Летиция, или На осколках памяти

Глава 9 Разговор по душам

Как-то, вернувшись из кино, когда Михалыч уже ушел, Люся пошла на кухню, поставила на газовую плиту чайник и пригласила Фросю попить чай с купленными в буфете кинотеатра эклерами. Купила две штучки, выкроив из полученной накануне стипендии 4 рубля 40 копеек, по старым дореформенным ценам. У кого есть старые книги, наверняка обращали внимание на цены в рублях на обратной стороне обложки. В 1961 году правительство Хрущева проведет реформу денег и цен на товары, уменьшив их в десять раз. Стоила вещь 100 рублей, стала стоить 10 рублей, да и сами новые купюры гораздо меньшего размера, чем дореформенные, напоминавшие еще царские деньги.

Фрося принесла и поставила на стол банку вишневого варенья и белый воздушный ситник, купленный в старинной булочной на углу. О, какой в те времена был хлеб! Во многих булочных были свои пекарни… теперь о таком можно только мечтать и вспоминать с горечью утрат. Может в городе и есть где-то, но цены не каждому по карману. Ситник, хала, городская булочка… мороженое на натуральных сливках и все для простых людей, все по ГОСТу!

Они сели за покрытый клеенкой большой круглый стол, комнату уютно освещал абажур из оранжевого шелка, под которым на ниточках висели яркие птички, изготовленные руками китайских мастериц. Люся налила чай в черные чашки с алыми розами и золотой обводкой по краю, разложила по розеткам из цветного стекла вишневое варенье, а эклеры, политые шоколадной глазурью, положила на блюдце и поставила его перед Фросей. Та, поблагодарив, взяла один и с наслаждением откусила от него кусочек.

– Я сейчас, – Фрося встала и вышла из-за стола. Вернулась со свертком и початой бутылкой красного вина, то был знатный кагор «Шемахи». Она налила его в небольшие рюмки и, протянув одну Люсе, сказала:

– Поздравляю с началом трудовой жизни. Успехов тебе! А это – мой подарок! – и она протянула Люсе сверток. В нем был великолепный отрез из синего шерстяного крепа. Всегда сдержанная Люся, в благодарном порыве обняла подругу.

– Ну, что-ты, что-ты! Это мне тебя надо поблагодарить. —

– Меня? За что? —

– За помощь, доброту, понимание. Ведь у меня, как и у тебя никого нет. Одна я на всем белом свете. —

– Но ты, хоть родителей своих помнишь, свой город где родилась. А я вот ничего не помню. Мать умерла, когда мне не было четырех лет, даже карточки не осталось. Кузьминична говорила, что был пожар в деревенском доме и мать сильно обгорела. Меня только успели из дома вынести. Моя кроватка у окна стояла, парень окно разбил и меня вытащил, а мать от ожогов скончалась. —

– А в какой это деревне было? – спросила Фрося.

– Не знаю. Война ведь еще была. Я же с тридцать девятого года рождения. Все документы сгорели. Кузьминична каким-то чудом мою метрику восстановила. —

– Вот и по мне война катком прокатилась. Мне еще и семнадцати не было, когда она началась. Городок наш Новогрудок небольшой, но с древней историей, в нем жил польский поэт Адам Мицкевич, есть развалины замка на холме. Одно плохо, он рядом с Польшей и постоянно был под кем-то, но больше под поляками. Отец с матерью батрачили на панов, да и мне такая же судьба была уготована – идти в прислуги или на скотный двор, но мать очень хотела, чтобы я грамотной была и отдала меня в гимназию, где я проучилась до четырнадцати лет, пока она была жива. После ее смерти мне пришлось оставить школу и пойти работать в магазин мадам Этель Горенштейн. Была и уборщицей, и на посылках, и что прикажут, пока на меня не обратила внимание закройщица в ателье мадам Этель. Она поняла, что я грамотная, умею читать-писать и, как ей показалось, сообразительная. Вот и замолвила за меня слово перед мадам, и та согласилась взять меня ученицей закройщицы в ателье при магазине. Так я начала постигать азы профессии. – Фрося замолчала, погрузившись в воспоминания.

