Леди Смерть

Догорают деревни и города

В предсмертной агонии корчится мир,

Властвует здесь дочь Смерти – Чума,

Созывая ворон

На омерзительный пир,

Куда не взгляни повсюду тела,

И птичьи маски Чумных

Докторов,

Ночь словно день стала бела,

От огней погребальных костров.

Автор неизвестен

Англия. Лондон.

1665 год от рождества Христова.

Амелия

Я медленно бреду по очередной опустевший улочки, тут и там на земле лежат тела. Их кожа покрыта глубокими язвами, из которых сочится гной с черной кровью. Лихорадка скосила большую часть населения. Болезнь протекает в исключительно в тяжелой форме. Поражая лимфоузлы, легкие и другие внутренние органы. После чего наступает сепсис, черные язвы покрывают почти сорок процентов кожи. Конечно, были и те, кто смог вырваться из лап этой страшной болезни, но лишь единицы. В основном сто процентный летальный исход. Чума, или как ее прозвали «черная смерть» пришла и к нашему городу. Она протянула свою костлявую руку к каждому дому, протиснулась сквозь каждую дверь, и заползла под каждое одеяло.

Священники и проповедники связывали это с Библией. Божий карой. Я помню на одном из воскресных служб, до всего этого нам зачитывали первую книгу Царств. В ней говорилось о войне израильтян с филистимлянами. Израильтяне, проиграв не в первый раз, решают доставать в свой стан «ковчег завета Господня» дабы поднять боевой дух. Но и это им не помогло. После ожесточённой битвы филистимляне забирают ковчег как военный трофей. Его доставляют в город Азот, возложив к ногам идола Дагона. И вскоре на город Азот и его округу обрушивается страшный недуг. Среди людей вспыхивает болезнь. В писание говорилось:

«И отяготела рука Господня

Над Азотянами, и он

Поражал их и наказывал их

Мучительными наростами в

Азоте и в окрестностях его»

1 Цар. 5: 6

Те, кто остались в живых, а их, было, не много наперебой утверждали, что это Господь покарал их. В попытке спасти всех, кто остался, они решают избавиться от ковчега. Они отправляют его в другую провинцию, Филистел в город Гёф. История повторяется. После ковчег перевозят вновь, в третий город Аскилон. Там собирается совет из пяти царей, пяти городов. Они принимают решение вернуть израильтянам ковчег, дабы положить конец людским смертям. И если мне не изменяет память, последняя глава книги заканчивается на том, «и те, которые не умерли, поражены были наростами, так что вопль города восходил до небес».

До того\, как чума дошла к нам, я воспринимала это все как выдумки, как что то нереальное. Но вот теперь проходя по зараженному городу, я понимаю всю соль в этих писаниях. На ум приходит еще один отрывок из священной книги, о тех обреченных городах.

«Золотые эти наросты,

Которые принесли

Филистимляне в жертву

Повинности Господу, были:

Один за Азот, один за Газу

Один за Аскалон, один за Гёф

Один за Аккарон; и золотые

Мыши были по числу всех

Городов Филистимских –

Пяти владетелей, от городов

Укрепленных, и до открытых сел.»

Зимой в 1664 году, когда мне только, только исполнилось семнадцать лет, на небе были видны яркие кометы. Жители Лондона опасались, что это предзнаменования ужасных событий. И скорее всего они были правы, с наступлением весны, пришла чума. Считалось, что в Англию это эпидемия проникла из Нидерландов. Где эта зараза появлялась периодически с 1599 года. Но все же, никто не мог сказать этого точно.

В те далекие времена мой город представлял собой поселение площадью не больше четыреста сорока восьми гектар, окруженной городской стенной и пригородами. Но со временем разросся, появились высокие дома, твёрдые мостовые. Количество население выросло, как и площадь города. Я все еще помню, как над городом высился дым мыловаренных фабрик, металлургических заводов, пивоварен. Прогресс дошел и до того, что, пятнадцать тысяч домов отапливались углем. До эпидемии достопочтенный Джон Граунт проводил перепись населения, вписывал в книгу регистрации каждого младенца. Не то, что сейчас, сейчас он не успевал записывать умерших. Болезнь унесла больше половины граждан Лондона.

