Двадцать восьмое февраля

Ч А С Т Ь П Е Р В А Я

Г л а в а 1

Амат Диуф полной грудью вдохнул чистый, по-весеннему свежий, но морозный ещё воздух.

Было двадцать восьмое февраля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Поздним вечером двадцатидвухлетний студент-журналист из Сенегала прогуливался в своё удовольствие по улицам столицы.

Вот уже несколько недель он гостил в этой североевропейской стране, такой тихой и уютной. Ему очень нравился повсеместно царящий тут неспешный уклад жизни, по душе приходился комфорт, чувствовавшийся везде и во всём. Забудется ли когда-нибудь столица, вся в ярких огнях? Забудутся ли небольшие городишки со взметнувшимися вверх иглами церковных шпилей, красными черепичными крышами домов, и дышащее постоянной прохладой морское побережье?

Но Амат всё же был африканцем, и ему очень досаждала сырая, промозглая погода - это извечное проклятие севера Европейского континента.

А сегодня - в последний календарный день зимы - Амат к радости своей почувствовал в воздухе едва уловимые весенние запахи - верный признак пробуждения природы от холодов и спячки. Не только он один - вот потому и не было сегодня отбоя от гуляющих - люди жаждали насладиться первым незимним вечером, примерить хорошенько подзабытые за последние месяцы демисезонные наряды.

Но не одна лишь только наступающая весна заставила горожан покинуть стены своих домов. Была пятница - время, предшествующее уикэнду и любимое многими.

Уже около одиннадцати вечера Амат случайно оказался у кинотеатра “Гранд”. Только-только закончился очередной сеанс, и разодетые не по-будничному зрители шумной толпой выходили на улицу. Бросив на неё безразличный взгляд, Амат едва не вскрикнул от неожиданности. Ну конечно! -сомневаться не приходилось: чуть поодаль стоял человек, многократно виденный им в газетах и по телевидению - премьер-министр страны Таге Улафсон. А рядом с Улафсоном - его супруга Элис. Оба они беззаботно болтали с высоким, лет тридцати, молодым человеком, во всём облике которого явственно угадывалось некое внешнее сходство с самим премьер-министром. Под локоть тот поддерживал стройную рыжеволосую девушку, одетую в яркую спортивную куртку. Некоторые, узнавая Улафсона, на мгновение замедляли шаг, но большинство прохожих равнодушно следовало мимо, будучи занято своими мыслями, делами и заботами. Лишь один только невыразительного вида мужчина, покуривая, внимательно наблюдал за непринужденно болтающей четверкой. Очень скоро те, что были помоложе распрощались с Улафсоном и его женой. Быстрыми шагами они направились в одну сторону улицы, а премьер-министр с супругой пошли в противоположную.

Досужие журналисты давно заприметили за премьер-министром небольшую слабость - любовь к пешим прогулкам. Хоть это и редко удавалось, но всякий раз он с завидным упорством стремился отделаться от навязчивой опеки охраны. Милостью судьбы став свидетелем редкой удачи Улафсона, Амат от всей души подивился естественности и простоте, которую, казалось, излучала сама фигура известного политика. Диуфу впервые выпало собственными глазами видеть лидера целого государства, но невольно создавалось впечатление, что встретил он старого знакомца.

Молодой африканец огляделся по сторонам. Улица жила своей обычной, размеренной жизнью. Люди то и дело сновали туда-сюда, в большинстве парами и маленькими группками; по проезжей части одна за одной бежали машины. Совсем рядышком, у магазинной витрины горячо спорили друг с другом два немолодых уже приятеля. Из дверей кафе вышла парочка влюблённых, а у шикарной спортивной машины красного цвета стояли и болтали о чём-то, жестикулируя время от времени, трое мужчин. Оснащённый рацией, перетянутый белой портупеей, взад-вперёд прохаживался бравый полицейский. Сколько ни старался, Амат так и не смог заметить ни одного человека, хотя бы отдалённо походившего на агента спецслужбы.

Тем временем, привычно не обращая внимание на редкие любопытные взгляды прохожих, чета Улафсон дошла до ближайшего перехода и остановилась в толпе, покорно дожидавшейся перед светофором своей очереди.