Мне только-только шестнадцать исполнилось, когда после изгнания поляков Новогрудок ненадолго перешел в БССР. Отец стал сотрудничать с советской властью, но кто-то поджег наш дом, отец исчез куда-то, поговаривали, что его убили и закопали в лесу. А мне пришлось по милости закройщицы Ядвиги Францевны ночевать в закутке ателье. Кто-то сказал об этом мадам Этель и она вызвала меня в свой кабинет.

Надо сказать, что она была неплохая женщина и даже пригласила к себе на проживание. Выделила спальное место рядом с ее старой матерью, с уговором, что я буду присматривать за ней ночью: если нужно горшок подать или водички поднести. Старушка была уже очень стара и плохо соображала. Так и повелось: ночью при бабушке, а днем в ателье. Но это продлилось не долго, через несколько месяцев мать Этель Моисеевны умерла, а я так и осталась проживать в хозяйском доме. – Фрося опять погрузилась в воспоминания.

– Этель Моисеевна была вдовой с единственным сыном, моим ровесником Эмилем, а было нам тогда по шестнадцать лет. Парень, я тебе скажу, был необыкновенной красоты: высокий, стройный, с копной вьющихся волос и с голубыми, как небо глазами. Когда я увидела его впервые, у меня сердце сжалось и ноги подкосились. Он заметил и улыбнулся мне широко так, приветливо. Он хотел стать раввином в синагоге, где его обучали. У нас ведь в Новогрудке много евреев до войны проживало и синагога была.

Конечно, я ему была не пара. Он из богатой семьи и я – ни кола, ни двора. С самого начала было ясно, что мы не предназначены друг для друга, но сердцу не прикажешь, когда в нем поселилась любовь. Мы стали тайно встречаться. Он приходил ко мне ночью, когда мать спала. Слаще тех ночей ничего в моей жизни не было и не будет. – Фрося опустила голову.

Потом пришли немцы и почти всех евреев нашего города перебили. У меня до сих пор перед глазами этот ужас стоит: Дети, старики и лай овчарок… Кто помоложе и покрепче, – того в гетто. Этель Моисеевну расстреляли, а сын Эмиль в гетто попал. Мне никогда не забыть его глаза, когда их арестовывали. Меня тоже арестовали, как дочь отца, сотрудничавшего с советской властью. Били, конечно. Хотели устроить показательную казнь надо мной и еще с несколькими арестованными. Мне учитель из гимназии помог. Молодой поляк, преподаватель немецкого языка, что устроился к немцам в комендатуру переводчиком. Он мне помог бежать, сказал, как найти партизан в лесу. Два дня я скиталась по болотам пока вышла на них. Мне поначалу не поверили, но я сказала, что мне нужен командир Волков, я от Ивана Кузьмича и меня проводили в отряд, где я целый год пробыла. Помогала готовить еду, одежду ремонтировать, пока сама не заболела тифом и меня не перебросили за линию фронта. —

– А, что было потом, Фрося? – в нетерпении спросила Люся.

Фрося, повела плечами, будто от озноба:

– Об этом как-нибудь после. Я тебе и так много рассказала. —

– И как ты смогла? После такой любви… —

– Ты, о чем? О Тимофее Егорыче? Вот, смогла… Егорыч мне жизнь дал: прописку в Москве, эту комнату. Ведь я была на оккупированной территории и в моих документах много вопросов у начальников. Не могла я ему отказать. Слаба я… устала скитаться. Пришлось уступить. Кто-то донес его жене, а она ко мне: – Оставь моего мужа или из Москвы вылетишь. А у Егорыча двое детей-подростков, да и не нужен он мне был. Я даже рада, что он ко мне ходить перестал. Перевели его на другой участок. —

