Осенний полонез. Сборник рассказов. Лирика, драма, ирония, юмор

Санька высился над своими предками молодым тополем и слегка покачивал мощными плечами. Его лицо, как зеркало, отражало весь ход застолья. Оно, румяное от волнения и выпитого, то хмурилось, кривилось, то сияло довольством и благодушием, то укрывалось грустью. В голове мысли отсутствовали, угнетённые нахлынувшими чувствами. До вечера ещё оставалось время, но он уже маялся ощущениями предстоящей встречи со своей подружкой Меланьей. И хотя серьёзного у них ничего не случилось… как будто, но грусть от предстоящей разлуки усиливалась. Не помогали и подспудные грешные мечтанья, которые перед отъездом всё настойчивее лезли в голову, о красивых городских девчатах.

Наконец солнце спряталось, и, чтобы не прерывать торжества, отец зажёг большой фонарь, в своё время “конфискованный” с крыши молочной фермы. Улучив момент, когда дед Мотя с тётей Александрой лихо выплясывали под удалую “Коробушку”, а им помогал криком (песней это трудно было назвать), держась за плечо отца, дядя Анисим, Санька вылез из-за стола и через огород направился к дому Меланьи.

Они встречались возле куста ракиты, который наклонился веточками к позеленевшей воде деревенского ставка и словно пытался помыть запылённые листики и заодно утолить жажду. Такие ощущения всегда возникало У Саньки в этом месте и ему было жаль, что вода, высыхая, удалялась от несчастного куста и словно дразнила его.

Фигурку Меланьи увидел издалека, хотя сумерки загустели, а луна подмигивала косым глазом где-то на краю небосвода. Девушка серой тенью выделялась на поваленном стволе ольхи и, вскинув голову, смотрела на звёзды. Небесный свет отражался в её глазах колдовскими искорками и казался неземным.

Как всегда, парень незаметно подкрался сзади и осторожно, чтобы не напугать, обнял девушку. Его руки и дыхание она узнала бы из сотен, поэтому не стушевалась, а только для приличия вскрикнула. Потом были поцелуи, разговоры шёпотом, неумелые ласки, клятвы и обещания… Всё было как всегда, но Санька чувствовал, что он уже не здесь, а там, в новой городской жизни. Иногда даже казалось, что он ласкает не Меланью, а какую-то другую, чужую девушку. Такие же чувства одолевали и подружку, когда Санька уж очень грубо впивался в её губы, до боли сжимал груди и беззастенчиво ощупывал всё тело. И она не устояла…

– Ты… того… не кручинься шибко. Я… одну не оставлю… ежели чего… – виновато пряча помутневшие глаза, обнадёживал Санька притихшую Меланью, в глубине души надеясь, что происшедшее останется без последствий.

Отряхнув брюки, поправив рубашку, он вдруг почувствовал, что лирическое, нежное настроение улетучилось и вновь захотелось к столу. Расстались натянуто, не как обычно. Прощальный поцелуй был скорее данью привычке, чем необходимостью. Но девушка, блестя невольной слезой, пыталась верить другу, а тот уже был далеко…

К своим двадцати годам Санька, конечно, бывал в городе, и не раз. Поэтому высотные дома, масса снующих людей, автомобилей; бьющий в уши шум, гам; разъедающая глаза пыль и гарь его особенно не смутили.

Поселился у дальней родственницы тёти Клавы, которая жила на окраине в частном доме с мужем, дядей Геной. Детей они не имели. Тётя работала кондуктором трамвая, а дядя – таксистом. Смурому выделили отдельную комнату, проинструктировали о порядках в доме, показали, где кухня, ванная и туалет. Разъяснили, как пользоваться благами цивилизации, а также ключами и замками. С тех пор Санька своих благодетелей почти не видел бодрствующими, так как семейная пара всегда отсыпалась. Оставалось только догадываться, когда тётя успевала готовить завтраки и ужины (понятие “обед” отсутствовало в принципе), а дядя находил время всё это потреблять.

Представленный самому себе, Санька занялся поисками работы, как главного, ради чего оставил родимое гнездо. В этот важный момент страна переживала пик массового психоза, вызванного нахлынувшей свободой, экономической, политической, сексуальной и другой! Почему-то многим до коликов в некоторых местах организма захотелось торговать. Впрочем, дело было не в коликах, а в наступившем развале неэкономной экономики. Рынки, маленькие и большие, стихийные и организованные, заполонили все перекрёстки, скверы, площади, остановки общественного транспорта и иные людные места вместе с неистребимой амброзией, которая, поддавшись людскому сумасшествию, неимоверно разрослась, сделав аллергию популярной болезнью. Хотя, ради справедливости, нужно отметить, что аллергеном было не только въедливое растение, но и многие деяния нового государства.

