Свободная грешница

⁀➷Глава 1

«Ты всерьёз думала, что Берлин – спасение?

Наивная.

Это лишь очередная клетка.

С другими прутьями, но всё та же тюрьма».

Я застыла у двери, едва дыша. Сердце колотится, ладони в поту, ноги будто приросли к полу. Рука, словно живая, сама потянулась к замку, пальцы уже ощущали прохладу металла.

Готова была поклясться: это он.

Этот дьявол, что впился в мою кожу своей смертельной хваткой и теперь не даёт мне даже нормально поспать без сексуальных фантазий.

Я распахнула дверь, и мир рухнул. Не в романтическом смысле. А так, будто я ждала десант «Дельта-Форс», а вместо них курьер из ближайшей пиццерии.

– Ты?.. – вырвалось у меня. Глупо. Жалко. Позорно.

На пороге стоял мужчина с коробкой пиццы.

Не тот. Совсем, черт побери, не тот.

Ни чёрной рубашки, расстёгнутой на три пуговицы сверху, ни этих брюк, что так невероятно сексуально на нём сидели, ни безупречных ботинок, ни этих глаз – бездонных, как космос, в которых, казалось, хранится вечность. Не с лицом, похожим на приговор, вынесенный богами похоти и греха.

Вместо этого поношенная куртка, выданная доставкой, под ней мятая жёлтая футболка, сумка через плечо и усталая, почти извиняющаяся улыбка, будто он не продаёт пиццу, а извиняется, что вообще родился. Из головы даже вылетело, что я сама же и заказала пиццу на вечер, пока ехала в такси в новую квартиру.

Но потом я увидела родинку над верхней губой. Большую. В тон кожи. Ту самую, за которую я когда-то боялась зацепиться при поцелуе.

– Ральф… – выдохнула я, и в этом имени – горечь дешёвого вина, которое уже вылили, но оно всё ещё отдаёт кислотой.

Моё сердце не просто упало, оно обрушилось. С глухим ударом, от которого задрожали все внутренние опоры. Как если бы я стояла на краю пропасти, готовая прыгнуть в пожирающий огонь, а вместо этого вдруг оказалась в ледяной воде.

Он проморгался, явно ошарашенный.

– Алиса?.. – спросил так, будто увидел призрака. – Ты здесь… живёшь?

Я не сразу ответила. Только сжала край двери так, что ногти наверняка впились в лакированное дерево, оставляя вмятины.

– А ты где ждал? На Луне? – бросила я, потому что злость – это лучший глушитель стыда.

Парень почесал светлый кучерявый затылок.

– Я работаю курьером по выходным, – пояснил он, неловко переступая с ноги на ногу. – Заказ был рядом…

– Какой трогательный поворот судьбы, – я выдавила из себя почти радушную улыбку. – А в один из вторников женился на Жанне, потому что она тоже оказалась рядом? На той самой, что подталкивала меня к образу холостой жизни и хвалила мои эскизы свободы, а потом, видимо, решила, что мой парень гораздо интереснее?

Он покраснел, а я побледнела от злости и обиды. Мы оба вспомнили его предательство, и это было хуже пощёчины.

– Мы с Жанной… живём в Нойкёльне. Если захочешь – заходи, чайку попьём? Поболтаем? Сто лет не виделись же…

– О, конечно, – держу улыбку на лице лучше, чем любая оборона замка короля. – Давай восстановим утраченное за семь лет абсолютно ничего? Ты расскажешь, как она хороша в постели, а я, как моя подруга подтолкнула меня к чертовой «свободе»?

Он виновато замолчал.

Я тоже, но не от чувства вины. Потому что я уже не та глупая девчонка, что верила в «любовь навсегда» в свои пятнадцать. А та, которая знает: нормальные сны мне будут сниться только после того, как удовлетворю свои несбывшиеся желания с хозяином ада.

– Подумаю, – ответила я, хотя уже знала: никогда и ни за что.

Он кивнул, протянул коробку. Приняла ее только потому, что нужно было что-то сжать в руках, чтобы не ударить его за этот бессовестный пустой взгляд.

Когда Ральф ушёл, я закрыла дверь. Рухнула на пол возле кровати, прижимая горячую коробку к груди, как последний кусок доски в океане. Запах чеснока, перца, расплавленного сыра такой… обыденный. Такой привычный, знакомый. И если бы Ральф был этой самой доской в океане, а Элиан самой стихией, я бы не раздумывая оттолкнула последний шанс на спасение и с удовольствием бы пошла ко дну, в пучину хаоса и тьмы.