– А, как же Михалыч? —

– А, что Михалыч? Машинку починить, запчасти – все он! Вот и тебе Зингер достал. Вот Михалыч меня замуж зовет. У него жена больная-лежачая, дети выросли. Но не могу я смерти его жены дожидаться, а Михалычу самому скоро полтинник. —

– Старый какой! – вздохнула Люся, – Нет, человек он неплохой, но ты – молодая красивая… —

– Мне в следующем году тридцать! Все мои женихи полегли на войне. Только и остаются вдовцы в годах Михалыча. А без мужика тяжело. Нет, ты не подумай, я не о том! Просто физически тяжело одной. Жизнь иногда бывает подлой штукой! —

Фрося, посмотрев на Люсю, улыбнулась:

– А ты, чего нос повесила. Все у тебя впереди и все твои женихи целы-здоровы. И сама ты прехорошенькая. Я вижу, как на тебя парни засматриваются. Все у тебя будет хорошо. —

Глава 10 Роскошь, как образ жизни

Вот и нашим девчонкам стукнуло по шестнадцати годков! Наконец получили паспорта цвета темного хаки с маленькой карточкой и белым уголком для печати. Были такие раньше.

Шестнадцать лет – немного совсем, до совершеннолетия еще два года осталось, а в жизни уже настала пора укореняться. Лида, по-прежнему, в бухгалтерии, но уже не заводской, а Министерства авиационной промышленности. Статус другой и люди другие, даже столовая разительно отличается от заводской с ее шумом-чадом. Здесь все чисто и чинно. Да и само Министерство в новом здании архитектуры сталинского времени, прославляющем мощь советской авиации. Еще до войны в СССР был культ летчиков-героев, о которых писали в газетах: Чкалов, Громов, Водопьянов. Летчики были элитой того времени и только после полета Гагарина в Космос вся слава перешла на космонавтов.

Лида мечтала выйти замуж за летчика-героя и чтобы на него посыпались ордена и награды, чтобы жить им в доме Правительства среди роскоши. В ней рано проснулась тяга к накопительству, не сказать, чтобы она была жадной, но уж слишком любила деньги, а точнее то, что они могут дать. Не брезговала она с Шурой и спекулировать билетами в кинотеатр. Приходили к открытию кассы и покупали билеты на вечерние сеансы. Действовали, конечно, по договоренности с кассиршей. Кино тогда было суперпопулярным проведением досуга у широких масс, оно было доступно и демократично. Если в театр надо было заранее готовиться: прическа, выходное платье… тогда еще не умерла традиция ходить в театр в вечерних нарядах. Это сейчас уже не имеет такого значения. Лично сама видела в Большом театре женщин, одетых, чуть ли не по-походному: в джинсах, свитерах, даже в вязанных рейтузах, шапках, но это, вероятно, приезжие проездом в Москве, случайно купившие билеты в легендарный театр.

В тот день Лидка стояла на «точке» перед кинотеатром «Салют», когда к ней подошел молодой, симпатичный парень в летной форме и спросил:

– Девушка, у вас есть лишние два билета? —

А у Лиды как раз остались последние два. Остальные билеты она уже благополучно продала и наварила на этом не меньше десятки.

Не моргнув глазом, она назвала свою «коммерческую цену». Летчик достал из нагрудного кармана деньги и протянул их Лиде. Затем, взяв билеты, чуть прищурился и, с улыбкой глядя на Лиду, спросил:

– Ну, как, пойдем в кино? —

Лида присмотрелась к парню:

– Симпатичный, молодой. Военный, да к тому же летчик! – и она согласилась.

Это был первый случай, когда покупатель, купив у нее билеты, пригласил ее, а не свою девушку.

Парень протянул ей руку и представился:

– Дмитрий Ильин. Можно просто Дима. —

Лида в ответ протянула свою руку:

– Лидия Макарова. Можно просто Лида. —

– А теперь, когда я знаю твои имя и фамилию, не боишься ли ты, Лида, что я сейчас отведу тебя в милицию за спекуляцию? —

У Лидки по нервам пробежал холодок, но глядя на улыбающегося парня, отлегло:

– Не боюсь! Веди! —

– Ну, пошли. – летчик взял Лиду за руку и повел… ко входу в кинотеатр, где уже толпился народ.