Уже при первом вояже по городу, Саньке бросилась в глаза типичная рыночная сценка: два небритых “молодца” – как правило, один долговязый и полностью лысый, другой щуплый, наполовину лысый – неспешно обходили ряды и собирали с торговцев… деньги. Поначалу Сашка подумал, что это работники рынка выполняют свои профессиональные обязанности.

Но не успели небритые парни закончить свой обход, как появилась разукрашенная пышная блондинка в белом халате и повторила ту же процедуру с небольшой разницей: в обмен на деньги выдавала какую-то затёртую бумажку. Причём делала это строго, небрежно и с таким важным видом, что у торгующих людей вопросов не возникало. Нет, попытался один дородный селянин в чём-то усомниться, но блондинка так на него посмотрела, что мужик замолчал и потом долго не мог прийти в себя.

Почесав затылок, передёрнув плечами, Санька вспомнил разговоры про рэкет. Действо, связанное с этим мудрёным заокеанским словом, в деревне казались чем-то нереальным, далёким, выдуманным в полупьяной беседе. И вот те на! Всё очень реально! “Зарабатывают на пустом месте не горбатясь! – то ли восхищённо, то ли со злостью подумал Смурый. – Это тебе не земельку пахать и скородить. Ну и ухари…”

Деталей рэкетирского “бизнеса” Санька, ввиду своей крестьянской безграмотности в вопросах криминала, не знал. Мысль про непыльный заработок повертелась в лобной части и на время улетучилась. А тут и работа подвернулась – грузчиком в ларьке, расположенном недалеко от рынка. Таскать тяжести для Саньки было делом привычным, поэтому он легко влился в реденький коллектив малого торгового предприятия.

Очевидно, есть на свете бесовская сила! Только так можно объяснить неожиданный, даже для самого Саньки, поступок.

Сухощавого старика с весёлым взглядом, бойко торгующего плодами садов и огородов, Смурый приметил давно. Дед сидел на стульчике, обставленном корзинами, накрытыми расшитыми полотенцами, недалеко от входа и постоянно собирал вокруг себя очередь. Соседи по рынку хмурились, глухо роптали, но дедок им виновато улыбался и только разводил руками: мол, что я могу сделать, ежели людям нравится мой продукт.

Об этого торгаша Санька всегда спотыкался, заходя на рынок полюбопытствовать. Чертыхнувшись, он мысленно ругался: “Чёртов сучок! Умостился прямо на входе, будто лучше других. Деньгу лопатой загребает, куда ему, старому, столько, и рэкетиров не боится… Или они ещё не добрались сюда?…”

Последняя мысль оказалась решающей. Смурый чаще стал заглядывать на рынок с утра и высматривать небритых рыцарей удачи. Но они не появлялись. Дородная молодица в белом, без единого пятнышка, халате строго в девять часов делала свой традиционный обход, а “тех” не наблюдалось.

“Знать ещё не охватили! – радостно подумал Санька, почувствовав незнакомый доселе азарт и слабую дрожь в левой коленке (ею в детстве стукнулся о жердину забора, когда с деревенскими дружками давали дёру после “чистки” колхозного сада). – А свято место пусто не должно быть, потому как разводятся всякие… – тут он нехорошим словом помянул деда-торгаша.

Откладывать в долгий ящик не стал и, отпросившись с работы, с утра прибыл на “свой” рынок! Для маскировки одел тёмные очки, затёртые джинсы и такую же куртку. Чтобы не отставать от рэкетирской моды, бриться не стал. В общем, вид у бывшего селянина получился грозный, учитывая габариты детины ростом под метр девяносто.

День обещался быть ясным: по небу плыли редкие пятнышки облаков, небесная голубизна приятно ласкала взор, а ветерок лишь слегка трепал листья деревьев и волосы парня. Санька глубоко вздохнул, поправил завивающийся чуб и смело вошёл в рынок…

Большинство торговцев уже приготовились к работе, в их числе и дедок. Он с приветливым видом сидел на стульчике рядом с огромными корзинами, из которых заманчиво выглядывали яблоки сорта “Белого налива” и мичуринские груши внушительных размеров. Несмотря на ранний час, торговля шла бойко. Улучив момент, когда старичок, отоварив женщину с ребёнком, положил денежки в затёртый кошелёк и весело оглянулся, Смурый твёрдой походкой подошёл к выбранному объекту своего нового дела.

