Спорим, ты всё еще любишь?

Глава 1

Я поняла, что он останется, еще до того, как Артем сказал это вслух. Наверное, любовь вообще странная штука.

Сначала она учит тебя различать человека по шагам за дверью, по звуку ключей в замке, по тому, как он ставит кружку на стол.

А потом по паузам, взгляду, который длится на секунду дольше. По тому, как он улыбается и держит твою руку крепко, но будто уже заранее готовится отпустить.

Я стояла у окна маленькой съемной квартиры недалеко от аэропорта и смотрела на мокрую от дождя трассу. Машины ползли в сером свете фонарей, самолеты где-то за стеклом уходили в черное небо, а за моей спиной Артем молчал.

И я уже знала, он скажет. Сейчас скажет.

И после этого у нас больше не получится делать вид, что все можно решить одним поцелуем.

— Вер.

Голос у него стал другим. Я бы узнала его даже через шум посадки, даже через океан. Но в нем появилось что-то новое. Будто Канада не просто забрала его на сезон, а обточила края, сделала жестче, тяжелее, недоступнее.

Я обернулась. Артем стоял посреди комнаты.

В темном свитере, джинсах, с дорожной сумкой у ног. Волосы чуть длиннее, чем раньше, влажные после дождя, лицо усталое после перелета, под глазами тени.

Мы не жили вместе уже почти год, разговаривали через экран.

Любили друг друга через часовые пояса.

Ссорились сообщениями.

Мирились голосовыми, где он хрипло говорил: «Ланская, не молчи», а я смотрела в потолок и притворялась, что у меня просто усталость, а не сердце выворачивает наизнанку.

И все еще хотела подойти, положить ладонь туда, где мышца обычно каменела, и сказать:

«Идиот».

Но не подошла.

Потому что между нами было слишком много километров, чтобы делать вид, будто один шаг что-то исправит.

— Говори, — сказала я.

Он криво усмехнулся.

— Ты даже не спросишь, о чем?

— Я знаю.

Улыбка исчезла.

Вот так.

Просто стерлась.

— Вера…

— Тебе предложили остаться.

Он смотрел на меня. Молчал. И я вдруг почувствовала, как внутри что-то падает.

— Да, — сказал он.

Я кивнула.

— Надолго? — спросила я.

Он провел рукой по волосам. Раньше я бы улыбнулась. Он всегда так делал, когда не знал, как сказать.

Теперь улыбаться не хотелось.

— Контракт на сезон. Плюс программа восстановления. Плюс шанс закрепиться в составе, если плечо выдержит и я покажу нормальную статистику.

— То есть не просто остаться.

— Нет.

— Начать там жизнь.

Он закрыл глаза на секунду и этого было достаточно.

— Вер, это шанс.

Я посмотрела на него.

Слова были правильными, но я ненавидела правильные слова.

Они всегда приходят туда, где хочется кричать, плакать, быть несправедливой и сказать: «Выбери меня».

Но вместо этого ты стоишь в съемной квартире с чемоданом у двери и понимаешь, что человек перед тобой мечтал об этом с детства. Его плечо ломали, собирали, лечили, он уезжал не просто так. Каждая тренировка, выход на лед, операция, запрет врача, болезненный круг реабилитации вел его сюда.

К этому контракту, новой жизни.

К этому «шансу».

— Я знаю, — сказала я.

Он дернулся.

— Ты знаешь, — повторил он.

— Да.

— И все?

Я усмехнулась.

— А что ты хочешь услышать?

Он не ответил, видимо хотел, чтобы я попросила.

Не прямо, может быть, словами «останься».

А как-нибудь иначе.

Через слезы, злость и «а как же мы?». Через что-то, что дало бы ему право мучиться открыто, а не стоять здесь с лицом мужчины, которому надо принять взрослое решение и не сломать при этом женщину, которую он любит.

Я могла бы попросить. Очень легко.

Потому что он все еще был моим Артемом. Даже с этой новой жесткостью, с канадским холодом в плечах, с английскими сообщениями в телефоне, с расписанием тренировок, в котором для меня оставались обрывки ночей.

Он все еще смотрел на меня так, будто я могла разрушить ему жизнь одним «не уезжай».

И именно поэтому я не сказала.

— Я не буду просить тебя отказаться, — произнесла я.