Это было впервые, когда она с парнем пошла в кино. На свидания уже бегала, на танцульки, в компании или в парк тоже, да и в поцелуях с объятьями себе не отказывала, но, чтобы вот так, в качестве девушки пойти за руку в кино, да еще с летчиком, да с таким симпатичным! Об этом она только мечтала!

В этот вечер Дима покорил ее и своей щедростью. Он уже служил в летной части под Москвой и, естественно, получал оклад. В буфете купил пирожных, фруктовой воды и большую шоколадку «Люкс», которую положил перед девушкой. Наевшись от души пирожных и напившись фруктовой газировки, Лидка была на седьмом небе от счастья! Она, наконец, нашла! Вернее, он нашел ее! А если он совершит подвиг и его наградят орденом в Кремле?! Она выйдет за него замуж, уедет из своего барака в отдельную, благоустроенную квартиру! Однажды она была в такой и видела, как в них живут.

Тогда Лиду откомандировали из бухгалтерии съездить на дом в квартиру прославленного летчика, отвезти причитающуюся ему премию. Выдали деньги, бланк расходного ордера и она на машине министерства подъехала к знаменитому Дому на набережной. Ухоженный двор, дежурная в подъезде, лифт с зеркалом и бархатным сидением, все это привело девушку в благоговейный трепет. Дубовую дверь открыла домработница. Лида вошла в огромный зеркальный холл, далее ее проводили в кабинет хозяина квартиры. Она видела его фотографии в газетах. Это был мужчина уже за сорок, отмеченный за свои подвиги высокими правительственными наградами. Лида выдала деньги, он расписался, затем спросил:

– Вы любите шоколад? —

Лида больше всего на свете любила шоколад, но очень редко позволяла себе купить его. В силу своего скопидомства, проходя мимо киосков с мороженным или пирожными, они лишь сглатывала слюну, не желая потратить деньги, пусть даже на себя. А тут сам знаменитый летчик-асс спросил. И Лида ответила:

– Люблю. —

Знаменитость открыл ящик огромного письменного стола, достал оттуда коробку шоколадных конфет, перевязанных ленточкой и протянул Лиде. Она взяла, поблагодарив. Домработница проводила ее к дверям, но по дороге Лида успела, проходя мимо открытой двери, посмотреть во внутрь. Обстановка огромной комнаты, которую можно было смело назвать залом, произвела на девушку неизгладимое впечатление. В ней все было как в фильмах о прошлом дворянстве: обитая бархатом мебель, ковры на натертом до блеска паркете, огромная люстра с хрустальными подвесками и масса фарфоровых статуэток повсюду. И картины на стенах.

– Да, живут же люди! – пронеслось в Лидкиной голове.

До этого ей удавалось бывать в зажиточной семье подружки Нины Кондрашовой. Поговаривали, что ее мать – директор магазина скупает у местных все, что, по ее мнению, чего-то стоит: серебро, золотишко, редкие книги, картины. Все знали: если необходимо занять деньги или, упаси Боже, несчастье и они вдруг срочно понадобились, – надо идти к Химе. Что это было имя или фамилия, мало кто знал, но между собой мать Нины называли именно так – Хима или Химка.