– Славно торгуете, дедуля! – как можно развязнее начал Санька, резво наклонился, взял яблоко побольше и демонстративно нахально впился в него белоснежными зубами (парень никогда не курил).

Старик слегка передёрнулся, потускнел, но тут же приободрился, привычно заулыбался и весело сказал:

– Продукт свежий, вкусный, только что с веточки! Приобретайте, пожалуйста!

Дальше Санька повёл себя так, что никто бы в деревне не поверил, что это тот увалень, который кошек защищал и, несмотря на силу, кабанчика или там козочку, даже курочку, не мог подрезать. А причина такого перевоплощения заключалось в генах. Если покопаться в предках Смурого, то можно найти, как в конце девятнадцатого века, когда рухнуло крепостное право, прапрадед Мефодий занимался лихим промыслом, а именно: днём побирался возле церкви, а ночью разбойничал!

Земляки-селяне и не подозревали о таком перевоплощении внешне спокойного здоровяка. Началось с того, что Мефодий неожиданно отделился от отца, выстроил скромный домик на окраине и основательно занялся хозяйством… один. Жениться не спешил.

Вскоре на паперти уездной церкви появился лохматый, с огромной бородой, в равном солдатском мундире, безрукий, одноглазый калека. Он замыкал разнородный строй убогих людей и отличался тем, что, опустив голову перед потёртой фуражкой, неистово, не прерываясь ни на секунду, молился, отбивая глубокие поклоны. В то время как другие, обиженные богом, при появлении прихожан гнусавили на разные лады, соревнуясь в жалостливости: – Подайте Христа ради несчастному калеке! – изувеченный солдат таинственным шёпотом воздавал хвалу Господу. На верующих людей вид преданного Богу несчастного вояки действовал покрепче плаксивых причитаний, и они не скупились. Конкуренты-страдальцы косо поглядывали на солдата, на его доверху набитую денежными знаками, бумажными и металлическими, фуражку и пылали ненавистью. Пытались как-то его побить, но только себе в убыток. Однорукий оказался с “протезной” второй рукой и лихо расправился с обидчиками. Затаив злобу, они притихли…

В то же время на дороге, проходящей через лес и соединяющей два уездных городка с губернским центром, в вечернее время и лихую непогоду стали шалить разбойники. Позже выяснилось, что лиходеев было двое, причём, один из них малолетний. Почтовые тройки, купеческие обозы, даже государевы чиновники разного ранга и звания обирались до нитки. Разбойники действовали умело, не повторяясь и постоянно меняя места нападений на длинной лесной дороге. Злодеи так обнаглели, так озаботили власть, что на их поимку в помощь местному уряднику выделили роту солдат.

Пока происходили эти события, Мефодий женился на безродной сироте Нюрке и стал богатеть: построил новый, из столетнего дуба, дом, приобрёл скотину, прикупил землицы… Собирался построить кабак в уезде, но неожиданно приболел…

Болезнь пришлась на момент, когда солдаты с урядником выследили разбойников и должны были их повязать. Однако злодеи ускользнули. С тех пор разбои прекратились. Ходили слухи, что главаря подстрелили. Исчез и калека-солдат, вызвав вздох облегчения у нищих на паперти.

А Мефодий быстро оправился и стал крепким хозяином в уезде, положив начало новой ветви рода Смуровых.

– У вас не только товар хороший, но и место соответствует…

– Ну, рано встаю и прихожу первым! – забегал дед глазами и тут же заторопился: – Так вам чего и сколько отвесить. Беру не дорого…

Пока Санька лихорадочно соображал, как доходчивее объяснить старику, что надобно делится своими доходами, получил толчок в бок:

– Молодой человек! Вы или отоваривайтесь, или отходите, не создавайте очередь!

Смурый возмущённо обернулся – за ним уже стояли три человека во главе с маленькой, толстенькой бабёнкой, явно скандального типа поведения. Заметив нерешительность в глазах парня, скандалистка вознамерилась его оттиснуть. Это движение подтолкнуло Саньку к решительным действиям. Он наклонился под прямым углом к уху женщины и со зверским выражением что-то ей прошептал. У скандалистки отвисла челюсть, она испуганно оглянулась и проворно исчезла, а за ней и остальные: они успели разглядеть “боевой” наряд Саньки и сообразить, что к чему.

