- -
- 100%
- +
Благодарности:
Сильвер Изабель
© Изабель Сильвер, 2026
ISBN 978-5-0070-7985-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Изабель Сильвер
Леди Смерть
Догорают деревни и города В предсмертной агонии корчится мир, Властвует здесь дочь Смерти — Чума, Созывая ворон На омерзительный пир, Куда не взгляни повсюду тела, И птичьи маски Чумных Докторов, Ночь словно день стала бела, От огней погребальных костров.Посвящается моему любимому мужу Александру
Первая Глава
Пролог
Англия. Лондон
1665 год от рождества Христова.
Амелия
Я медленно бреду по очередной опустевшей улочке. Тут и там на земле лежат тела: их кожа покрыта глубокими язвами, из которых сочится гной вперемешку с черной кровью. Лихорадка скосила большую часть населения. Болезнь протекает исключительно в тяжелой форме, поражая лимфоузлы, легкие и другие внутренние органы, после чего наступает сепсис. Черные язвы покрывают почти сорок процентов кожи. Конечно, были и те, кто смог вырваться из лап этой страшной болезни, но лишь единицы. В основном — стопроцентный летальный исход.
Чума, или, как ее прозвали, «черная смерть», пришла и в наш город. Она протянула свою костлявую руку к каждому дому, протиснулась сквозь каждую дверь и заползла под каждое одеяло.
Священники и проповедники связывали это с Библией, с Божьей карой. Помню, на одной из воскресных служб, еще до всего этого, нам зачитывали Первую книгу Царств. В ней говорилось о войне израильтян с филистимлянами. Израильтяне, проиграв не в первый раз, решили доставить в свой стан Ковчег Завета Господня, дабы поднять боевой дух. Но и это им не помогло. После ожесточённой битвы филистимляне забрали Ковчег как военный трофей. Его доставили в город Азот, возложив к ногам идола Дагона, и вскоре на город и его округу обрушился страшный недуг. Среди людей вспыхнула болезнь.
В писании говорилось:
«И отяготела рука Господня Над Азотянами, и он Поражал их и наказывал их Мучительными наростами в Азоте и в окрестностях его» 1 Цар. 5: 6Те, кто остались в живых, — а их было немного, — наперебой утверждали, что это Господь покарал их. В попытке спасти всех уцелевших они решили избавиться от Ковчега и отправили его в другую провинцию Филистимскую, в город Геф. История повторилась. После этого Ковчег перевезли вновь, в третий город — Аскалон. Там собрался совет из пяти правителей пяти городов. Они приняли решение вернуть израильтянам Ковчег, дабы положить конец людским смертям. И если мне не изменяет память, глава книги заканчивается словами: «И те, которые не умерли, поражены были наростами, так что вопль города восходил до небес».
До того как чума дошла до нас, я воспринимала всё это как выдумки, как что-то нереальное. Но теперь, проходя по зараженному городу, я понимаю всю соль этих писаний. На ум приходит еще один отрывок из Священной книги о тех обреченных городах.
«Золотые эти наросты, Которые принесли Филистимляне в жертву Повинности Господу, были: Один за Азот, один за Газу Один за Аскалон, один за Гёф Один за Аккарон; и золотые Мыши были по числу всех Городов Филистимских — Пяти владетелей, от городов Укрепленных, и до открытых сел.»Зимой 1664 года, когда мне только-только исполнилось семнадцать лет, на небе были видны яркие кометы. Жители Лондона опасались, что это предзнаменования ужасных событий. И скорее всего, они были правы: с наступлением весны пришла чума. Считалось, что в Англию эта эпидемия проникла из Нидерландов, где зараза появлялась периодически с 1599 года. Но все же никто не мог сказать этого точно.
В те далекие времена мой город представлял собой поселение площадью не более четырехсот сорока восьми гектаров, окруженное городской стеной и пригородами. Но со временем он разросся: появились высокие дома, твердые мостовые. Численность населения выросла, как и площадь. Я все еще помню, как над городом высился дым мыловаренных фабрик, металлургических заводов, пивоварен. Прогресс дошел до того, что пятнадцать тысяч домов отапливались углем. До эпидемии достопочтенный Джон Граунт проводил перепись населения, вписывая в книгу регистрации каждого младенца. Не то что сейчас: теперь он не успевал записывать умерших. Болезнь унесла больше половины жителей Лондона.