И от этого мне стало тошно. Потому что уже не верила в нормальность.

Не хочу быть нормальной.

Я хочу… его.

Того, кто оставил во мне эту жажду – ненасытную, жгучую, неутолимую. Того, мысль о ком не заглушить ни сном, ни едой, ни даже оргазмом, добытым собственными руками в темноте пустой квартиры.

Я открыла коробку. Откусила кусок. Тесто хрустнуло, сыр потянулся, острый соус обжёг язык. И в этот момент телефон завибрировал.

Сообщение от неизвестного номера вспыхнуло на экране:

«Пицца была не слишком острой для тебя? Мне кажется, в этот раз там слишком много халапеньо. Или ты взяла утроенную порцию перчинки специально, чтобы заглушить свою потребность в острых чувствах?»

Я выронила кусок. Он глухо ударился о пол начинкой вниз, оставив масляное пятно. Сердце сперва замерло, остановилось на целую вечность, а потом рвануло вскачь, колотясь о рёбра, как пойманная котом в поле мышь.

– Ты следишь за мной?.. – прошептала я, хотя знала, что никто не ответит.

А я всерьёз верила, что смогу убежать. Что Берлин станет моим убежищем, тихой гаванью, где я соберу по кусочкам ту скучную Алису, которая когда‑то умела просто рисовать эскизы, стирать ошибки, прятать желания под слоями «надо» и «нельзя». Что смогу восстановить барьер для своих демонов.

Но тело снова собралось предать трезвый рассудок. Ведь оно ясно помнило всё, что творили его руки с ним. Помнило его голос – сексуальный, бархатный, от которого внутри всё сжималось, даже не видя говорящего. Его прикосновения – лёгкие, как перо, и в то же время властные, не терпящие возражений. Его власть – незримую, всепроникающую, от которой колени подкашивались. Не как у Лукаса или Кая, а намного, намного выше уровнем. Ему не нужно было заламывать мне руки или раздевать силой, чтобы дать понять, кто на данный момент хозяин ситуации.

Тело не хотело свободы. Оно жаждало быть нужным ему. И от этого было страшно. Ведь этот человек преследует меня с одной целью – сломать ради своего чертового эксперимента, будто я лабораторная мышь. И какие бы первобытные чувства он ни всколыхнул во мне, я не поддамся на его чары обаяния. Не хочу закончить, как моя сумасшедшая мать, на том же алтаре, хоть он так отчаянно пытается вернуть меня на него.

Я рванулась в ванную, будто за мной гнались. Дёрнула кран на максимум, вода хлынула обжигающим потоком, заставив вздрогнуть. Срывала одежду резко, почти яростно: футболка полетела в угол, шорты упали к ногам, трусы – следом.

Стояла под струёй, пока кожа не раскраснелась, пока жар не стал почти невыносимым. Но даже это не заглушало того пульса. Не возбуждения – нет. Обиды. Горькой, разъедающей.

Руки дрожали, когда я прикоснулась к себе. Сначала с отвращением, будто касалась чего‑то грязного, чужого. Потом с отчаянием, с безысходностью, с криком, застрявшим в горле:

«Дай мне забыть тебя! Дай мне уснуть без мыслей о тебе! Дай мне быть нормальной без твоего присутствия в своей жизни!».

Но каждое движение лишь напоминало: нормальной мне уже не быть. Не тогда, когда каждая клеточка тела помнит его. Помнит его глаза, руки, власть, жестокость, ненависть, любовь, всё, что он сеет во мне, словно демон, сажающий цветы в развалинах души. Когда каждая мысль – это эхо его голоса. Когда каждый вздох – это мольба о его внимании.

Потому что я, черт побери, хочу его, даже когда убегаю. Даже когда ненавижу. Даже когда кончаю в душе, мечтая, чтобы он был рядом – не как палач, а как парень, который наконец смилуется и даст мне почувствовать себя нужной.

Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем‑то горячим и солёным. Я не сразу поняла, что это слёзы. Но тело ответило мгновенно, будто не я им владела, а оно мной. Грудь сжалась, соски затвердели не от воды, а от призрачного прикосновения Элиана. Внутри всё напряглось, набухло от мысли не о Ральфе, не о прошлом, не о чём-то светлом и безопасном. А о нём.