Воодушевлённый маленькой победой, Смурый приободрился, близко придвинул лицо к носу деда и прошипел:

– Ты мне дурочку не горбать, а выкладывай мани, если хочешь…

– Так бы и сказали! – не дал закончить фразу дед. – У меня, извиняюсь, по старости глаза плохие… не всегда и знакомых угадываю… не то что…

Старик произносил эти слова, не поднимая глаз, будто стыдился чего-то, и торопливо отсчитывал деньги. Не глядя на новоиспечённого рэкетира, протянул бумажки и снова принял деловой вид.

Естественно, соседи по торговле наблюдали за этим наглым, но привычным разбоем среди бела дня, и уже готовили свои кровные. Так что дальнейший сбор дани пошёл гладко и закончился быстро. К концу Санька чувствовал себя настолько уверенно, что выходил с базара гордой, твёрдой походкой. Народ провожал его взглядами, которые в античных мифах описывались как сверкающие молнии, испепеляющие врагов дотла!

По дороге в кафе, которое он давно приметил и назначил для обмывания удачи, мысленно подсчитывал выручку – получилось недурно. Более того – превосходно! Столько ему не заработать грузчиком и за неделю. Настроение у парня настолько поднялось, что он решил повременить с кафе, а зашёл в киоск объявить, что увольняется по собственному желанию. Хозяин, худой чёрный армянин, осмотрев Смурого с ног до головы, только недовольно хмыкнул и ничего не сказал. Лишь продавщица Аня выразила озабоченность: до появления нового грузчика ей придётся самой таскать товар.

Вечер выдался всем необычный: было в меру тепло, щебетали птички, весело светили вечерние фонари, играла музыка, и народ выглядел благожелательным и праздничным. Так, во всяком случае, казалось Саньке в компании разбитных девиц, с которыми он решил отметить свой успех. Где-то в глубине души он чувствовал: не всё тут ладно. Например, не мешало бы завести напарника или напарников, да и с дирекцией рынка надо бы согласовать… И вообще, дедок-то тоже деревенский… Но лёгкость, с которой собрал деньги, ощущение собственной силы и перспектив на будущее брали своё и отбрасывали всякие сомнения.

Веселье с пивом и водкой лились рекой. Смурый бравировал: не стесняясь целовался с подружками, брался за любые части их тел и иногда отмечал, что слишком доступное, всё же не такое приятное, как запретное. Воспоминанья о Мелание проскочили на мгновенье и улетучились. Голова туманилась, язык заплетался, руки и ноги действовали всё неувереннее…

Очнулся на траве среди деревьев. Косые лучи утреннего солнца и лёгкая роса на траве не обрадовали. Голова казалось надутым шаром, от чего болела и грозилась лопнуть. В рот словно налили столярного клея, поэтому губы размыкались с трудом, а шершавый язык не ворочался. Мучила жажда. Кое-как усевшись, рассмотрел себя и местность, в которой очутился. На заднице обнаружил полуспущенные трусы. Джинсы с вывернутыми карманами валялись рядом. Вокруг шумели деревья, сквозь них вдалеке просматривалось шоссе, по которому сновали автомобили.

“Отметил…”, – стискивая ладонями пульсирующие виски, горестно подумал Санька. Недомогание физическое постепенно стало переходить в душевное раскаяние. “Правильно говорил дядя Анисим: как деньги достаются, так и улетучиваются!” – кольнуло в лобной части. Долго ещё сидел Смурый на траве, облизывая высохшие губы и укоризненно обдумывая происшедшее. Уже и солнце поднялось, и ветерок поутих. Наконец парень поднялся, надел джинсы, потряс головой и с видом человека, принявшего важное решение, направился к шоссе.

Посадка, в которой очутился, находилась в черте города, поэтому добрался к рынку скоро, проехав “зайцем” на трамвае. Однако пошёл не на рынок, а в ларёк. Продавщица Аня готовилась к рабочему дню и ждала машину с товаром. Появление Саньки, его желание вернуться на работу восприняла с энтузиазмом. Вскоре появился и хозяин, косо с ухмылкой осмотрел работничка и молча кивнул головой в сторону приехавшей машины. Смурый попросил воды, с жадностью выпил полную бутылку и энергично принялся за разгрузку. Очень скоро забыл про больную голову и работал так, будто делал любимое дело или “пахал” на собственном поле.