Я жила в большем поместье Ковент-Гарден, с родителями, двумя старшими братьями и младшей сестрой. Наше поместье располагалась в сердце Лондона, в восточной части Вест – Энда между Сент – Мартинсом и Друри – Лейн. Мой предок Джон Рассел, первый граф Бедфордский получил это поместье сто тринадцать лет назад. Моя семья считалась самая богатейшая в Лондоне. Нам принадлежали фруктовые и рыболовные рынки. Суда, строительные компании и много всего прочего. Раньше деньги имели вес, а что сейчас? Чуме все ровно, богат ты или беден, просто человек, дворянин или глава государства. Никакая стена, даже самая толстая, не остановить ее. Тебе не уйти, если тебя отметила смерть, одарив своим черным поцелуем. Чуму не остановить деньгами и пушками. Чуму невозможно было ни в чем убедить, и у нее ничего нельзя было вымолить…

Не смотря на процветающий город у него, как и у многих имелась и другая сторона. Чем дальше от центра, тем больше бедняков, не имеющих даже крова для ночлега. Горы не гнившего мусора, остатки экскрементов. Конечно, городская власть пыталась все убирать, вывозя мусор, за пределы стен, оставляя разлагаться там. Но этого было недостаточно, повсюду стоял ужасный зловонный запах. Из-за отсутствия канализации, сточные воды текли прямо по улицам. Люди ходили, закрываясь носовыми платками. Состоятельные горожане нанимали, либо приобретали экипажи и паланкины. Чтоб добраться до места назначения, минуя всю эту грязь и смрад. Бедным приходилось идти пешком и попадать под брызги, летящих из-под колес телег, и помоев сбрасываемых с верхних этажей домов.

Проходя мимо некогда прекрасных городских ворот Людгейта, я направляюсь на юг от реки Темзы. Только по этому пути можно было пересечь реку по Лондонскому мосту. Холодный ветер колышет мое платье, хотя сейчас середина июля. Дойдя до середины моста, мой взгляд падает на черную мутную воду. Я вижу несколько трупов, качающихся на волнах. Отсюда плохо видно, но мне кажется это женщина и мужчина средних лет. Их руки раскинуты, на открытой коже хорошо видны язвы. Им я уже не чем не могу помочь, поэтому прибавляю шаг.

Я уверенна, даже год назад, от того зрелища меня скорее всего начало бы мутить. Но не сейчас, я настолько привыкла, что это зрелище больше не пугает меня. Я иду дальше, за городские стены. За ними творилась точно такая же антисанитария еще до чумы. В этом районе в основном жили торговцы и ремесленники, числом более четверти миллиона человек. Когда умерло первые десять, люди хлынули в уже переполненный город. Они считали, что городские стены и церкви, защитят их и их семьи.

Как известно первые слои населения заболевших были, нищие. Портовые пригороды Лондона, включая приход церкви Сент – Джайлса были битком забыты людьми. Из числа знвтий первой умерла некая Ребекка Эндрюс, скончавшаяся в собственной пастели двенадцатого апреля 1665 года. В тоже время число смертей в неделю возросло с двухсот до трехсот девяноста восьми человек. Зимой чума распространяется не агрессивно, но с приходом весны она начинает свирепствовать, забирать все больше и больше жизней.

К июлю чума добралась до центра Лондона. Король Карл второй, вместе со своей семьей и свитой покинул Лондон. Перебравшись в королевское поместье Оксфордшир. Из власти остался мэр Джон Лоуренс. Так же город отказались покидать священники, и даже Архиепископ Кентерберийский и епископы Лондона. Дабы вселить в людей веру и надежду на спасения. Врачи, аптекари были вынуждены остаться, чтоб помочь тем, кому еще можно. Со времен Лондон прекратил все торговые сотрудничества с речным и морским судоходством. По одной простой причине, граждан не хватало даже чтоб собрать корабельную команду. Горожане умирали целыми семьями.

Многие состоятельные граждане покинули Лондон, перебравшись в свои загородные поместья. Многих слуг они бросили, лишенные работы. Труд их стал не нужен, а значит, деньги зарабатывать неоткуда. Не знаю, если бы не благотворительные пожертвования, мэру и констеблю было бы не удержать общество в спокойствии. На совете. Было выдвинуто предположение, что разносчиками заразы являются домашние животные. Поэтому пик заболеваемости олдермены безжалостно перестреляли кошек и собак. Чем ускорили распространение, ведь позже выяснилось, самым прямым чумным носителем были крысы. А точнее блохи, которые они переносили. Не став на улицах котов и псов, крысы стали спокойно бродить по улицам пробираясь в каждый дом.