Я кончила тихо, почти беззвучно. Глаза крепко зажмурены, губы прикушены до боли. Лицо мокрое, и не только от водяных струй. Слёзы смешались с каплями, стекающими по щекам, и я не пыталась их стереть. Не было сил. Не было смысла.

А потом стыд. Густой, липкий, как смола, он обволок с головы до ног. Он проникал под кожу, заполнял лёгкие, душил. Потому что это не был оргазм. Не в обычном понимании. Это был крик. Крик моего тела, которое не могло вырваться из его сетей. И, что страшнее, возможно… не хотело вовсе.

Я вышла из душа, дрожа от холода, одиночества и чего-то ещё – от осознания, что всё это бессмысленно. Накинула белый тонкий халат, чувствуя, как ткань липнет к влажной коже. Подошла к зеркалу. Там стояла девушка – с побледневшей от недосыпа и стресса кожей; с припухшими от слёз глазами, пустыми, как выжженная земля; с искусанными губами, дрожащими не от холода, а от невысказанных слов.

Только горькое, беспощадное понимание умещалось в голове: я не убежала. Я просто сменила сцену. А он… Он всё это время был там – мой зритель. Мой судья. Тот, кто следит за каждым моим шагом, за каждым вздохом, за каждой попыткой начать заново. И, возможно… единственный, кто видит во мне не святую девочку, не жертву прошлого, не разбитую архитекторшу, пытающуюся склеить себя по кусочкам.

Я хочу большего. Не каких‑то обрывков чувств, не дежурных «я тебя люблю» для галочки, не осторожных полунамёков на близость. Я хочу, чтобы любовь ударила, как молот Тора по врагу. Чтобы всё внутри перевернулось. Чтобы мир перестал быть прежним. Чтобы после этого не было пути назад, потому что назад мне уже не захочется.

Боюсь этих желаний – как огня. Потому что если позволю им вырваться наружу, если дам себе право хотеть хоть чего-то без оглядки, без оправданий, без «а вдруг…», то всё, что я строила годами, рассыплется в пыль. Они пугают своей силой, своей неукротимостью. Я научилась прятать их за вежливыми улыбками, за сдержанными фразами, за маской «хорошей девочки», когда душа ждёт этих самых грязных слов с хриплым придыханием сзади от мужчины мечты.

И за этот пожар я ненавижу себя. За то, что не могу быть просто «нормальной». За то, что мне мало полутонов, мало осторожных шагов, мало «давай не будем спешить». Я хочу всего – сразу. Хочу, чтобы любовь была не только ласковой, целующей волной, а еще и цунами, которое снесет все мои барьеры к чертовой матери. Хочу чувствовать, как земля уходит из-под ног от чьей-то необъятной любви ко мне, как дыхание перехватывает от одного взгляда, как сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвётся от чувств.

Я ненавижу себя за эту мерзкую жажду, видимо, доставшуюся от матери. За то, что, подавляя ее, просто не чувствую себя живой. Потому что только в этом безумии я могу дышать свободно. Только когда мои желания выходят из-под контроля, когда перестаю играть роль «разумной», «сдержанной», «воспитанной», только тогда я ощущаю себя настоящей. Только тогда моя душа кричит: «Наконец-то! Я чувствую хоть что-то! Дай мне больше свободы!»

Моя любовь – не тихая гавань. Именно поэтому Ральф остался в прошлом, о котором не хочется вспоминать. Как бы он ни был на тот момент неплох в постели, в повседневной жизни он был скучным червем, что зубрил учебники и не обращал на меня внимания.

Моя любовь – это прыжок в пропасть. Это риск потерять всё ради одного момента, когда я смогу сказать: «Это стоило того, черт побери». И если однажды я встречу того, кто примет этот огонь всерьез, кто не испугается моего пламени, кто сам захочет гореть рядом со мной – тогда я перестану бояться. Тогда я наконец смогу быть собой.

И, кажется, я знаю такого человека…

Только для него я ритуальное блюдо для его отца.

Я выключила свет. Тьма накрыла однокомнатную квартиру, как тяжёлое объятие великана. Легла в постель, натянула одеяло до подбородка, но тепло не приходило. Только тишина – густая, звенящая, наполненная несбывшимися мечтами о душе дьявола…

И это лишний раз било прямо в грудь, ведь я не ушла… Просто жду, когда он придет и заберет обратно. Потому что без него – серая пустота. А с ним – хотя бы ад, но полыхающий эмоциями.