Прошла неделя…

Утро в тот день выдалось пасмурным. Чёрные клочки туч обгоняли более высокие белые облака, увеличивались количественно и предвещали дождь. Ветер злился и резкими порывами бросался на людей пылью и мусором. Однако рынок жил своей обычной жизнью, не обращая никакого внимания на изменения в погоде.

Смурый проворно проскочил входные ворота и уткнулся в людей, окруживших неутомимого деда-торгаша. Соседи старика сразу приметили новоявленного рэкетира и насторожились. Вскоре и дед, обслуживая покупателей, краем глаза увидел Саньку. Виду не подал. Только в глазах проскочила искорка, скорее злорадная. Сам же парень излучал решимость и одухотворённость, которая бывает у людей, задумавших благое дело. “Раздам деньги и сниму с себя эту тяготу!” – возвышенно думал Смурый, поглаживая карман, набитый заработанными за неделю деньгами.

Толчок в спину оторвал его от радушных размышлений:

– Отойдём-ка, кореш, в сторонку: базар есть!

Санька оглянулся и собрался возмутиться, но оторопел – его толкал дедина метра два ростом, а рядом стоял тип чуть пониже, но с лицом и комплекцией очеловеченной горной африканской гориллы. Как загипнотизированный, Санька оставил очередь и пошёл, сопровождаемый гориллоподобными. В голове завертелись мысли о бандитской конкуренции, о том, что кто-то положил лапу на “его” рынок и теперь будет выяснять отношения. “Да пусть забирают! – успокаиваясь, думал Санька. – Такое безобразие не по мне. Вернуться бы к земле…”

Они зашли в тупик, который образовывал с одной стороны высокий забор, а с другой – торцевая глухая стена жилого дома. Впереди высилась куча строительного мусора далеко не первой свежести. В нос Смурого ударил смрад, а сверху упала случайная капля дождя. Он шмыгнул носом, развернулся и собрался первым начать разговор, но его опередил хриплый бас:

– Так ты залётный или беспредельщик, или наглый лох? Порядков не знаешь, чё ли?

Из сказанного Санька понял только последнее. Он собрался даже извиниться, сослаться на неопытность и предложить спокойное обсуждение спорного вопроса, но не успел – удар в пах, а потом по голове, уложил неслабого селянина на землю. Пока он, согнувшись дугой, хватал воздух и прояснял взгляд и мысли, горилла продолжал наставлять:

– Завтра, на этом же месте, с тебя штука баксов! Если замылишься – из-под земли достанем и ноги повыдёргиваем! Принесёшь бабки, тогда поговорим предметнее… – в этом месте горилла, поддержанный напарником, хохотнул и продолжил миролюбивее: – Может, и на работу возьмём.

Ткнув поочерёдно в бок Смурого ногами, смачно сплюнув, умеренно ругнувшись, “животные” удалились.

Совсем потемнело, и пошёл мелкий дождь. Санька кряхтя поднялся и посмотрел на пасмурное небо. Струйки дождя стекали по щекам и почему-то успокаивали. “Ну и отлично! – думал он кривясь. – Теперь уж точно всё решилось. Баксов вам?… Дулю с маком!” Санька злорадно ухмыльнулся, отряхнул воду с волос, ощупал карман с деньгами и энергично направился в сторону рынка.

Такого торгующий народ не видел до этого, и не надеялся увидеть в будущем! Санька решительно влез вне очереди, которая, игнорируя дождь, настойчиво тянулась к деду. Молодая женщина с цветастым зонтиком, как раз подставила сумку для яблок. Она удивлённо глянула на нахала, но ничего не сказала, только твёрже сжала губы и приготовилась терпеливо ждать. Дед, увидев знакомое, неприятное лицо, спрятал радушие, нахмурился и хотел что-то сказать, но Санька его опередил, ткнув в руки старика деньги:

– Возьми, батя, должок! И не серчай… Так получилось…

Дед от такой благотворительности округлил глаза, открыл рот и так и остался в недоумении. Санька же глубоко вздохнул, как после тяжёлой работы, и стремительно пошёл далее. Женщина с зонтиком пожала плечами, глядя вслед парню и тихо, про себя произнесла:

– Так и сказал бы, что деньги нужно отдать…

Тем временем Смурый обходил ряды базара. То там, то тут слышалось почти одинаковое:

– Должок, мамаша! Вы уж не серчайте…

– Брал у вас давеча в займы, девушка…

Закончив возврат долгов, Санька поспешно, пряча глаза, покинул рынок. Торгаши не сразу осознали, что случилось, а когда дошло, то стали подходить друг к другу и горячо обсуждать невероятное событие.