Он выдохнул, рвано. Почти зло.

— Я знаю.

— Тогда зачем смотришь так, будто ждешь?

— Потому что я, видимо, хуже тебя.

— В чем?

— В благородстве.

Я тихо рассмеялась. Если бы он знал, как сильно я сейчас хотела быть неблагородной.

Броситься к нему, вцепиться в свитер, сказать, что ненавижу хоккей, Канаду, его агента, все аэропорты мира и эту дурацкую взрослую жизнь, где любовь почему-то не отменяет визы, контракты и амбиции.

Но я только стояла с ровной спиной, в темных брюках, белой рубашке и пальто, которое купила на свою первую серьезную зарплату в лаборатории.

Не в его худи, растянутом свитере или в коричневом халате, который пережил слишком много для предмета одежды.

Я тоже стала другой.

— Я не благородная, — сказала я. — Просто понимаю, что если попрошу тебя остаться, однажды ты меня возненавидишь.

Он резко поднял глаза.

— Никогда.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что ты сам не знаешь.

— Я знаю.

— Нет, Артем. Не знаешь.

Я впервые за вечер шагнула к нему.

Он тут же напрягся, будто мое приближение было опаснее всех силовых приемов на льду.

— Сейчас ты думаешь, что любовь все выдержит, — сказала я. — Что если надо, ты останешься. Или я поеду. Или мы как-нибудь справимся. Но потом будут дни. Месяцы. Ты будешь смотреть матчи своей команды по ночам, читать новости, видеть, как кто-то другой занимает твое место. И каждый раз рядом буду я.

— Я не стал бы…

— Стал бы. Не сразу. Не специально. Может, даже молча. Но стал бы. И я бы видела каждый день как твоя мечта гниет рядом со мной.

Он отвернулся, сжал челюсть.

Я знала этот профиль, линию скулы, маленький шрам у виска, который появился после одной особо глупой тренировки, его губы и то, как они целуют утром, шепчут «любимая» в больничной палате. Знала слишком много, чтобы легко отпустить.

— А ты? — спросил он глухо.

— Что я?

— Ты не возненавидишь меня, если я останусь там?

— Я могу, — сказала я.

Он повернулся ко мне, в глазах боль.

— За что?

— За звонки в три ночи, постоянное ожидание. За то, что твоя жизнь там, а моя здесь. За то, что я начну считать дни до твоего приезда и ненавидеть себя за это и буду жить не своей жизнью, а промежутками между твоими перелетами.

— Я не прошу тебя ждать.

Фраза вышла быстро.

— Вот именно.

Он замер.

— Вера.

— Нет. Все правильно. Ты не просишь и не должен. Потому что попросить, значит взять на себя ответственность за мои годы. А ты не можешь и я не могу взять ответственность за твои.

— Мы могли бы попробовать.

— Мы уже пробовали.

Молчание. Оно вспыхнуло между нами всеми пропущенными звонками. Сообщениями «ты спишь?». Его «после тренировки наберу» и мои «ничего, я понимаю». Моими утрами, когда он только ложился. Его ночами, когда я уже не могла держать глаза открытыми. Разговорами, которые начинались нежно, а заканчивались усталостью.

Фразами:

«Ты где?»

«С ребятами».

«Почему не сказал?»

«Я думал, ты спишь».

«Я не спала».

«Вер…»

«Не надо».

Мы правда пробовали.

И, наверное, первое время даже получалось.

Он присылал мне фото из раздевалки, где его шкафчик был аккуратно подписан латиницей: VORONCOV.

Я смеялась и писала, что это звучит как фамилия злодея из боевика.

Он отвечал: «Твой злодей скучает».

Я отправляла ему фото лаборатории, своего рабочего стола, чашки кофе.

Он писал: «Скучаю по твоим угрозам».

Потом фото стали реже, не потому что любовь закончилась, просто жизнь стала рутинной.

У него тренировки, поездки, медосмотры, английский, команда, агент, физиотерапевт, новое тело после травмы, новый лед.

У меня работа, аспирантура, проект, конференции, профессор Беляев, который однажды сказал:

— Ланская, любовь на расстоянии - это не научная дисциплина. Прекратите пытаться оптимизировать страдание.

Я тогда чуть не расплакалась прямо в лаборатории.