⁀➷Глава 2

Утро в Берлине накрыло унынием, как мокрое одеяло с запахом прошлой ночи – серое, вялое, без намёка на «новое начало».

Тусклый свет царапался сквозь жалюзи, рисуя на деревянном полу полосы, будто кто-то пытался нарисовать мой будущий график счастья: «Понедельник – попытка начать новую жизнь. Вторник – паника. Среда – ложное чувство контроля. Четверг – принятие безысходности. Пятница – одинокая пьяная развратница. Суббота – депрессия. Воскресенье – тоска». Завидные деньки выходят, когда тебе дают выбор: хоть прыгай в пропасть, хоть вешайся на люстре.

Я уснула с твёрдой, почти святой мыслью:

«Всё кончено. Больше никаких игр. Никаких «не беги, ты уже моя». Никаких Элианов с их бархатными голосами и руками, которые умеют выжать из тебя весь кислород, не прикасаясь к горлу. Я одна. Наконец-то. И это победа».

И вот утро.

И та самая «победа» – как остывший кофе в чужом стакане: пустая, горькая, с осадком сожаления.

Вчера… Когда в дверь позвонили, мое сердце не просто заколотилось – оно приступом штурмовало грудную клетку, будто хотело вырваться и бежать к нему первым. Тело – наглая предательница – уже распалилось: кожа – в мурашках, грудь – заныла, как будто услышала его размеренные шаги за стеной, а между ног – чертова влажность, будто я только что кончила от его рук, а не просто забирала пиццу.

Но за дверью – Ральф.

Не Элиан. Не чёрная тень моего желания с глазами-бездной.

А мой бывший. Моя «ненормальная» жизнь. Мой первый и последний «неправильный» секс – тот самый, после которого я лежала в темноте и шептала себе: «Больше никогда. Это позор». И вот он – в поношенной футболке, с пиццей в руках и женой по имени Жанна, которая, судя по всему, не против делить мужа на двоих, если уж он решил пригласить бывшую в гости.

«Заходи, чайку попьём? Поболтаем? Сто лет не виделись же!» – говорит он так беззаботно, будто между нами не семь лет невысказанных слов, не семь лет молчания и не та моя первая ночь с парнем в Лиссабоне, когда я впервые поняла: обычный секс – это как смотреть мультфильмы после «Игры престолов». Без криков. Без приятной боли. Без того, чтобы дыхание перехватывало от одного шлепка по разгорячённой плоти.

Он ушёл. И что самое унизительное: я осталась не облегчённой, а обманутой. Потому что я ждала его. Элиана.

– Ты дура, Алиса! – шипела я на себя вслух. – Ты сбежала, чтобы начать новую жизнь, а вместо этого ждёшь, когда этот маньяк с распалёнными углями в глазах пришлёт тебе новую инструкцию по разрушению!

А ведь он не любит меня.

Он не хочет меня.

Для него я – не девушка, не личность, не человек даже. Я – материал. Объект грёбаного эксперимента. Шахматная фигура в игре, правила которой мне не дано знать до конца. Он хочет доказать отцу, что я выдержала бы больше, чем моя мать, зачем-то там. Что я – не она. Что я способна вынести то, от чего она сломалась.

Я села на край кровати, обхватила колени и выругалась так, что соседи, наверное, подумали: «Новая жительница – бывший морпех».

Но, чёрт побери… Тело не слушает разум.

Оно помнит всё: как его пальцы находили клитор точнее GPS; как его хриплый голос в ухо сводил меня с ума: «Ты моя. Даже когда сопротивляешься»; как он велел не трогать меня три дня, и я мастурбировала в ванной, стыдясь, но не останавливаясь; как в кабинете он заставил меня кончить, просто глядя на меня, и сказал: «Ты даже не представляешь, насколько ты зависима». И самое страшное – я помнила, как подчинялась. Как тело отзывалось на его приказы раньше, чем сознание успевало возразить. Как я… хотела подчиниться. Но только ему. Почему? Без понятия.

Руки дрожали. Я сжала их крепче, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь болью прогнать эти воспоминания. Но они не уходили. Они пульсировали в такт сердцебиению, проникали в каждую клетку, превращая меня в заложницу собственного тела.

«Это не я», – шептала я себе.

Я встала, натянула белую рубашку и джинсы – такие скучные, что даже манекен в магазине бы зевнул. Ничего соблазнительного. Ничего, что привлекло бы чужой взгляд. Я хотела стать невидимкой. Хотела втиснуться в кожу «нормальной» женщины, которой можно ходить по улицам, не опасаясь, что кто‑то прочтёт в моих глазах историю моих падений.