Не было не одного дома, куда бы не проникла черная смерть. Даже мою семью, не обошла эта зараза. Мама слегла в начале мая, отец никого из нас не подпускал к ней. Более того все восточное крыло было закрыто на карантин. Не какие слезы, уговоры на него не действовали. Теперь уже всем известно, что инкубационный период длится от двух до шести дней. Мама умерла на пятый день после заражения. Ее предсмертные крики от нестерпимой боли разносились по пустому особняку. В то время у нас на службе было около шестидесяти человек, со смерти мамы, отец распустил почти всех. Остались только кухарка, две служанки и возничий.

В след за мамой ушел мой старший брат Финн, и семилетняя Луна. Отец совсем обезумел от горя, нам не дали даже похоронить их как подобает. Он закрылся в себе, и позже скоропостижно ушел вслед за ними. Он застрелился, в покоях матушки. Его смерть стала для нас неожиданностью. Все свои владения и дела он взвалил на наши плечи. На меня и Вильяма, последнего мужчину из династии Рассел. Я отчетливо помню этот громкий, пугающий выстрел, разбудивший меня среди ночи. В покои меня не пустили, да и хоронили мы его в закрытом гробу. Как сказала тетушка Генриетта – «Не на что там смотреть, врачи не смогли даже собрать все фрагменты черепа».

Вот так в одночасье моя счастливая и беззаботная жизнь, рассыпалась в прах. Несмотря на то, что всех нас, мама воспитывала, одинакова, прививая любовь к друг другу. Мы с братом еще с детства не особо ладили, а уж теперь каждый пошел своей дорогой. Нашел свой путь.

Вильям, как и многие другие мужчины, помогал городу, убирать трупы, копать братские могилы, разносить пищу и чистую воду беднякам. Он стал примером и общественным деятелем, который, не смотря на статус и положение в обществе, не чурался грязной роботы. Его уважали и почитали.

Я же выбрала немного другой путь, не относящийся к богатой благородной леди. Днем для всех я была примерной католичкой, которая помогала в приходе Сент – Джайлса. Но это была лишь обманка, нет, конечно, я служила церкви, но совсем не так как полагалось.

Как известно женщинам нельзя было изучать науки, искусства и прочие мужские профессии. Но когда пришла смерть, всем стала все ровно, лишняя пара рук не мешала. Поэтому из белоручки, девушки из благородной семьи я превратилась во врача. Нас обычно называют Чумные доктора. Я было единственной женщиной, которую приняли на эту службу. Конечно, наши мнении с братом разделились, он ясно дал понять что не одобряет. Но мне было все ровно, я хотела приносить пользу своему городу, не просто сидеть и молится с утра до ночи. А реальную помощь.

Мое одеяние было бело цвета. Как утверждал Архиепископ, людям хочется видеть надежду, ангела, входящего в дом с больным.

Самая главная защита костюма была носатая маска, напоминающая клюв птицы. Помимо «клювастой» маски, наряд включал в себя длинный, от шеи до лодыжек, плащ с капюшоном. Под платьем у меня были узкие брюки, на руках перчатки, а волосы спрятаны под платком и шляпой. Все элементы одеяния выполнялись из вощевой кожи или на худой конец из грубого холста, пропитанного воском. А сам плащ шился из обычной ткани. В моем случаи из белой, для других из черной.

Впервые увидев эту ужасную маску, признаюсь честно, я испугалась. И уже хотела отказаться, эта идея больше не казалась хорошей. Но Архиепископ заверил, что того рода маска способна по поверьям отводить болезнь.

В первую неделю от маски мне было ужасно плохо. Ведь кончик клюва был заполнен сильно пахнущими лекарственными трава, которые облегчали дыхание при постоянно чумном смраде. Помимо этого всего, нам приходилось постоянно жевать чеснок, а ладан на специальной губке помещать в ноздри и уши. И чтоб самому не задохнутся о такого букета запахов, в клюве было два небольших отверстия. Так же маска имела стеклянные вставки для глаз. И вот только в таком обличие можно было заходить в дом, где возможно есть зараженные. Такие меры предосторожности не позволяли нам заболеть, но бывали случаи, что даже и это не спасало.

Роно утром мне из церкви принесли письмо, в нем некая Маргарет умоляла помочь ее сыну. Не завтракая, я облачаюсь в костюм и направляюсь за город.