— Я не хочу, чтобы мы превратились в людей, которые любят друг друга и мучают, — сказала я.

Артем смотрел на меня долго.

— А что, по-твоему, мы делаем сейчас?

— Сейчас мы пытаемся не уничтожить друг друга окончательно.

Он усмехнулся, новый Артем смеялся реже.

— Я могу просить тебя поехать со мной? — спросил он.

Голос стал тихим.

— Можешь.

Он смотрел, ждал, я почти физически почувствовала, как это слово стоит между нами.

Поехали.

Просто слово, семь букв и другая жизнь.

Канада, его квартира, тренировки, расписание. Его мир.

Я могла бы собрать вещи, перевестись, искать программы, стажировки, лаборатории, работу, визы. Начать заново. Быть смелой. Стать той женщиной, которая выбирает любовь.

Но внутри что-то сопротивлялось.

Та самая Вера Ланская, которая слишком долго боялась быть удобной, потом научилась быть желанной, а теперь наконец начала становиться собой.

У меня была работа. Исследования. Научный руководитель, который впервые доверил мне часть большого проекта. Конференция через два месяца. Статья, где мое имя будет не в благодарностях, а среди авторов.

Жизнь, может быть не такая яркая, как его лед под прожекторами.

Но моя.

— А имеешь право? — спросила я.

Артем побледнел.

— Жестоко.

— Да.

— Я не хотел…

— Знаю.

— Я бы не просил тебя бросить все.

— Но жизнь там была бы твоей, я бы пыталась в нее встроиться.

Он сжал пальцы.

— Можно построить новую. Вместе.

— Можно. Но не сейчас. Не так. Не когда ты только получил шанс, а я только перестала быть девочкой, которая ждет у экрана.

Он сделал шаг ко мне.

— Ты не была просто девочкой у экрана.

— Была. И мне не понравилось.

Он остановился так резко, будто я ударила.

— Я думал, мы выдержим, — сказал он.

У меня дрогнули губы.

— Я тоже.

— Значит, плохо спорили.

— Значит, плохо старались.

Он тихо рассмеялся и в этом смехе было столько боли, что мне захотелось подойти и закрыть его рот поцелуем.

Как раньше.

Когда мы не умели нормально злиться друг на друга.

Когда ссора почти всегда упиралась в его дыхание у моих губ и мое дурацкое сердце, которое забывало, что вообще-то должно биться.

Но сейчас я не подошла.

— У тебя рейс через три часа, — сказала я.

Он посмотрел на часы.

— Да.

— Тебе надо ехать.

— Вера.

— Нет.

Я подошла к креслу, где лежала моя сумка, достала худи.Темно-синее, старое.

Его.

То самое.

Я хранила его слишком аккуратно для вещи, которую носила до дыр. Оно уже давно стало мягче, рукава чуть вытянулись, на манжете было маленькое пятно, которое не отстиралось. Я спала в нем первые месяцы после его отъезда.

Потом перестала, не потому что стало легче. Потому что однажды проснулась, уткнувшись лицом в ткань, и поняла, что пытаюсь дышать человеком, которого нет рядом.

Это было унизительно и очень больно.

Артем увидел худи, лицо изменилось мгновенно.

— Нет.

Я сжала ткань.

— Да.

— Не надо.

— Надо.

— Вера.

Он сказал мое имя так, что у меня внутри все сорвалось вниз, но я протянула худи.

— Забери.

Он не взял.

— Не хочу.

— Артем.

— Оставь.

— Я не смогу.

— Сможешь.

— Нет. Я не смогу жить с ним в шкафу и делать вид, что просто жду.

Он смотрел на худи так, будто я протягивала ему не одежду, а приговор.

— Я не прошу тебя ждать, — повторил он.

Я кивнула.

— Вот именно.

Он взял худи, наши пальцы соприкоснулись.

Всего на секунду, но мне показалось, что кожа запомнит это касание на годы.

Артем прижал худи к себе.

— Ты так легко это делаешь, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Что?

— Отпускаешь.

— Легко?

Он молчал.