Я жила в большом поместье Ковент-Гарден с родителями, двумя старшими братьями и младшей сестрой. Наше поместье располагалось в сердце Лондона, в восточной части Вест-Энда, между Сент-Мартинсом и Друри-Лейн. Мой предок Джон Рассел, первый граф Бедфордский, получил это поместье сто тринадцать лет назад. Моя семья считалась богатейшей в Лондоне. Нам принадлежали фруктовые и рыбные рынки, суда, строительные компании и много всего прочего. Раньше деньги имели вес, а что сейчас? Чуме все равно, богат ты или беден, простой человек, дворянин или глава государства. Никакая стена, даже самая толстая, не остановит ее. Тебе не уйти, если тебя отметила Смерть, одарив своим черным поцелуем. Чуму не остановить деньгами и пушками. Чуму невозможно было ни в чем убедить, и у нее ничего нельзя было вымолить…
Несмотря на процветание, у города, как и у многих других, имелась и оборотная сторона. Чем дальше от центра, тем больше встречалось бедняков, не имеющих даже крова для ночлега. Горы гниющего мусора, нечистоты… Конечно, городская власть пыталась все убирать, вывозя отходы за пределы стен и оставляя их разлагаться там. Но этого было недостаточно: повсюду стоял ужасный зловонный запах. Из-за отсутствия канализации сточные воды текли прямо по улицам. Люди ходили, закрывая лица носовыми платками. Состоятельные горожане нанимали либо приобретали экипажи и паланкины, чтобы добраться до места назначения, минуя всю эту грязь и смрад. Бедным же приходилось идти пешком, попадая под брызги, летящие из-под колес телег, и помои, сбрасываемые с верхних этажей домов.
Проходя мимо некогда прекрасных городских ворот Людгейта, я направляюсь на юг к реке Темзе. Только здесь можно было пересечь реку по Лондонскому мосту. Холодный ветер колышет мое платье, хотя сейчас середина июля. Дойдя до середины моста, я опускаю взгляд на черную мутную воду. Я вижу несколько трупов, качающихся на волнах. Отсюда плохо видно, но мне кажется, это женщина и мужчина средних лет. Их руки раскинуты, на открытой коже хорошо видны язвы. Им я уже ничем не могу помочь, поэтому прибавляю шаг.
Я уверена: еще год назад от такого зрелища меня, скорее всего, начало бы мутить. Но не сейчас. Я настолько привыкла к смерти, что это больше не пугает меня. Я иду дальше, за городские стены. Там царила точно такая же антисанитария еще до чумы. В этом районе в основном жили торговцы и ремесленники, числом более четверти миллиона человек. Когда умерли первые десять, люди хлынули в и без того переполненный город. Они считали, что городские стены и церкви защитят их и их семьи.
Как известно, первыми заболевшими были нищие. Портовые пригороды Лондона, включая приход церкви Сент-Джайлс, были битком набиты людьми. Из числа знатных первой стала некая Ребекка Эндрюс, скончавшаяся в собственной постели двенадцатого апреля 1665 года. В то же время число смертей в неделю возросло с двухсот до трехсот девяноста восьми человек. Зимой чума распространяется не так агрессивно, но с приходом весны она начинает свирепствовать, забирая все больше и больше жизней.
К июлю чума добралась до центра Лондона. Король Карл II вместе со своей семьей и свитой покинул город, перебравшись в поместье в Оксфордшире. Из представителей власти остался лишь лорд-мэр Джон Лоуренс. Также город отказались покидать священники, даже архиепископ Кентерберийский и епископы Лондона, дабы вселить в людей надежду на спасение. Врачи и аптекари были вынуждены остаться, чтобы помочь тем, кому еще можно было помочь. Со временем Лондон прекратил всё торговое сотрудничество, остановив речное и морское судоходство. По одной простой причине: людей не хватало даже на то, чтобы собрать корабельную команду. Горожане умирали целыми семьями.