Не далеко от обочины я замечаю одиноко стоящий, маленький, ветхий домик. Он настолько стар, что стены его покосились, а крыша обветшала. На улице началась морось, проклятая погода. Капли дождя застилают стекла, приходиться их протирать, чтоб хоть что-то видеть. Заметив меня еще у дороги, хозяйка дома выходит ко мне навстречу. Даже с достаточно длинного расстояния я отмечаю для себя, что я пришла куда нужно. На лице женщины начальные признаки чумы. Ее кожа побледнела, я бы даже сказала, побелела как бумага. Под глазами красные круги, слизистая воспалена. При ее приближении я вижу плохо спрятанную язву на шеи.

– Спасибо, спасибо, что пришли так быстро! – в ее голове ясно проскальзывает отчаяние и усталость. Ей жить меньше двух дней, отмечаю я для себя.

– Здравствуйте! – из-за маски мой голос совершенно не узнаваем, низкий, будто с хрипотцой. – Где больной? – женщина кивает мне, и ведёт в свой богом забытый дом.

– Как мне к вам обращается? – неожиданно спрашивает она.

– Зовите меня Амелия, – коротко отвечаю я. Да, меня зовут Амелия Шарлота Рассел. Сейчас мне восемнадцать лет, слишком мало чтоб быть врачам, и слишком много чтоб быть невестой. До чумы, отец намеривался выдать меня замуж, за сына мэра Гари Лоуренса. Но не сложилось, чума унесла его быстрее, чем мы успели, обвенчается. Так я и осталась незамужней девицей. Но сейчас в наше и так не простое время, никому нет до этого дела. Сейчас главное выжить.

Переступив порог жилища, я сразу замечаю на полу кровавые, гниющие тряпки. Значит я точно по адресу. Хозяйка ведет меня в самую дальнею комнату, потолки настолько низкие, что мне приходится наклонять голову, дабы не сбить шляпу. На маленькой кровати лежит мальчик, наверно лет десяти не больше. Да, самое страшное это видеть, как умирают дети, пока ты стоишь и не знаешь, как ему помочь. Тяжело вздохнув, я подхожу ближе. Мальчик лежит на спине, его веки плотно закрыты. На лбу выступил пот, его тонкая ночная сорочка прилипла к телу. Осмотрев ребенка, я нашла как минимум шесть небольших язв. Выпрямившись по возможности, я позвала его мать. Помимо ее и этого малыша, я замечаю еще детей разного возраста. Скорее всего, они увидели меня еще на улице, через маленькое грязное окошко. Малыши прижимались к друг другу о чем-то перешептываясь. Женщина подошла ко мне с застывшими слезами на глазах. Как бы больно мне сейчас не было, я произношу роковые слова.

– Мальчик не протянет до вечера, – женщина ахает, падая на пол. Ее рыдание отражаются от пустых стен этой лачуги. Я продолжаю говорить, – Вы тоже заражены, если вы позволите, я осмотрю и других членов семьи. Дабы убедится, что у них есть шанс выжить.

– Если я умру, у них не будет этого шанса. Прошу, умоляю вас, – женщина хватает меня за ноги и плащ, – Помогите, возьмите моих детей с собой.

Выдернув из ее ослабевших рук свой плащ, я разворачиваюсь, чтоб уйти. Мне больше нечего здесь делать, детские приюты переполнены, мне некуда их отвести. Ктомуже это не входит в мои обязанности. Возможно, за столько времени я и стала чёрствой, но я не способна спасти каждого. У порога я замедляю шаг, обернувшись на плач женщины, я достаю из кармана два пузырька.

– Это настой из розовых лепестков, а это маковое молоко. Мне жаль, больше мне нечем вам помочь. Молитесь, кто знает, может, Господь все еще слышит нас, – после я покидаю чумной дом. Из другого кармана я вынимаю уголь, нарисовав на двери жирный черный крест, я возвращаюсь в город. В домах, где был подтвержденный больной, помещался на карантин. Он составлял около сорока дней. Мало кто продержался до этого срока.

Вернувшись в город, я сразу иду к приходу Олдгейт, вчера за ужином Вильям обмолвился, что будет работать там весь день. Завидев меня на городских улицах, люди расходятся в стороны, перекрещиваясь. Каждый лондонец боялся появления чумного доктора, тем более женщины. Они считали, что под моей маской и вовсе не человек, а дух, пришедший всех покарать.