— Ты правда думаешь, мне легко? — спросила я. — Я почти год училась не смотреть на телефон каждые пять минут. Почти год засыпала с мыслью, что у тебя сейчас день, тренировка, люди, которые знают тебя настоящего сегодня, а не по старым воспоминаниям. Почти год убеждала себя, что я взрослая, нормальная, не разваливаюсь, не считаю часы до твоего звонка. И теперь ты стоишь здесь и говоришь, что мне легко?

Он сделал шаг.

— Вер…

— Нет. Не трогай меня.

— Я отпускаю не потому, что не люблю, — сказала я. — А потому что люблю слишком сильно, чтобы однажды возненавидеть тебя за твою мечту.

Глаза защипало, я моргнула.

Один раз. Второй. Бесполезно, слезы все равно сорвались.

Артем смотрел на меня, но не подошел.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я закрыла глаза.

— Не надо.

— Надо. Я не могу уйти и не сказать.

— Это ничего не меняет.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что это единственное, что у меня сейчас есть.

Я закрыла лицо рукой.

Господи.

Как же больно.

Вся эта сцена была неправильной. В романтических фильмах в такие моменты кто-то должен был бежать за кем-то, отменять рейсы, выбирать любовь, клясться, что все выдержит.

Но мы стояли в съемной квартире возле аэропорта.

Он с контрактом в Канаде. Я с жизнью в России.

И оба слишком хорошо понимали цену красивых решений.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я.

Он выдохнул.

— Тогда почему это звучит как прощание?

Я посмотрела на него.

— Потому что оно и есть.

Он отвернулся, провел рукой по лицу.

— Я не хочу, — сказал он глухо.

— Я тоже.

— Скажи мне не лететь.

Он повернулся, глаза красные, злые.

— Скажи, Вера. Один раз. Скажи, и я останусь.

Я смотрела на него и видела все наши жизни сразу.

Одну — где он остается.

Первые недели мы счастливы. Безумно. Слишком. Он снова на нашей кухне, снова без футболки, снова ворчит на врача, целует меня утром.

Потом начинаются новости из Канады. Звонки агента. Матчи, которые он смотрит молча. Его улыбка становится натянутой. Мои извинения - чаще.

И однажды мы сидим напротив друг друга и понимаем: любовь не исчезла, но под ней столько невысказанной обиды, что дышать невозможно.

Другую жизнь где я еду с ним.

Пытаюсь найти себя в чужой стране, среди его расписания, его команды, его побед и поражений. Сначала горжусь. Потом теряюсь. Потом начинаю злиться на себя за то, что стала спутником, хотя обещала себе никогда такого не делать.

И третью. Эту. Самую больную. Где мы отпускаем.

Я подошла к нему близко, подняла руку и коснулась его щеки.

Он закрыл глаза сразу, как будто ждал этого касания весь вечер.

— Лети, — сказала я.

Его лицо исказилось.

— Вера.

— Лети, Артем.

— Не проси меня об этом.

— А ты не проси меня ждать.

Он открыл глаза и в них было столько боли, что я поняла: это момент, который будет сниться мне потом.

Годами, наверное. Если жизнь окажется особенно жестокой.

— Я не прошу, — сказал он.

— Я знаю.

Он наклонился, остановился у моих губ. Я могла сказать «нет», должнабыла. Но это был наш последний поцелуй и я не смогла быть настолько сильной.

Я сама поднялась на носки, коснулась его губ.

Сначала осторожно, почти спокойно, потом он выдохнул мне в рот, и все спокойствие сгорело. Он поцеловал меня так, будто хотел запомнить. Руки у него легли мне на спину, но не прижали сразу. Дали возможность отступить. Я не отступила. Сама вцепилась в его свитер. Сама потянулась ближе. Сама на секунду позволила себе забыть, что через три часа он улетит.

В этом поцелуе не было будущего, только все прошлое сразу.

Пельмени, полуголый сосед, одна кровать и гроза.

Раздевалка, больница.

«Скажи еще раз».

«Я люблю тебя».

И вот теперь - прощай.

Я первая оторвалась. Он прижался лбом к моему лбу. Дышал тяжело.

— Я вернусь, — сказал он.

— Не обещай.

— Почему?

— Потому что если не сможешь, я буду ненавидеть тебя.

— Тогда я скажу иначе.

— Как?

— Я не забуду.

— Я тоже.

***

В аэропорт мы ехали молча.