Многие состоятельные граждане покинули Лондон, перебравшись в свои загородные поместья. Многих слуг они бросили на произвол судьбы. Их труд стал не нужен, а значит, и деньги зарабатывать было неоткуда. Не знаю, что бы было, если бы не благотворительные пожертвования: без них мэру и констеблям было бы не удержать общество в спокойствии. На совете выдвинули предположение, что разносчиками заразы являются домашние животные. Поэтому в пик заболеваемости олдермены безжалостно перестреляли кошек и собак, чем лишь ускорили распространение болезни. Ведь позже выяснилось, что прямым носителем чумы были крысы. А точнее — блохи, которых они переносили. Когда на улицах не осталось котов и псов, полчища крыс стали спокойно бродить повсюду, пробираясь в каждый дом.
Не было ни одного дома, куда бы не проникла «черная смерть». Даже нашу семью не обошла эта зараза. Мама слегла в начале мая. Отец никого из нас не подпускал к ней; более того, все восточное крыло закрыли на карантин. Никакие слезы и уговоры на него не действовали. Теперь уже всем известно, что инкубационный период длится от двух до шести дней. Мама умерла на пятый день после заражения. Ее предсмертные крики от нестерпимой боли разносились по пустому особняку. В то время у нас на службе было около шестидесяти человек, но после смерти мамы отец распустил почти всех. Остались только кухарка, две служанки и возничий.
Вслед за мамой ушли мой старший брат Финн и семилетняя Луна. Отец совсем обезумел от горя, нам не дали даже похоронить их как подобает. Он закрылся в себе и вскоре скоропостижно ушел вслед за ними. Он застрелился в покоях матушки. Его смерть стала для нас неожиданностью. Все свои владения и дела он взвалил на наши плечи: на меня и Вильяма, последнего мужчину из династии Расселов. Я отчетливо помню этот громкий, пугающий выстрел, разбудивший меня среди ночи. В покои меня не пустили, да и хоронили мы его в закрытом гробу. Как сказала тетушка Генриетта: «Не на что там смотреть, врачи не смогли даже собрать все фрагменты черепа».
Вот так в одночасье моя счастливая и беззаботная жизнь рассыпалась в прах. Несмотря на то что мама воспитывала нас всех одинаково, прививая любовь друг к другу, мы с братом еще с детства не особо ладили, а уж теперь каждый пошел своей дорогой.
Вильям, как и многие другие мужчины, помогал городу: убирал трупы, копал братские могилы, разносил пищу и чистую воду беднякам. Он стал примером, общественным деятелем, который, невзирая на статус и положение в обществе, не чурался грязной работы. Его уважали и почитали.
Я же выбрала путь, совсем не подобающий благородной леди. Днем для всех я была примерной прихожанкой, помогавшей в приходе Сент-Джайлс. Но это была лишь обманка. Нет, конечно, я служила церкви, но совсем не так, как полагалось. Как известно, женщинам не позволялось изучать науки, искусства и прочие «мужские» профессии. Но когда пришла Смерть, всем стало все равно — лишняя пара рук не мешала. Поэтому из белоручки, девушки из знатной семьи, я превратилась во врача. Нас обычно называли чумными докторами. Я была единственной женщиной, которую приняли на эту службу. Конечно, наши мнения с братом разошлись: он ясно дал понять, что не одобряет мой выбор. Но мне было все равно — я хотела приносить реальную помощь своему городу, а не просто сидеть и молиться с утра до ночи.
Моё одеяние было белого цвета. Как утверждал архиепископ, людям хочется видеть надежду — ангела, входящего в дом к больному. Самой главной защитой костюма была носатая маска, напоминающая клюв птицы. Помимо «клювастой» маски, наряд включал в себя длинный, от шеи до лодыжек, плащ с капюшоном. Под плащом у меня были узкие брюки, на руках — перчатки, а волосы спрятаны под платком и шляпой. Все элементы одеяния выполнялись из вощёной кожи или, на худой конец, из грубого холста, пропитанного воском. Сам плащ шился из обычной ткани: в моём случае — из белой, для других — из чёрной.