На улице Берлин дышал прохладой и безразличием. Сентябрьский воздух ударил в лицо – резкий, отрезвляющий, настоящий. Город был чужим. И в этом заключалась его благодать. Здесь никто не знал, что я стояла на коленях в комнате № 9, срывающимся голосом умоляя: «Сделайте со мной всё». Что я кончала в лифте, прижимая ладонь к стеклу, пока позади мелькали этажи. Что меня использовали в бассейне – на глазах у десятка равнодушных силуэтов за тонированными стёклами. Здесь мои шрамы были невидимы. Мои стоны не записаны в фонотеках чужих воспоминаний.

Мимо спешили люди: студент с дымящимся стаканом кофе, пожилая пара с собакой, курьер на велосипеде. Они не смотрели на меня. Не ждали от меня ничего. И от этого я почти… дышала. Но где‑то в глубине, под слоями «нормальности», пульсировало: «Он где‑то рядом, наблюдает. Выжидает, чтобы напасть».

Я оглянулась. Сердце подпрыгнуло, как испуганная белка. Там всего лишь мелькнула тень от машины. Сжала кулаки в карманах кожаной куртки. Чёртова тревога, почему она не осталась в Лиссабоне?

И тут ветер ударил в спину, как насмешка, как его ладонь, тихо напоминающая:

«Ты уже моя, Алиса Морелли. Просто ещё не подписала новый договор».

Я катила тележку по строительному магазину, как будто в ней лежала не краска и список для продуктового магазина, а моя последняя надежда на «нормальную» жизнь.

Бежевая – не слишком тёплая, не слишком холодная. Нейтральная, как мои намерения: «Я просто хочу быть как все. Тихо. Скромно. Без оргазмов в секс-клубе».

Но, чёрт возьми, здесь даже валик выглядел слишком сексуально: щетина жёсткая, прямая, будто только и ждёт, чтобы я провела ею по своей коже и вспомнила, как его пальцы царапали меня в его кабинете.

И вдруг – холодок по спине. Резкий, как сквозняк из приоткрытой двери в подвал.

«Они и сейчас за мной следят? Или это просто паранойя – мой личный призрак, который ходит за мной по пятам?»

Я резко обернулась. Сердце в горле. Спина охвачена ледяным потом. Между ног проклятое, знакомое щемление, будто тело уже знает, что Элиан где-то рядом. От предчувствия, от знания, что в любой момент… за спиной раздастся этот голос с лёгкой усмешкой:

«Ты такая мокрая. Прямо здесь хочешь, чтобы я тебя трахнул?»

Я мотнула головой. Взгляд скользнул по магазину: пожилая дама с лампочками слишком увлечена «экономией на светодиодах», чтобы шпионить; консультант спит на ходу, судя по ритму его моющей тряпки в руке; молодая пара у акриловой краски целуются, как будто миру конец и у них есть только пять минут.

Никого подозрительного.

Только я – психозная бывшая клиентка эротического клуба, которая дрожит от мысли, что Элиан может видеть, как она выбирает валик для ремонта съемной квартиры.

– Боже, Алиса, – проворчала тихо я, – заведи кота. Или пусть тебя заберут в психушку на принудительное лечение…

Я швырнула валик в тележку – громко, вызывающе, будто бросаю перчатку самой себе. Двинулась к кассе, стараясь идти ровно, не спеша, как обычный человек, который просто покупает чертову краску.

Но каждый шаг отдавался в голове новыми мыслями: да, я схожу с ума. Но если я действительно сошла с ума, то это его вина. Потому что я не хотела этого. Я хотела свою скучную архитектуру, кофе с молоком по утрам и заботливого парня, который спрашивает: «Как твой день, малышка?», а не: «Ты хочешь меня, детка?».

Я купила светлую краску на смену той ярко-оранжевой, что сейчас была на стенах квартиры. Кисти несколько штук. Липкую ленту. Всё то, что должно было стать инструментом перерождения: стереть прошлое, замазать трещины души под ровным слоем спокойствия. А потом отправилась в продуктовый – глушить тревожность, душить пугающее влечение к тьме. Будто можно утопить хаос в бутылке вина. Но ведь попытка не пытка?

В продуктовом я выбрала бутылку вслепую, не глядя на этикетку, потому что всё, что напоминает мне о нём – враг. Но, конечно, судьба – или его проклятие – подсунула вишнёво-дубовое красное, то самое, что пахло его одеколоном в клубе.