Это была высокая дородная женщина лет за тридцать с ярко накрашенными губами и шестимесячной завивкой. Когда она улыбалась, то обнажала золотые коронки, что тогда считалось шиком. Зимой ходила в приталенном пальто из темного габардина на ватине со съемной горжеткой из чернобурки – это было писком моды послевоенных лет. Позволить себе такую, с лапками-завязками и с лисьими коготками, могла далеко не каждая, а такой шикарной, как у Химы или Химы Георгиевны не было ни у кого в округе: цельная пластина внушительных размеров, полностью укрывала собой немалые плечи и грудь женщины, густой мех с серебристым отливом приковывал завистливые взгляды. Как-то однажды, в темном переулке местный отморозок сорвал с Химы ее чернобурку, но его тут же нашли. Ссорится с уважаемой директоршей магазина не смел никто, обошлось, конечно, без милиции. Горжетку узнали и с извинениями вернули. И, несмотря на то, что у директорши она была далеко не последняя, (дома в шкафу висело еще несколько шуб от котиковой до беличьей), эту горжетку Хима любила и часто надевала ее поверх платьев и костюмов, которых у нее было немерено. Когда Хима Кондрашова выходила из дома вся в золоте и мехах, надушенная «Красной Москвой», все оборачивались ей в след, а постовой, невольно вытягивался и разве что честь не отдавал.

Дочка Нина разительно отличалась от матери во всем: мелкая, по-рыбьи тощая, с тонкими косичками, она была полной ее противоположностью не только внешне, но и характером была также не в мать. Наивная, даже жалостливая, он была по сути настоящей простофилей. У нее можно было выпросить все, она могла заплакать, увидев нищенку на рынке. Дай ей волю она бы привела к себе и все бы раздала. Когда матери не было дома у Нинки собиралась куча подружек, которые без зазрения совести съедали все, что было на богатом, хлебосольном столе директорши. Приходя домой с работы мать удивлялась, как много Нина съедает. Глядя, на тощую, бледную дочь, вздыхала:

– Господи, и куда все девается! Вот, уж истинно – не в коня корм! —

Даже странно, что такой ушлой женщине не приходило в голову, что продукты с ее стола, дружно съедаются целой стаей подружек дочери, стоит ей уйти из дома. А, может, это была хитрость матери. Умудренная жизненным опытом, она знала, что людей в своем окружении надо иногда прикармливать и как знать, кто вырастет из этих детей. Опасаться надо было одного – зависти. Об этом Хима знала наверняка, но считала, что возраст подружек еще не достиг той черты, за которой зависть по-настоящему опасна, поэтому смотрела на все это снисходительно. В душе она надеялась, когда дочь подрастет, она поговорит с ней серьезно, а пока девчонки не выросли, можно лишь наблюдать за ними со стороны. Видела бы она своими глазами, как в ее отсутствие, от души наевшиеся подружки дочери Нины хозяйничают в их квартире: открывали шкаф и примеряли на себя вещи хозяйки. Иногда, кто-то из совсем обнаглевших, красил губы помадой матери и поливал себя ее духами «Красная Москва», но Нина не препятствовала этому беспардонству, тем самым поощряя такое поведение юных нахалок. Часто в этой компании была и Лида. Еще тогда ее манила атмосфера сытости и богатства. Жила Хима с дочерью вдвоем в отдельной двухкомнатной квартире самого лучшего в их округе кирпичного дома. Отсутствие соседей и наличие удобств, а также богатое убранство: ковры, мебель, дорогая посуда – все это притягивало Лиду с самого раннего возраста. Как все это отличается от той обстановки, в которой она росла: заношенная одежда, теснота, отсутствие удобств. Кто жил когда-то в бараках помнит помывки в тазиках и походы в баню по воскресеньям со стояниями в очередях. Прямо сказать, воспоминания не из веселых!

Глава 11 Девичья честь

Как я уже упоминала, в худеньком, тщедушном теле Лиды Макаровой рано пробудилось женское либидо. Про таких в народе говорят: – Слаба на передок. Звучит не совсем благозвучно, но по своей сути верно. Надо признать, что в те далекие 50-е годы, потеря девственности до брака у девушек, считалась делом если не греховным, то для подавляющего большинства постыдным. Девушки блюли себя, хоть некоторые и испытывали влечение к противоположному полу ничуть не меньше Лиды. Это было своего рода столпом воспитания, намертво вколоченным в девичье сознание предыдущими поколениями, но все же стоит признать, что одной из главных причин была боязнь нежелательной беременности и страх рождения ребенка без мужа, все это ставило крест на всей жизни женщины. Холостым парням до брака оставалось либо, извините, рукоблудие, либо женщины из категории разведенок и вдов, коих после войны было немало. Но все же, влюбившись в девушку, у большинства парней была одна дорога – в ЗАГС.