Признаюсь честно: впервые увидев эту ужасную маску, я испугалась. Я уже хотела отказаться — затея больше не казалась хорошей. Но архиепископ заверил, что маска такого рода, по поверьям, способна отводить болезнь. В первую неделю мне было ужасно плохо. Кончик клюва был заполнен сильно пахнущими лекарственными травами, которые облегчали дыхание при постоянном чумном смраде. Помимо всего этого, нам приходилось постоянно жевать чеснок, а в ноздри и уши помещать губки, пропитанные ладаном. Чтобы не задохнуться от такого «букета» запахов, в клюве имелись два небольших отверстия. Также маска имела стеклянные вставки для глаз. И вот только в таком обличье можно было заходить в дом, где могли находиться заражённые. Такие меры предосторожности защищали нас, но бывали случаи, когда не спасали и они.
Вторая глава
Рано утром мне из церкви принесли письмо: в нём некая Маргарет умоляла помочь её сыну. Не завтракая, я облачаюсь в костюм и направляюсь за город.
Недалеко от обочины я замечаю одиноко стоящий ветхий домик. Он настолько стар, что стены его покосились, а крыша обветшала. На улице началась морось — проклятая погода. Капли дождя застилают стекла маски, приходится протирать их, чтобы хоть что-то видеть. Заметив меня ещё у дороги, хозяйка дома выходит навстречу. Даже с большого расстояния я отмечаю про себя: я пришла куда нужно. На лице женщины видны начальные признаки чумы. Ее кожа побледнела, я бы даже сказала — побелела как бумага. Под глазами красные круги, слизистая глаз воспалена. При её приближении я замечаю плохо спрятанную язву на шее.
— Спасибо, спасибо, что пришли так быстро! — в её голосе ясно слышатся отчаяние и усталость. «Ей жить меньше двух дней», — отмечаю я про себя.
— Здравствуйте! — из-за маски мой голос звучит неузнаваемо: низко, будто с хрипотцой. — Где больной?
Женщина кивает и ведет меня в свой Богом забытый дом.
— Как мне к вам обращаться? — неожиданно спрашивает она.
— Зовите меня Амелия, — коротко отвечаю я.
Да, меня зовут Амелия Шарлотта Рассел. Сейчас мне восемнадцать лет — слишком мало, чтобы быть врачом, и слишком много, чтобы быть невестой. До чумы отец намеревался выдать меня замуж за сына мэра, Гарри Лоуренса. Но не сложилось: чума унесла его быстрее, чем мы успели обвенчаться. Так я и осталась незамужней девицей. Но сейчас, в наше и без того непростое время, никому нет до этого дела. Сейчас главное — выжить.
Переступив порог жилища, я сразу замечаю на полу кровавые гниющие тряпки. Значит, я точно по адресу. Хозяйка ведет меня в самую дальнюю комнату. Потолки здесь настолько низкие, что мне приходится наклонять голову, дабы не сбить шляпу. На маленькой кровати лежит мальчик, наверно, лет десяти, не больше. Самое страшное — видеть, как умирают дети, пока ты стоишь рядом и не знаешь, чем помочь. Тяжело вздохнув, я подхожу ближе. Мальчик лежит на спине, его веки плотно сомкнуты. На лбу выступил пот, тонкая ночная сорочка прилипла к телу. Осмотрев ребёнка, я нахожу как минимум шесть небольших язв. Выпрямившись, насколько это возможно, я зову его мать.
Помимо неё и этого малыша, я замечаю других детей разного возраста. Скорее всего, они увидели меня ещё с улицы через маленькое грязное окошко. Малыши прижимаются друг к другу, о чём-то перешёптываясь. Женщина подходит ко мне с застывшими в глазах слезами. Как бы больно мне ни было, я произношу роковые слова:
— Мальчик не протянет до вечера.
Женщина ахает и падает на пол. Её рыдания отражаются от пустых стен лачуги. Я продолжаю:
— Вы тоже заражены. Если позволите, я осмотрю и других членов семьи, дабы убедиться, что у них есть шанс выжить.
— Если я умру, у них не будет шанса! Прошу, умоляю вас… — женщина хватает меня за ноги, вцепляясь в мой плащ. — Помогите, возьмите моих детей с собой!