Амат двинулся следом. Прямо навстречу ему с незажжённой сигаретой шёл тот самый полицейский с рацией. Предусмотрительный Диуф полез было в карман за зажигалкой, однако страж порядка проследовал мимо, даже не удостоив его взглядом.

Зажёгся зелёный свет. Вместе с толпой Амат тоже перешёл улицу. На противоположной стороне народу оказалось поменьше, и он намеренно отпустил Улафсона и его жену на почтительное расстояние.

Через какую-то сотню метров Диуфа обогнал мужчина. По росту, одежде и осанке Амат без труда узнал в нём виденного у кинотеатра доходягу. Поскольку представить такого в роли агента службы безопасности было тяжело, очень скоро африканец попросту и думать забыл об этом человеке, так как всё его внимание было приковано к маячившей впереди паре.

А Улафсон с женой тем временем не спеша подходили к перекрёстку главной улицы с неширокой Туннельвэг, упиравшейся в видавшую виды лестницу, ведущую в головоломные лабиринты Старого города. Недавно муниципальные власти затеяли здесь реконструкцию, о чём свидетельствовал занимавший добрую половину ширины Туннельвэг вагончик строителей-реставраторов, примостившийся к самому тротуару. Тут Диуф привычно пошарил по карманам и с досадой обнаружил, что кончились сигареты. На его удачу неподалёку оказался газетный киоск, и Амат решил, что не будет ничего страшного, если он задержится на минутку. Быстро купив пачку, он сорвал с неё целофан, достал сигарету и, повернувшись лицом к проезжей части, начал прикуривать. В этот момент мимо него бесшумно промчалась, резко сбросив скорость у перекрёстка, красная спортивная машина. Огромная, мощная, благородно отсвечивавшая своими холёными лакированными боками бесчисленные рекламные огни, она выигрышно выделялась в потоке разных “тойёт”, “вольво” и “мерседесов”. Мгновение спустя двигатель автомобиля-красавца уже опять набирал обороты.

Оторвав восхищённый взгляд от необыкновенной машины, Амат вспомнил об Улафсоне и посмотрел вперёд. Премьер-министр с супругой успели уйти уже на довольно-таки приличное расстояние, сворачивали теперь налево, и будущему журналисту пришлось прибавить шаг.

Порой случается так, что человек заранее начинает чувствовать надвигающееся несчастье. Позже, оставаясь наедине сам с собой, Амат не раз вспоминал, в какой именно момент им овладела леденящая душу тревога. Хотя столь ли уж это важно?..

Перекрёсток был совсем рядом, когда Диуф отчётливо увидел, как на перерез премьер-министру и его жене быстро движется третья фигура, высокая, стремительная, а вверх по лестнице спешат прочь несколько мужчин. Амату сразу пришёл на ум человек, недавно обогнавший его: этот, идущий от магазинной витрины, был виден очень хорошо и сильно напоминал незнакомца. Хотя?..

Неизвестный догнал премьер-министра и, как ни в чём не бывало, положил ему руку на плечо, так, как если бы хотел обратить внимание Улафсона на обронённый им бумажник. Но премьер не успел обернуться - как гром среди ясного неба прозвучал выстрел... затем второй...

Улафсон и его жена упали, а неизвестный стоял ещё некоторое время над ними, будто силился, но не мог осознать смысл происшедшего. Потом спокойно обошёл лежавшего на земле премьер-министра и, сначала трусцой, затем всё быстрее и быстрее побежал по направлению к лестнице, в следующую минуту потерявшись в темноте.

Вокруг засуетились, забегали в разных направлениях люди - ещё никому не ведомо было, что произошло. Амат же, ошеломлённый и подавленный разыгравшейся на его глазах трагедией, стоял на месте, как вкопанный.

Бесстрастные стрелки больших уличных часов показывали двадцать одну минуту двенадцатого.

Г л а в а 2

Телерепортёр Андерс Ларссон возвращался домой на автобусе. Сегодня пришлось основательно подзадержаться в студии - в спешном порядке приходилось заканчивать работу над фильмом об ирано-иракском конфликте. Дел было выше головы - как и следовало ожидать, Ларссону настоятельно порекомендовали убрать из ленты ряд фрагментов.