– Серьёзно?! – я чуть не выругалась вслух. – Даже вино против меня?!

Я купила его, судя по тому, что превращаюсь в мазохистку. Потому что знаю: если я не выпью это сегодня – буду мечтать о нём ночью. А если выпью, то хотя бы буду страдать осознанно.

Решила выйти и пройтись по торговому центру. Вокруг суетная жизнь: люди с пакетами, дети скачут у фонтана, а я хожу, как привидение, ищу, куда бы спрятаться от собственных мыслей.

Воздух пропитан удушающим миксом парфюма и попкорна. Последний запах и притянул меня на третий этаж – к кинотеатру. Интересно, что здесь в прокате.

Увидела афишу:

«Жажда быть разрушенной»

Эротический артхаус. 18+

И рассмеялась – горько, без радости, почти истерически.

– О, конечно! – шепнула я про себя. – Почему бы не посмотреть фильм, где героиня делает ровно то, чего я боюсь признать: хочет, чтобы ею были одержимы?

Я купила билет. Не потому что был интересен фильм. А потому что я знала: он бы заставил меня смотреть это. И, черт побери, часть меня хотела именно этого.

Я села на предпоследнем ряду – подальше от любопытных взглядов, подальше от любых попыток заговорить. Места здесь были полупустые: поздний сеанс, будний день, фильм не из громких премьер. Именно то, что нужно. Достала из сумки бутылку, уже почти полупустую. Каждый глоток обжигал горло, но не согревал. Только поддерживал это странное, горькое состояние невесомости.

В зале погас свет. На экране вспыхнули первые кадры.

Роскошный зал для приёмов, залитый мягким светом хрустальных люстр. Столы, накрытые белоснежными скатертями, бокалы с шампанским, сдержанный гул разговоров. Официальный ужин в крупной компании – всё как положено: безупречные костюмы, дорогие украшения, вежливые улыбки, за которыми прячутся амбиции и тайны. Камера медленно скользит по залу, выхватывая детали: дрожащие блики на серебре приборов, лёгкое колыхание шёлковых платьев, напряжённые взгляды, которыми обмениваются гости.

И вдруг – она. Женщина в изумрудном платье до колена, с глубоким V‑образным вырезом. Ткань переливается при каждом движении, подчёркивая линию плеч, изгиб талии. Она стоит у высокого окна, спиной к залу, глядя на огни города. В её позе не просто грация, а вызов. Не показная дерзость, а тихая уверенность человека, который знает цену себе и своим желаниям. Чётко очерченный подбородок, длинные ресницы, чуть приоткрытые алые губы, шикарные русые волосы, скатывающиеся волнами по спине. В глазах борьба. Что‑то рвётся наружу, но она держит это внутри, как держат дыхание перед прыжком в воду.

И тут – он. Мужчина в идеально сшитом чёрном костюме. Без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Он подходит бесшумно, обхватывает её за талию, прижимает к себе спиной. Его губы касаются её тонкой шеи, сначала едва ощутимо, потом с нажимом, оставляя след, который никто не увидит, но который она будет чувствовать весь вечер.

– Ты моя, Лорелли Хангер, – шепчет он низко, а у меня бегут мурашки. – Не смей врать себе, что не испытываешь ко мне ничего. В твоих глазах я вижу совсем другое.

Она не отвечает. Только ресницы дрожат, а пальцы сжимают край подоконника. В этом молчании целая буря: отрицание, страх, желание. Всё смешалось, как вино в моей бутылке: терпкое, пьянящее, опасное.

Я сделала ещё глоток. Стекло бутылки холодило ладонь, а внутри разгорался огонь. Я знала это чувство. Это желание быть желанной, но не как вещь, а как девушка. Это страх признаться себе, что ты уже сдалась, хотя ещё пытаешься держаться за иллюзию контроля.

На экране Лорелли наконец поворачивается к нему. Их взгляды встречаются, и в этом мгновении больше страсти, чем во всех поцелуях мира. Она не говорит «да». Но и не говорит «нет». Она просто смотрит, и этого достаточно.

А я сижу в темноте, с пустой бутылкой в руке, и понимаю: мы обе играем в одну игру. Игру, где правила для добровольной сдачи в плен известны только нам. Где каждое «нет» на самом деле означает «ещё немного, ещё чуть‑чуть, ещё один шаг к краю и…».