Лида не могла, да и не хотела противостоять зову природы. Книг она не читала совсем, считая это пустой тратой времени, а ее пять классов образования, сделали из Лиды необремененную интеллектом и размышлениями о жизни девушку, все мысли которой сводились, так или иначе, к выгоде и сексу. Ксения, материнским сердцем, почуяв это в своей средней дочери, лишь сказала ей:

– Что хочешь, а в подоле не смей принести! —

И, присматриваясь к Лиде, говорила со вздохом:

– Ладно бы Валентина! Та и постарше, и поздоровее… а эта – пигалица, соплей перешибешь, титьки, – она обоими руками делала «фиги», прикладывая их к своей груди внушительного размера. Затем, плюнув в сторону, и мрачно взглянув на Лиду, грозила пальцем, прежде чем взять ведра и пойти за водой на колонку.

А Лида влюбилась в Диму со всем жаром души своей. Частенько, в ожидании свидания с ним, по причине его занятости на аэродроме, она буквально томилась и ждала его возвращения. Одно плохо: им совсем негде было встречаться кроме как в парках, кинотеатрах и на танцах в клубе, где они иногда бывали. Жил Дима Ильин в общежитии, но заведение военное, строгих правил, девушек приглашать было категорически запрещено. А обоюдное влечение, быстро переросшее в страсть, при каждой встрече разгоралось все сильнее и сильнее.

Дошло до того, что стали прятаться по темным углам заросшего парка, но были застуканы милицией и с большим трудом отпущены после сунутой в карман милиционера денежной купюры. Напоследок молодой парень-милиционер, посветив фонариком в лица Димы и Лиды, сказал:

– Не попадайтесь в следующий раз! На первый раз прощаю и пошел дальше выискивать парочки в темных зарослях.

Дима вышел с Лидой из кустов, отряхнул с себя траву с прилипшими листьями кустарника и в сердцах выдал:

– Черт! Так и импотентом недолго стать! —

Лидка, впервые услышав это слово, спросила:

– Что это? —

Двадцатидвухлетний Дима прыснул от смеха:

– Ну, это когда мой друг упадет раз и навсегда, или будет на «пол шестого», слышала о таком, а может и видела? Признавайся. Наверняка. Даешь ты здорово, судя по всему. —

Лидка покраснела, хорошо, что было темно, а ведь Дима недалек от истины…

Все усложнилось с приходом осени. Темных дней, конечно, стало больше, но вместе с тем пришли холода, дождь, да и кусты в парках поредели, обнажив ветки и все вокруг.

Лида в этот раз ждала Диму из командировки долго, почти месяц и все это время была верна ему. Если раньше она, как бабочка, порхала от одного к другому, особо не задумываясь, то повстречав Диму Ильина, стала неожиданно для всех, и в первую очередь для себя, однолюбкой. Он! Только он! Конечно, большую роль сыграла летная форма и его оригинальный способ познакомится с ней, а также щедрое угощение в буфете кинотеатра, потому, что нет ничего противнее жадных «ухажеров», заплатить за девушку в трамвае, для них уже проблема. Дима не был мотом и кутилой, но если приглашал куда, то это было красиво. Проходя мимо торговки с цветами, покупал для Лиды букетик флоксов или сирени и не было в тот момент девушки счастливее ее. А она одаривала его крепкими поцелуями и ласками, сводящими парня с ума, темперамента и фантазии ей было не занимать. А уж ханжой Лида не была никогда. Классической литературой, с ее постоянными примерами о том, что девушка не должна уступать, иначе жди беды, Лида заморочена не была, по причине того, что книг не читала вообще.