Но Андерс считал фильм своим детищем. Резал по живому, потому работа шла медленно. Настроение было хуже некуда. А сражаться бесполезно - не мальчик уже в своём деле, он прекрасно знал это. Работая в Багдаде и Тегеране, Ларссон совершенно случайно вышел на довольно неприглядные факты участия бизнесменов и военных его родной нейтральной страны в разжигании и поддержании конфликта путём незаконной продажи оружия в район Персидского залива. Правда в фильме об этом упоминалось вскользь, но сверхосторожному Уле Хюландеру того уже было достаточно с лихвой - ведь и включённый в ленту материал мог кое-кому сильно не понравиться.

Андерсу совсем недавно перевалило за тридцать, и он считал, что едва лишь начинает “подавать надежды” в журналистике. Так оно и было на самом деле, потому тягаться с Хюландером означало только делать хуже себе. Скрепя сердце, Ларссон решил согласиться с мнением дирекции. Собственное благополучие - стоит ли им рисковать, рассуждал он.

Однако впереди были выходные: его бесшабашная жизнь продолжалась, и Ларссон как мог старался отвлечься от неприятных дум - он смотрел в окно, смотрел по сторонам... Стрелки часов клонились к двенадцати, а потому и пассажиров в автобусе почти не было - только пять-семь попутчиков.

На одной из остановок, что в самом центре города, в полупустой автобусный салон ввалился мужчина неопрятной, прямо таки отталкивающей наружности. Тяжёлый, злобный взгляд из-под косматых бровей, короткая бычья шея, казавшаяся неохватной. Одет он был в пёструю до оляповатости рубаху и спортивного покроя куртку. В глаза сразу бросилась недлинная, специфическая какая-то причёска.

И ещё одна деталь врезалась в память Ларссону: совершенно чётко разглядел он в руках у неизвестного небольшого размера предмет - переносную рацию “уоки-токи”. Уж очень она назойливо привлекала внимание к себе и к своему владельцу. Невольно создавалось впечатление, будто странный пассажир только что закончил бег на невероятно трудной дистанции: он тяжело и часто дышал.

Автобус проехал ещё две или три остановки. Незнакомец подошёл к дверям; и тут он поймал на себе изучающий взгляд Ларссона. Андерсу показалось, будто пассажир стушевался, сжался весь, словно мелкий воришка, застигнутый на месте преступления...

Двери автобуса открылись, и незнакомец быстро сбежал по ступенькам, уже с тротуара одарив недружелюбным и одновременно испуганным взглядом удивлённого Ларссона. Автобус почему-то не спешил трогаться. Заинтригованный странным поведением человека в спортивной куртке, Ларссон успел заметить, что его недавний попутчик уверенно направился к машине, припаркованной рядом с остановкой. То была белая “вольво”.

Г л а в а 3

Первого марта прямо среди ночи в квартире начальника городской полиции Яна Рагнера раздался телефонный звонок.

К счастью ещё, что аппарат стоял прямо в спальне. Проснувшись, Рагнер несколько мгновений предавался неге, свесив с кровати ноги и протирая заспанные глаза - он как бы раздумывал: нырнуть ли снова под одеяло или всё ж таки взять трубку.

Однако телефон в ночной тиши трезвонил так истово и так настойчиво, что Рагнер окончательно очнулся ото сна. Он бросил сожалеющий взгляд на часы - половина третьего.

- Чёрт бы их всех побрал, - в сердцах пробубнил Рагнер, беря в руку трубку. Каким-то непостижимым образом он уже догадался, что звонят со службы. - Алло!

- Это вы, комиссар? Доброе утро.

- Доброе, доброе, Аке, - проворчал Рагнер, вновь бросая сожалеющий взгляд на светящийся циферблат часов. - А что, по-вашему уже наступило утро?

Звонил Аксель Седерстрём, дежурный офицер Управления полиции. К столичным стражам порядка последнее время у властей было особенно много нареканий, поэтому, выбирая между личным спокойствием и служебной карьерой, Ян Рагнер не без внутренних колебаний выбрал последнее и сам же просил сообщать ему о каждом мало-мальски серьёзном проишествии в любое время дня и ночи. Злиться было не на кого.

- Ну так что же вы молчите, инспектор? Или вы просто решили, подняв с постели, тепло поприветствовать меня? Что же всё-таки у вас стряслось?