Но были и те, кто постоянно судачил, гадая кто же эта бесстрашная леди. А я просто молчала, ведь не кто не должен знать, кто скрывается под маской в виде клюва птицы. Так же и другие доктора скрывали свои лица, правду знали только родные, Архиепископ и мы. Нас всего десять на весь Лондон. Самому старшему мужчине сорок три, после того как он похоронил всю семью, другой жизни он и не знал.

Возле прихода я замечаю Вильяма, его вообще трудно не заметить. Даже за одеждой обычного штатного рабочего, заметно его происхождение. Этот благородный, волевой подбородок с ямочкой привлекает немало женщин. Величественный прямой нос, который он привык совать туда куда не следует. И признаюсь, он склонен к инфантильности, ну, по крайней мере, так было раньше. Малейшие пятнышко на манжете вызывало бурю злостных эмоций и выражений, не присуще воспитанному джентльмену. Густые, иссини – черные волосы опускаются до плеч почему-то всегда в идеально порядке. Не смотря на всю жестокость этого мира, он так и остался очень добрым, но упрямым как осел. А глубокие и жгучие, как ночь страсти карие глаза, разбили немало сердец. Если смотреть на него целиком для многих он идеальный мужчина. Широкие плечи и узкий таз. Что касается талии, она находилась на одной линии с бедром. Из-за силовых работ, он не плохо развил мышечную массу

Услышав людские перешёптывания, связанные с моим появлением, брат обернулся. Его лицо как обычно не чего не выражала. Лишь густые черные брови съехали к переносице.

Я иду спокойно, ведь знаю, что никто даже предположить не смеет что, под маской его младшая сестра. Воткнув лопату в землю, Вильям начинает идти ко мне навстречу.

– Что ты здесь делаешь? – с раздражением спрашивает Вильям. Теперь уже жители не особо обращают на меня внимания, ведь мы часто приходим к приходам, чтоб оповестить о новых заболевших.

– За мостом, слева от берега стоит старый дом с черным крестом на двери, – я говорю специально громко, хотя все и так слушают, перестав, что-либо делать, – ребенок десяти лет, и его мать. Мальчик не доживет до вечера, у матери есть дня два в лучшем случаи три.

– Понял, – с горечью в голосе проговаривает Вильям. За какой-то год, его некогда бархатный голос, превратился в грубый бас, не подходящий под внешность.

– И еще, там трое здоровых детей. Они чисты!

– Вы же знаете, наши приюты переполнены. Нам не куда их поместить.

– Я знаю, я должна была сказать! – как только я замолкаю, народ принимается обратно за работу. Я замечаю у собора телегу с замотанными телами. Мне приходиться подойти к брату чуть ближе.

– Куда вы собираетесь? – ели слышно произношу я. Вильям осторожно смотрит по сторонам, чтоб не привлечь лишнего внимания. Убедившись, что нас никто не слышит, он говорит.

– В километре от церкви мы вырыли яму пятнадцать на шесть метров, рядом с городским кладбищем.

– Все так плохо? – я киваю на телегу, глупый вопрос с моей стороны.

– Мы не успеваем вывозить тела, приходиться на время складывать их на улице. Погода еще не к черту. Яма уже почти заполнена Амелия, если мы не прекратим капать, то достанем до грунтовых вод. Один из ваших уже насчитал около 1114 тел. Поэтому, я прошу, умоляю тебя, прекрати выходить из дома, – я театрально закатываю глаза, каждый наш разговор заканчивается одинакова. Вильям просит меня бросить это дело и незамедлительно покинуть Лондон.

– Ты же знаешь, что я не могу, я нужнее здесь.

– Ты все, что у меня осталось, если я потеряю еще и тебя, что тогда станет со мной? Об этом ты думала. Неужели тебе настолько наплевать на меня.

– Я не собираюсь обсуждать это здесь, на улице, когда каждый второй может нас услышать и хуже того разоблачить меня. Пришли за мной вечером экипаж, к собору.

Не знаю, что там еще хотел сказать Вильям, но я уже развернулась, уходя в глубь города.

За день я посещаю еще шесть таких домов, и только в одном была обычная простуда. Женщина с облегчением смотрит на меня сквозь слезы радости. Ее ребёнок и муж будут жить.