Такси пахло влажной тканью и дешевым ароматизатором. Водитель слушал какую-то старую песню вполголоса, дворники скребли по стеклу, город размазывался огнями.

Артем сидел рядом, но не держал меня за руку.

Я тоже не искала его пальцы. Между нами лежало его худи.

Темно-синее, сложенное слишком аккуратно.

Я отвернулась к окну, пыталась запомнить дорогу.

Зачем - не знаю.

Наверное, мозг в моменты катастрофы цепляется за детали, чтобы не сойти с ума.

Заправка. Светофор. Женщина с красным зонтом. Рекламный щит. Его отражение в стекле.

В аэропорту было слишком светло, много людей и чужих прощаний, которые выглядели легче нашего.

Кто-то обнимался, смеялся, поправлял чемоданы, покупал кофе.

Жизнь продолжалась.

Бессовестная.

Артем зарегистрировался настолько быстро, будто все вокруг хотело поскорее довести нас до последней черты.

Мы остановились перед зоной контроля, дальше мне было нельзя.

Он взял сумку на плечо, в другой руке держал худи.

— Оставь себе, — вдруг сказал он.

Я покачала головой.

— Нет.

— Вера.

— Нет.

Он сжал ткань.

— Ладно.

Пауза, я видела, как он ищет слова. И впервые за долгое время Артем Воронцов не находил ни одной шутки.

— Ты будешь писать? — спросил он.

Я посмотрела на него.

— Не знаю.

Он кивнул.

— Я буду.

— Артем.

— Не каждый день, чтобы держать. Просто… иногда. Чтобы ты знала, что я жив.

— Я и так буду знать. Новости же существуют.

Он попытался улыбнуться.

— Значит, чтобы я знал, что ты тоже.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Объявили его рейс, не финальную посадку еще, но уже достаточно, чтобы время сжалось до нескольких минут.

Он шагнул ко мне.

— Можно?

Я кивнула, он обнял меня.

Осторожно сначала, потом крепче и я вдруг поняла, что это последнее объятие без даты следующего.

Просто последнее.

Я уткнулась лицом ему в грудь. Пахло им, дождем, аэропортом, чужой страной, которая уже забирала его обратно.

— Я не умею отпускать тебя красиво, — сказал он мне в волосы.

— И не надо.

— Что тогда?

— Просто отпусти.

Он обнял меня еще крепче.

На секунду.

На одну плохую, слабую, человеческую секунду, а потом отпустил.

Я сразу почувствовала холод. Такой сильный, будто из меня вынули не человека, а стену, которая защищала от ветра.

— Вера.

— Иди.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела, он коснулся моей щеки. Большим пальцем стер слезу, которую я даже не почувствовала.

— Ты будешь счастливой, — сказал он.

Я усмехнулась.

— Это приказ?

— Просьба.

Я хотела сказать ему то же самое.

Будь счастлив, но не смогла.

Потому что часть меня - маленькая, слабая, жадная, не хотела, чтобы он был счастлив без меня.

Мне было стыдно, но это тоже была правда.

— Лети, — сказала я вместо этого.

Он кивнул, развернулся, сделал несколько шагов.

Остановился, я уже знала, что он обернется.

Он обернулся. В руке мое бывшее худи. На лице - вся моя любовь и его боль.

Он не сказал ничего, только приложил ладонь к груди, туда, где сердце.

Я подняла руку и помахала. Попрощалась.

Он смотрел еще секунду, потом ушел за контроль. Я стояла, пока он не исчез, потом еще немного. Потому что тело не сразу поняло, что можно двигаться.

Телефон завибрировал, сообщение от него. Успел написать, наверное, уже из очереди.

Артем:Я люблю тебя.

Я смотрела на экран, пальцы дрожали.

Я набрала:

Я тоже.

Стерла.

Набрала:

Береги плечо.

Стерла.

Набрала:

Не забывай есть.

Стерла.

В итоге просто закрыла телефон, потому что любое сообщение было бы ниткой, а мы только что из последних сил разрезали канат.

Я вышла из аэропорта одна, дождь почти закончился. Воздух был холодный, мокрый, прозрачный, в руках у меня ничего не было.

Ни его худи, ни будущего, в которое я так упрямо верила весь этот год.

Только телефон в кармане, чемодан с моими вещами.