По мере того, как свежела голова, Рагнер всё более явственно осознавал: произошло нечто действительно выходящее из ряда вон. Ну так какого же рожна молчит этот Седерстрём!

- Комиссар. Вчера вечером убит Таге Улафсон.

Рагнер не захотел верить своим ушам.

- Что-что!?..

- Вчера вечером в упор был застрелен премьер-министр!..

* * *

Комиссар Рагнер сидел за рабочим столом и нервно курил. Перед ним лежала полуопустошённая за несколько часов пачка сигарет “Лаки страйк” и всё немногое, чем на тот момент располагала полиция по делу об убийстве Таге Улафсона: фотографии трупа и места преступления да массивная пуля от револьвера “Смит энд Вессон.”

Напротив комиссара восседали инспектор Седерстрём, назначенный заместителем начальника специальной следственной группы по расследованию убийства премьер-министра, возглавлять которую отныне предстояло ему, Рагнеру, старинный приятель Рагнера Суне Петерсон да муниципальный советник Густав Мальм, курировавший полицию. Все четверо выглядели порядочно измотанными, осунувшимися; даже Мальм, всегда вылощенный, выбритый до синевы, на сей раз был буквально поднят по тревоге и, конечно, думать позабыл о своём внешнем виде.

Суне Петерсон в этом кабинете был, вообще говоря, гостем незванным. Никто уже не помнил, с чего так повелось, но бывший журналист, давно порвавший с пишущей братией и нашедший себя в книгоиздательском бизнесе, считался своим человеком во всех без исключения властных коридорах. С комиссаром Рагнером его тоже связывали тесные приятельские отношения, хотя сегодняшнее - ни с того ни с сего - посещение определённо выводило комиссара из себя. Но спроси кто Рагнера, что же заставляет его в такую минуту терпеть присутствие Петерсона в кабинете, комиссар скорее всего просто пожал бы плечами.

Как бы там ни было, но отчаянный малый Суне Петерсон, издавна обуреваемый маниакальной страстью к расследованию самых тёмных историй, привычно чувствовал себя хозяином положения. Его присутствие здесь нисколько не удивляло ни инспектора Седерстрёма, ни советника Мальма. Да и до Петерсона ли было в то утро?

Комиссар пристально смотрел в лицо инспектору; руки его, действуя будто бы независимо от хозяина, лихорадочно теребили пачку сигарет. Самонадеянный мальчишка, чистоплюй с университетским образованием, неисправимый теоретик, - не уставал соглашаться с самим собой Рагнер, - вдобавок ко всему Седерстрём даже не считает нужным скрывать своих левых политических взглядов. А разве ж годится так себя вести полицейскому! И наградил же нечистый помощничком! Нет, у Рагнера определённо были другие взгляды на сей счёт. Но начальству виднее, а он - старый служака - привык беспрекословно подчиняться начальству.

Пару часов назад Рагнер вдруг с удивлением обнаружил, что былого равнодушия к Таге Улафсону как к политической фигуре отныне у него нет и в помине - напротив, с момента назначения на пост руководителя специальной следственной группы комиссар стал чувствовать к покойному самую настоящую неприязнь. Но для дела это как ни странно сослужило неплохую службу, поскольку Рагнер с завидным усердием взялся за работу, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что о нём непременно заговорят, о нём будут писать. Он ещё будет купаться в лучах славы и с лёгкостью преодолеет очередную ступеньку своей служебной карьеры... Да, но вот что касается Улафсона?.. Комиссар с ужасом гнал от себя эти странные мысли, а они вновь и вновь лезли в голову... По совести рассуждая, он, полицейский комиссар Ян Рагнер, в какой-то мере был солидарен с преступниками... От такой откровенности с самим собой его прямо в дрожь бросало, и комиссар тщетно пытался убедить себя, что всё - от неизведанного доселе перенапряжения.

А с Седерстрёмом ещё предстоит помучиться. Ну да ладно, ничего тут не попишешь - посмотрим что-то будет дальше, решил Рагнер.

- Так вот, господа, - прервал он всеобщее молчание и закурил новую сигарету, - выстрелы были сделаны из пистолета “Смит энд Вессон”; сами понимаете - очень распространённая система, что существенно осложняет дело. Зато повезло с пулей - пуля необычная.

