пожалуй, справедливо.

Глава 5

А КТО СПРАВЖНИЙ УКРАИНЕЦ?

Раз уж завел я речь об украинской литературе, наверное, уместно будет поговорить и о языке. На Западной Украине он заметно отличался от языка, на котором говорили на востоке республики. Обилие польских даже немецких слов – характерная черта западно-украинского диалекта. Оно и понятно, 700 лет иноземного влияния не прошли даром.

Я сказал выше, что Алла Андреевна говорила на хорошем литературном украинском языке. Но само понятие – литературный язык для украинского, наверное, натяжка. На западе он полонизирован, на востоке русифицирован, поэтому даже интеллигенция, считающая себя национальной, не знает, что это такое – литературный язык. Он вообще, на мой взгляд, искусственен и мало употребим в быту.

Тем не менее, я очень хорошо разговаривал на мове, особенно после того, как стал студентом Львовского университета имени Ивана Франко, так как основная масса студентов разговаривала на украинском, да и процентов 70 преподавателей тоже читали лекции по- украински.

Языковая политика тогда в университете была весьма либеральной. Понятно, что на уроках русского языка и литературы надо было говорить по-русски, а на украинских по-украински. А в остальном полная свобода. Если преподавателю удобней было читать лекции на русском – пожалуйста, и наоборот. И студенты отвечали на семинарах и экзаменах так, как им было удобней. Полная демократия. Это было очень разумно. Ничего подобного сегодня на Украине нет. Ни в Стрые, ни во Львове не осталось ни одной русской школы, хотя русские люди там живут и сегодня. Но русский язык изгнан из официального употребления полностью, став языком кухонь.

Если раньше западенцы жаловались на то, что их мову давит русский язык, то сегодня давить некому, а язык, который считается литературным, стал каким-то тяжеловесным, еще более искусственным, чем во времена советов. Сужу об этом по моему последнему посещению Украины в 2007 году. Купил на одном из развалов во Львове сувенир, а к нему прилагалась аннотация. Еле понял, что там написано. Это я-то, который знал почти все тонкости львовского диалекта, и которого щири украинцы могли раскусить как москаля только после длительного общения, и то не всегда. А тут такое наворочено! Думаю, что и большинство украинцев так не говорят в быту. Типичный пример умничанья и выпендривания на почве национального самоутверждения.

В этой связи вспомнился эпизод из студенческой молодости. Зашли с друзьями выпить львовского пива в один из баров. Кстати, пиво во Львове отличное. А потом пришлось сходить в туалет. Пока делал свои дела, шмыгал носом. Стоящий рядом и делавший то же самое любитель пива с признаками интеллигентности на лице вдруг спрашивает меня:

–Що, нэжить?

Я не понял и потому переспросил,

–Що вы кажэтэ?

–Нэжить, кажу. Насморк?

–Так, – отвечаю.

–Да, навить у Львови тяжко зустриты справжнёго украинця. Насморк – цэ по-росийски.