– Я советую не покидать дом, до полного выздоровления. Так же, обильное употребление чистой воды, и не забывайте про хорошую еду. Я оставлю вам пузырек с настоем из розовых лепестков.

Ближе к вечеру я возвращаюсь в свой приход. Монахине в длинных кожаных перчатках, помогают мне снять вещи и маску. Каждый день приходиться раздеваться догола. Вещи забирались на обработку и покрытую свежего слоя воска. Девушки уже приготовили для меня горячую ванную, чтоб смыть с себя очередной страшный день. Мыться приходиться очень чательно, риск заразиться был слишком велик.

В одной полупрозрачной сорочки я вхожу в купальню. На не большем пьедестале стоит ванна, наполнена почти до краев. Запах в купальни стоит потрясающий, лавандовый, как я люблю.

Сев напротив зеркала, я принимаюсь расплетать свои длинные рыжие волосы. Я осматриваю руки, от недостатка солнечного света, моя кожа на руках настолько светлая, что видны венки. Да, я сейчас выгляжу как настоящая благородная девица. Девушки редко выходят на улицу, тем более на солнце, дабы не испортить кожу не нужным загаром, и уж тем более морщин. Снова посмотрев на свое отражение, я замечаю, что мои некогда зеленые глаза утратили блеск. Такое чувство, что моя жизнь, молодость утекает сквозь пальцы. Покойный брат финн всегда говорил, что мои глаза похожи на два осколка от малахитовой шкатулки, которую он как-то разбил у матушки. А что я вижу сейчас, бледную девушку с потухшим взглядом, потрескавшимися пухлыми губами и бесполезными ямками на щеках. В моей жизни не осталось места для радости, только скорбь и не скончаемся череда смертей.

От чувства бессилия я роняю голову на туалетный столик, мое тело содрогается от рыдания. Каждый божий день заканчивается так, груз ответственности за тех кому я не смога помочь, давит на мои хрупкие плечи. Первое время, услышав мой неустанный плач, монахине тут же врывались в купальню, но со временем поняли, что это бесполезно. Мне нужно было выплакать свою боль.

Я так устала, что у меня едва хватает сил залезть в ванну. Вода немного остыла, но это все ровно не помешает мне ею насладиться. Первым делом я хорошо промываю густую капну волос. Огненно рыжий цвет достался мне от покойной матушки. Ода брата как один были похожи на отца. А мы с сестрёнкой на маму. Даже курносый нос и веснушки на щеках достались именно нам.

Помимо лаванды по моей просьбе, в воду обязательно добавляют ладан, и еще какие-то травы. Закрыв глаза, я незаметно для себя начинаю дремать.

Нам приходиться ходить по всему городу и его окрестностях исключительно пешком. Чтоб не выдавать свою личность. Я не могу брать свой экипаж, это все для меры предосторожности. Архиепископ говорил, что бывали случаи, когда чумные больные наведывались в дома врачей, в поисках помощи. В безумной агонии они убивали докторов, потому что те не могли им помочь. Поэтому нам и запрещено об это распространятся.

Каждый вечер около восьми, Вильям отправляет за мной экипаж к моему приходу. Так меньше подозрений, ранним утром меня везут в церковь, а вечером забирают. Все просто, да и кто в здравом уме сможет догадаться что под маской я.

Монахине приносят мой наряд и шляпку. Облачившись в платье нежно розового цвета с золотыми вставками, я пытаюсь уложить непослушные волосы. Первое время было трудно их скрывать, приходилось туго плести косы. Но сейчас я уже приловчилась.

Последний взгляд в зеркало, мне нужно убедиться в том, что не выгляжу как живой труп. Слегка пощиплю щеки, чтоб появился хоть какой-то румянец

Не смотря на бедствие и медленное умирание страны, мода шла впереди планеты всей. Сейчас к нам пришла пуританская мода. Поэтому мое платье из дорого шелка и атласа выглядит шикарно. Еще раз, подчеркивая мой статус благородной леди. Платье что мне принесли, представляет собой лиф с короткой боской. Под платьем затянут тугой корсет из китового уса. Так же к лифу умело, пришиты пышные кружевные рукава, обнажая кожу рук. Две нижние юбки из нежнейшего золотого щелка. На туалетном столике лежат мои серьги из драгоценного рубеллита, подаренные Вильямом на шестнадцатилетнее. Дополняет мой наряд не большая шляпка, и сапфировая подвеска, которую я никогда не снимаю. За исключением купания.