- Чем же? - счёл за благо поинтересоваться Мальм - единственный дилетант в этой милой компании.

- Внимательно посмотрите на неё, герр советник. Видите? Она снабжена медным наконечником. Обычная, серийная пуля просто заключена в стальную или медную оболочку. У этой же, как вы сами можете убедиться, на головке настоящий набалдашник.

- Премьер-министра не спас бы и бронежилет, будь он на нём в ту минуту. Такой наконечник хоть и уменьшает дальность стрельбы, зато значительно увеличивает убойную силу пули, - прервал комиссара инспектор Седерстрём.

Комиссар посмотрел на наглеца с плохо скрытым раздражением и глубоко затянулся сигаретой.

- Следует полагать, что мы не только имеем дело с тщательно спланированным и подготовленным убийством, - как ни в чём не бывало продолжал инспектор, - но вдобавок с очень опытным, матёрым, можно сказать, преступником. Мы получили бы прекрасный шанс, если б смогли найти орудие преступления - тот самый злосчастный “Смит энд Вессон”.

- Вы совершенно правы, инспектор. Соответствующие меры принимаются, указания уже даны. Сейчас наши люди обшаривают всё что только можно, даже мусорные баки и канализационные люки. Для поисковых работ под водой я распорядился привлечь специальный отряд водолазов, - Рагнер бросил небрежный взгляд на каминные часы. - Должно быть, сейчас работы уже ведутся. Что же касается пули, то в нашей коллекции их примерно шестьсот, но ни одна не похожа на эту.

- Господин комиссар, Карл Фредериксон из “Экспресса” просит вас принять его, - донёсся из стоящего на столе Рагнера переговорного устройства голосок его секретарши.

- Опять... Бог мой, Кларин! Я же, кажется, просил вас! Никаких газетчиков, никаких интервью! - раздражённо надавил на кнопку хозяин кабинета. - Скажите ему, что я сейчас очень занят. Слышите: очень! Поэтому никак не смогу его принять.

- Да, но он...

- Кларин!

- Окей, шеф.

- Вот видите... Просто какое-то нашествие журналистов. Который уже за сегодня, - попенял на судьбу комиссар, отключая микрофон.

- Вы должны учесть огромный интерес к расследованию со стороны наших сограждан, комиссар, - проговорил Мальм. - Не пора ли нам с вами подумать о пресс-конференции?

- О пресс-конференции!? Так ведь её надо ещё мало-мальски подготовить, а мы все сейчас страшно заняты, вы знаете.

Не сговариваясь, присутствующие почему-то сразу устремили взгляды на Седерстрёма, и тот в полной мере осознал свою обречённость.

- Да, но... - робко попробовал спасти себя инспектор. Однако полиция - организация полувоенная. И Седерстрём, вздохнув, изо всех сил постарался изобразить на лице готовность. Хотя что там ни толкуй - дело предстояло не из приятных.

- Кажется, инспектор Седерстрём лучше всех сумеет справиться с этой нелёгкой задачей, - предложил, как черту подвёл Мальм.

- Что ж, инспектор. В таком случае не смею больше задерживать, - развёл руками Рагнер. - Попрошу вас только воздержаться от скороспелых выводов и - успехов, Аке.

- А мне, пожалуй, пора в муниципалитет. Надо ещё подготовить доклад и предложения в правительство по будущему составу следственной группы, - сказал, вставая, Мальм. - До встречи, комиссар...

Когда они остались вдвоём, Рагнер остановил взгляд на Петерсоне, не проронившем за всё время беседы ни единого звука, глубоко затянулся, слегка сощурился и выпустил изо рта большой клуб дыма. “Ладно, - сказал он сам себе, - пускай пока газетёнки трубят со слов инспектора всё, что господь на душу положит. Слава от меня никуда не убежит. А сейчас главное - выработать рабочую версию - надёжную, свою. И ещё очень важно, чтоб умник Седерстрём не болтался под рукой. Инспектор - креатура либерала Мальма - всё равно плохой помощник. По сему нужно как можно быстрее посоветоваться с надёжными ребятами.”