И любовь, которую нельзя было ни вернуть, ни выбросить, ни аккуратно сложить в чемодан.

Я заказала такси, села на заднее сиденье.

Водитель спросил:

— Куда едем?

Я открыла рот и вдруг поняла, что не знаю.

Домой? В общежитие мы уже не жили. В квартиру, которую снимала одна? В лабораторию, где завтра нужно было делать вид, что мир не закончился? К Лере?

Я посмотрела в окно на взлетную полосу где-то вдали.

В небо поднимался самолет.

Может, его. Может, нет.

Неважно.

— В город, — сказала я.

Водитель кивнул и тронулся.

А я прижала пустые руки к коленям и впервые за долгое время позволила себе заплакать.

Глава 2

*Три года спустя*

Я больше не покупала шоколад с фундуком.

Теперь я клала в корзину протеиновые батончики, анализируя их состав, контейнер с греческим йогуртом и пачку кофе без сахара, смотрела на прикассовую зону где демонстративно стоял стенд с плитками того самого шоколада и все себя убеждала:

Это просто шоколад, Вера.

Не память или привычка и не способ на две секунды вернуться в кухню, где мокрый после душа мужчина целовал меня в шею и мешал резать помидоры.

Просто шоколад с фундуком, который я ненавидела.

— Вера Андреевна, вам кофе? — спросила ассистентка, заглянув в мой кабинет.

Я подняла глаза от презентации. На экране висел слайд:

«Биомаркеры воспалительного ответа при восстановлении спортсменов после травм плечевого сустава»

Сухо. Профессионально.

— Без сахара, — сказала я автоматически.

— Как всегда.

— И без сиропа.

— Как всегда, — повторила Катя и улыбнулась.

Я посмотрела на нее поверх очков.

— Ты слишком довольна, учитывая, что нам пришлось вчера проработать допоздна.

— Просто вы сегодня нервничаете.

— Я не нервничаю.

— Вы уже третий раз поправляете один и тот же график, на экране проектора видно.

Я посмотрела на график, действительно.

Ось X была идеально выровнена.

Катя скрылась за дверью до того, как я успела сказать что-нибудь в ответ. Я откинулась на спинку кресла и потерла переносицу.

Мне было двадцать шесть. Через два месяца должно было исполниться двадцать семь. И если бы кто-то показал мне нынешнюю себя четыре года назад, я бы не поверила.

Вера Ланская.

Уже не студентка с вечно собранными в пучок волосами, огромным свитером и справочником по биохимии как оружием массового поражения, не девочка, которая краснела от мужского взгляда и пыталась объяснить себе желание через физиологические реакции.

Теперь у меня был свой кабинет. Небольшой, но с дверью, на которой висела табличка:

В. А. Ланская. Координатор исследовательской группы

У меня были публикации, доклады, команда.

У меня были строгие костюмы, дорогие простые свитера, туфли, в которых я могла пройти по конференц-залу так, что больше никто не думал обо мне как о «милой заучке».

Теперь чаще думали:

«Она знает, о чем говорит. Лучше не спорить без данных».

Это мне нравилось.

Волосы я больше не собирала каждый день в тугой хвост. Иногда оставляла распущенными, иногда закалывала низко, иногда убирала только перед лабораторией. Очки сменила на тонкую оправу. Появилась косметика, минимальный макияж.

Мне это так шло... я стала красивой не внезапно, просто перестала за это извиняться. И все равно в стрессовые дни покупала кофе с сахаром и шоколад с фундуком.

Телефон на столе мигнул уведомлением.

Я не посмотрела. Потом еще одно. И еще, пока экран не загорелся полностью.

Лера:Ты видела?

Я вздохнула, открыла сообщение. Сразу под ним - ссылка, я не хотела нажимать. Мой палец, видимо, жил своей отдельной мерзкой жизнью, ссылка открылась на спортивном портале.

Фото. Артем. Сначала я увидела только форму.

Темно-синяя, красно-белая, номер семь. На спине латиницей:

VORONCOV

Он стоял у борта после игры. Без шлема, волосы мокрые, лицо жесткое, взрослее, чем я помнила. Скулы острее, взгляд тяжелее. На подбородке легкая щетина. Рядом тренер, кто-то из команды, женщина в черном пальто с планшетом в руках.