Высвободив край плаща из её ослабевших рук, я разворачиваюсь, чтобы уйти. Мне больше нечего здесь делать. Детские приюты переполнены, мне некуда их вести. К тому же это не входит в мои обязанности. Возможно, за это время я и стала чёрствой, но я не способна спасти каждого. У порога я замедляю шаг. Обернувшись на плач женщины, достаю из кармана два пузырька.
— Это настой из розовых лепестков, а это — маковое молоко. Мне жаль, больше мне нечем вам помочь. Молитесь. Кто знает, может, Господь всё еще слышит нас.
Я покидаю чумной дом. Из другого кармана вынимаю уголь и, нарисовав на двери жирный черный крест, возвращаюсь в город. Дома, где был подтвержден больной, помещались на карантин. Он составлял сорок дней. Мало кто доживал до конца этого срока.
Вернувшись в город, я сразу иду к приходу Олдгейт: вчера за ужином Вильям обмолвился, что будет работать там весь день. Завидев меня на улицах, люди расходятся в стороны, истово крестясь. Каждый лондонец боялся появления чумного доктора, тем более — женщины. Они верили, что под моей маской скрывается вовсе не человек, а дух, пришедший покарать грешников. Но были и те, кто постоянно судачил, гадая, кто же эта бесстрашная леди. Я же просто молчала, ведь никто не должен знать, кто скрывается под клювастой маской. Другие доктора тоже прятали лица; правду знали лишь родные, архиепископ и мы сами. Нас всего десять на весь Лондон. Самому старшему из мужчин сорок три: после того как он похоронил всю семью, другой жизни он уже не знал.
Возле прихода я замечаю Вильяма. Его трудно не заметить: даже под одеждой простого рабочего угадывается благородное происхождение. Волевой подбородок с ямочкой привлекал немало женщин, а величественный прямой нос он привык совать туда, куда не следует. Признаться, раньше он был склонен к инфантильности. Малейшее пятнышко на манжете вызывало бурю негодования, не подобающего воспитанному джентльмену. Густые иссиня-черные волосы опускаются до плеч и — почему-то — всегда остаются в идеальном порядке. Несмотря на жестокость этого мира, брат остался добрым, но упрямым как осел. А его карие глаза, жгучие, как ночные страсти, разбили немало сердец. Для многих он — идеальный мужчина: широкие плечи, узкий таз, крепкая мышечная масса, развитая из-за тяжелых работ.
Услышав шепотки, вызванные моим появлением, брат обернулся. Его лицо, как обычно, ничего не выражало, лишь густые черные брови съехались к переносице. Я иду спокойно: знаю, что никто не смеет и предположить, что под маской — его младшая сестра. Воткнув лопату в землю, Вильям направляется мне навстречу.
— Что ты здесь делаешь? — с раздражением спрашивает он. Прохожие уже не обращают на нас внимания: мы часто приходим к приходам, чтобы оповестить о новых заболевших.
— За мостом, слева от берега, стоит старый дом с черным крестом на двери, — я говорю специально громко, хотя все и так слушают, бросив работу. — Ребенок десяти лет и его мать. Мальчик не доживет до вечера, у матери есть дня два, в лучшем случае — три.
— Понял, — с горечью проговаривает Вильям. За какой-то год его некогда бархатный голос превратился в грубый бас.
— И еще: там трое здоровых детей. Они чисты!
— Вы же знаете, наши приюты переполнены. Нам некуда их поместить.
— Я знаю. Но я должна была сказать.
Как только я замолкаю, люди возвращаются к работе. Я замечаю у собора телегу с телами, завернутыми в рогожу, и подхожу к брату чуть ближе.
— Куда вы собираетесь? — едва слышно произношу я. Вильям осторожно оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.
— В километре от церкви мы вырыли яму пятнадцать на шесть метров, рядом с городским кладбищем.
— Все так плохо? — я киваю на телегу. Глупый вопрос.
— Мы не успеваем вывозить тела, приходится складывать их прямо на улице. Погода еще к черту… Яма уже почти заполнена, Амелия. Если мы не прекратим копать, то достанем до грунтовых вод. Один из наших уже насчитал около тысячи ста четырнадцати тел. Поэтому я прошу, умоляю тебя: прекрати выходить из дома.