И с этой мыслью Рагнер решительно раздавил в пепельнице окурок.

Суне Петерсон чужих мыслей читать не умел. Да и не испытывал абсолютно никакого желания проникнуть в душу комиссара и разузнать, что там творится. Он с отрешённым видом смотрел, как Рагнер докуривает очередную сигарету. Петерсону никак не давала покоя своя собственная смелая идея.

Г л а в а 4

У комиссара Рагнера от усталости слипались глаза. Да ещё и в висках начинало ломить безбожно - за всю долгую и многотрудную полицейскую карьеру ему не приходилось пока работать с таким упорством ни над одним делом. И вот уже несколько минут комиссар сидел абсолютно неподвижно, тупо уставившись в лежащий перед ним на столе чистый лист бумаги.

Давно наступила ночь, и желание наплевать на всё и отправиться домой спать становилось непреодолимым.

А день-то выдался какой странный, сумбурный - этот первый весенний день. Он безжалостно тревожил, бередил душу самыми разными неожиданностями и неувязками.

Рагнер поморщился как от зубной боли.

Комиссар отлично понимал, что вся подчинённая ему столичная полицейская машина в очередной, который уже раз, дала сбой. Но почему?

И Рагнер вновь и вновь пытался анализировать известные обстоятельства убийства премьер-министра - досадные ошибки подчинённых никак не давали ему покоя. Система оперативного оповещения полицейских патрулей не сработала. Почему? Не было своевременно оцеплено место преступления, и убийца получил реальную возможность скрыться. Как могло произойти такое? А система общегосударственной тревоги - та вообще была включена только три часа спустя, в то время, как журналистские телетайпы принялись разносить по свету весть о трагедии уже через час... Особенно било по самолюбию то обстоятельство, что он - начальник столичной полиции - узнал об убийстве премьер-министра в то же самое время, что и остальные государственные чиновники. Что это! Ошибки? Нет. Это или полнейший идиотизм, или... или прямое пособничество преступнику со стороны полиции. И если за первое могут только-то и всего, что отправить в отставку, то за второе... Страшно было подумать, что могло ожидать его за второе.

Рагнеру пришло на ум, что быть может как раз в эту минуту инспектор Седерстрём проводит пресс-конференцию от лица всей столичной полиции, значит, надо понимать, и от его, начальника, лица тоже. Может именно сейчас он, хорошо всё продумавший, в красках расписывает перед возбуждёнными газетчиками допущенные промахи, которые, не надо забывать, и без того прекрасно видны всякому. А завтра все ошибки, заботливо отмеченные умным Седерстрёмом, неизбежно обрастут подробностями, разными деталями и домыслами - с прессой шутки плохи - и будут многократно растиражированы в каждой газетке... Брррр.

Зато целый день Седерстрёма не было поблизости, и время конечно не прошло даром. Завтра монопольно утвердится его, комиссара Рагнера, рабочая версия, которая определит будущую работу полиции на долгий-предолгий срок. И называться ей отныне “курдским следом”, а, стало быть, есть у него всё-таки чему порадоваться.

За что же уцепились они вместе с комиссаром Бергом?

А “зацепка” была вот в чём. Группа эмигрантов-курдов, имея целью борьбу за создание на родине, то есть на территории Турции, независимого государства Курдистан, создала в стране свою партию, получившую громкое название - Партия рабочих Курдистана, или сокращённо - ПРК.

Будучи человеком трезвомыслящим, Рагнер не мог не понимать, что кучка несчастных эмигрантов вряд ли представляет хоть сколько-нибудь серьёзную опасность не только для его собственной страны, но и для самой Турции. Тем более, что подобные ПРК курдские партии, как грибы повырастали чуть ли не во всех странах Европы.

Но комиссару было известно, что правительство склонно расматривать потешную ПРК, как организацию сугубо террористическую. И виной тому были скорее не дела, но слова самих её членов.

С самого момента создания, партию разъедали противоречия относительно методов достижения конечных целей борьбы. Одни “деятели” без устали кричали о необходимости поголовного террора, другие ратовали за чисто политические средства.

Вскоре представители “умеренного” крыла, отчаявшись, стали покидать ряды ПРК. И поплатились жизнью. Оказалось, что их горячие соплеменники совершенно не любят шутить.