– Неужели, совесть у парня проснулась?

– Какая там совесть! Испугался, что в тюрягу загремит. Говорят, этих бандюг менты прижимают!

– А, по-моему, конкуренты насели. Чтобы не отдавать больше, решил вернуть меньшее…

Ещё долго шли разговоры и пересуды, причём, в целом, настроение у всех было приподнятое.

Возвращение Смурого отмечали не мене основательно, чем проводы. За столом, в том же саду под яблонькой, с листочками, блестящими капельками от прошедшего дождя, собрались в прежнем составе: родители, деды, дядья с тётями и племянниками. Добавилась Меланья! Она скромно сидела с дедом Мотей (он её и прихватил по просьбе Саньки) и сияла большими ясными глазами. Еда и выпивка стояли перед нею нетронутыми. Санька женихом сидел во главе стола, глупо улыбался и с трудом отрывал взгляд от девушки.

День был пасмурным, но без дождя. Где-то мычал бычок, кудахтали куры и не ко времени настырно кукарекал петух. Саньке казалось, что город и то, что с ним там произошло, остался сном, нехорошим и тягостным. А эти знакомые сельские звуки, деревянные дома, сараи, даже кучи навоза, оставались с ним всегда.

В паузу, пока разливали спиртное и подкладывали закуску, дед не преминул воспользоваться моментом и взялся за своё:

– Увольнение на берег для настоящего моряка вещь сурьёзная! – дед тянул вверх дрожащий палец. – Ежели не выутюжишь брюки до бритвенной остроты, не выдраишь до золотого блеска бляху, можешь и схлопотать от патрульного офицера. А то и на гауптвахту загреметь!… Был как-то случай…

– Ты на внука гляди, а не болтай про старое, да рюмку легче дави! – привычно напустилась баба на своего памятливого мужа.

– Вот отсталая женщина, не даёт разумное слово высказать, – опустил руку дед и, не дожидаясь приглашения, лихо опустошил рюмку. Потом смачно крякнул, ухватил куриную ножку и крепко впился в неё зубами, которых у деда был ещё полон рот.

– Недавно показывали по телевизору, в Америке народ в городах стал болеть ожирением! Вскорости и до нас дойдёт сия напасть, – вставил своё умное слово сосед, дед Мотя. – Так что верно ты, Санёк, поступил: в нынешних городах жизни никакой…

Больше всех возвращению сына радовались отец и мать: у них появились планы относительно земли, расширения и обустройства хозяйства. Такому повороту в судьбе крестьян способствовало то, что в парламенте приняли, наконец, новый закон о земле, и появились перспективы, особенно в части банковских кредитов, для селян, желающих работать.

Отец восторженно трепал сына за руку и приговаривал:

– Хорошо, что ты вернулся! Мы тут такое фермерство развернём!…

Санька смотрел на это родное привычное, на свою первую любовь, Меланью, покачивал мощными плечами и с трудом сдерживал предательские слёзы…

01.08.07 года.

Знамение или дерьмократическое ЧП

(почти по Чехову)

Шахтёрский городок Степной – центр одноименного района – казался вымершим. Слабый ветерок кропотливо собирал в ямках, густо усеявших уличные тротуары и дороги, мусор самого невероятного сорта, назначения и калибра. После вчерашнего дождя досыхали на остатках асфальта последние лужи, оставляя грязные круги. Сквозь армаду серо-белых облаков пугливо выглядывало солнце. По вытоптанным газонам перед помпезным, с тёмными водянистыми разводами, зданием райисполкома бегала стайка бродячих собак. Время от времени из здания торопливо кто-нибудь выходил. Реже – заходили внутрь. Слева в тени сиротливо пылились два японских джипа…

Унылый провинциальный пейзаж маленького городка, однако, разбавляли красочные плакаты: намечались выборы в местные органы власти. Плакаты присутствовали везде, где могла (и не могла!) достать рука человека: на заборах, столбах, тумбах, на растяжках между проводами высокого напряжения, над и под крышами домов. Кто-то умудрился даже над входом в кладбище повесить скорбную физиономию под зовущим лозунгом: “Сохраним и умножим прах наших невинно усопших!” А внизу жирным шрифтом: Голосуйте за “Партию жертв мудалитаризма (ПаЖеМу)”.