Я театрально закатываю глаза — каждый наш разговор заканчивается одинаково. Вильям просит меня бросить всё и немедленно покинуть Лондон.
— Ты же знаешь, что я не могу. Я нужнее здесь.
— Ты — всё, что у меня осталось. Если я потеряю и тебя, что станет со мной? Неужели тебе настолько наплевать на меня?
— Я не собираюсь обсуждать это на улице, где каждый второй может нас услышать или, что хуже, разоблачить меня. Пришли за мной вечером экипаж к собору.
Не знаю, что еще хотел сказать Вильям, но я уже развернулась, уходя в глубь города. За день я посещаю еще шесть домов, и лишь в одном нахожу обычную простуду. Женщина с облегчением смотрит на меня сквозь слезы радости: ее ребенок и муж будут жить.
— Я советую не покидать дом до полного выздоровления. Пейте больше чистой воды и не забывайте о хорошей еде. Я оставлю вам пузырек с настоем розовых лепестков.
Ближе к вечеру я возвращаюсь в свой приход. Монахини в длинных кожаных перчатках помогают мне снять вещи и маску. Каждый день приходится раздеваться догола: одежду забирают на обработку и покрытие свежим слоем воска. Девушки уже приготовили для меня горячую ванну, чтобы смыть тяжесть очередного страшного дня. Мыться приходится очень тщательно — риск заразиться слишком велик.
В одной полупрозрачной сорочке я вхожу в купальню. На небольшом пьедестале стоит ванна, наполненная почти до краев. Запах стоит потрясающий — лавандовый, как я люблю. Сев перед зеркалом, я принимаюсь расплетать свои длинные рыжие волосы. Осматриваю руки: от недостатка солнечного света кожа стала настолько бледной, что видны голубые венки. Да, сейчас я выгляжу как настоящая благородная девица.
Снова взглянув на отражение, я замечаю, что мои некогда зеленые глаза утратили блеск. Кажется, молодость утекает сквозь пальцы. Покойный брат Финн всегда говорил, что мои глаза похожи на два осколка малахитовой шкатулки, которую он как-то разбил у матушки. А что я вижу сейчас? Бледную девушку с потухшим взглядом, потрескавшимися губами и бесполезными ямками на щеках. В моей жизни не осталось места для радости — только скорбь и бесконечная череда смертей.
От чувства бессилия я роняю голову на туалетный столик, и тело содрогается от рыданий. Каждый божий день заканчивается так: груз ответственности за тех, кому я не смогла помочь, давит на мои хрупкие плечи. Раньше монахини врывались в купальню, услышав мой плач, но со временем поняли, что это бесполезно. Мне нужно выплакать свою боль.
Едва хватает сил залезть в ванну. Вода немного остыла, но это не мешает мне наслаждаться ею. Первым делом я промываю густую копну волос. Огненно-рыжий цвет достался мне от покойной матушки. Оба брата пошли в отца, а мы с сестренкой — в маму. Даже курносый нос и веснушки достались нам от нее.
По моей просьбе в воду добавляют ладан и лечебные травы. Закрыв глаза, я начинаю дремать. Нам приходится ходить по городу исключительно пешком, чтобы не выдавать свою личность. Я не могу брать свой экипаж — это мера предосторожности. Архиепископ рассказывал, что бывали случаи, когда больные в безумной агонии нападали на врачей, мстя за то, что те не могут им помочь. Поэтому нам запрещено открываться.
Около восьми вечера Вильям присылает за мной экипаж. Все просто: утром меня везут в церковь, вечером забирают домой. Кто в здравом уме догадается, что под маской скрываюсь я?
Монахини приносят мой наряд. Облачившись в платье нежно-розового цвета с золотыми вставками, я пытаюсь уложить непослушные волосы. Первое время было трудно их скрывать, приходилось туго плести косы, но теперь я приноровилась. Последний взгляд в зеркало: нужно убедиться, что я не выгляжу как живой труп. Слегка щиплю щеки, чтобы появился хоть какой-то румянец.