Полдетства. Как сейчас помню…

Художественное электронное издание

Оформление

Алексей Иванов

Иллюстрации

Наталья Хомич

© Жаденов О. М., 2021

© «Время», 2021

Посвящается маме и тому, кто чаще других просил: «Папа, расскажи историю из своего детства! И подлиннее!»

Предисловие

Мой сын по несколько раз в день просит меня рассказать что-нибудь о моем детстве. Особенно перед сном. Но случается это и когда мы куда-то вместе долго идем или едем, когда ему надоедает удивляться окружающим чудесам, – тогда он тут же вспоминает об этом неиссякаемом источнике историй и, кажется, переживает то, что я ему рассказываю, будто сам был их участником.

Сейчас он уже кое-что знает обо мне. Например, то, что самолеты в моем детстве уже были изобретены. Зато долго не мог поверить, что не было беспроводных мобильных телефонов («Это как – не было? Вообще, что ли, не было? Ты жил до телефонов?!»). Потом смирился, хотя не исключено, что больше принял этот факт, нежели поверил в то, что на самом деле не было ничего. Однажды я ему что-то прочитал про крепостных крестьян и древних пещерных людей, и, похоже, у него сформировалось представление о моем детстве, как смеси разных эпох. Возможно, меня он еще может представить мальчиком – в черненьких шортиках и белой маечке с серым рисунком (в конце концов, у меня есть доказательства в виде черно-белых фотографий, где я именно такой), – но вот жившие со мной люди вполне могли отражать атаки татаро-монголов и охотиться на пещерных медведей, а в школу с шефским визитом легко мог заглянуть Наполеон в сопровождении веселых разбойников Робин Гуда.

Не буду разрушать в фантазиях моих детей дивный образ мира, в котором я якобы рос, но если кто-то захочет чуть более близких к реальности историй – вот, пожалуйста. Я попытался собрать некоторые из тех, какие еще могу вспомнить, в одной книге, пока не накрыл меня хитро присматривающийся с противоположной стороны улицы дядюшка Альцгеймер. Много лет я не вспоминал об этих чудесных событиях вообще, оттого теперь с особой радостью, трепетом и смущением делюсь с вами тем, о чем могу с грустью, гордостью и абсолютной уверенностью сказать: это были самые яркие, самые настоящие и самые счастливые годы моей жизни. Если же случится эту книгу читать очевидцам тех событий, прошу быть снисходительными, ну или поправить, если о чем-то сильно наврал или напутал.

Воспоминания о времени до воспоминаний

Каждый прожитый год жизни не похож на предыдущий. Это не новость. Но вообще-то все их можно было бы легко разделить на две группы. В одну попадут те, в которых 365 дней, а в другую (она будет в четыре раза меньше) – где 366, на один день больше. Если в году 366 дней, то, во-первых, значит, зима была на целый день длиннее – в самом коротком месяце феврале нарос один денечек, а во-вторых, жди всяких бед и неприятностей, ведь год високосный. Дурацкая вроде примета. А с другой стороны, вспомнить хотя бы 2020-й… Совпадение? Не думаю.

В жизни мне везло с самого начала, поэтому, конечно же, я родился в високосный год, и, скорее всего, это наложило отпечаток на всю мою последующую счастливую (!) жизнь. С того первого, високосного, по прошлогодний, масочный, 2020-й.

Однако, хотя я был свидетелем, не обо всем я смог бы рассказать в качестве очевидца. Это забавно, но есть куски в нашей жизни, о которых мы сами ничего не помним и знаем о них только с чужих слов. Например, о раннем детстве. И здесь уж остается только верить и пытаться как-то самому собирать свою историю из рассказов родственников и друзей родственников (чьи рассказы нередко противоречат друг другу). Ну еще фотографии – можно сличать «показания», если, конечно, карточки подписаны. А как еще?

Думаю, поздней зимой 1972-го моей маме было неуютно со мной. Живот уже сильно обозначился, а специальных курток для беременных тогда не было, приходилось втискивать себя (и меня) в обычное модельное пальтишко, как тогда говорили – «в облипочку». А еще эта вечная давка в метро и редких, неотапливаемых автобусах… Да и зимние морозы тех времен (–20 были вполне нормальны, не то что нынешние «европейские» зимы) не добавляли удовольствия.

Сейчас бы непременно спросили: «А что же папа, где он был?» А папа что? Вечные командировки. Неделями, а то и месяцами его не было дома. Сейчас я бы рассказал своим детям, что он работал волшебником, а чем он тогда на самом деле занимался – поди теперь узнай. Официальная версия – строил и чинил, делал все, что обычно делают в инженерных войсках… Ага, ну конечно, строил, чинил… Мы верим, как же, как же… И вот в один из таких «чинительных» его отъездов у мамы начались схватки. Как раз в тот момент, когда мой папа в нескольких тысячах километров от Москвы с другими такими же командировочными военными выталкивали вчетвером засевший где-то в сугробах автомобиль с надсадным выкриком «Пошла, родимая!», моя мама, как бы услышав этот возглас, открыла мне новый этап существования – внеутробный. Папа, весь в делах и подвигах, узнал об этом событии только на следующий день, когда до него через треск на линии и прерывающуюся связь дозвонилась какая-то из бабушек. В те времена пойти и купить билет было не так-то просто, но папа, вопреки запретам начальства и законам гравитации, каким-то чудом перенесся по воздуху в Москву и все же успел к выписке из роддома.

Жить в этом мире мне, конечно же, сразу понравилось. Так, во всяком случае, говорят. Первые дни после рождения я, как и большинство людей, не помню совершенно (а было бы любопытно узнать, каково это). Если бы не дурацкий способ пеленания, когда из живого малыша делают зацементированную мумию с единственной движущейся частью живого тела – орущей мордочкой, – все вообще было бы прекрасно! Неприятность же с моим врожденным уродством разрешилась быстро, и дальше все было просто бесподобно! Впрочем, вы же еще не знаете про это, исправляюсь…

Так уж повелось, что новорожденного сначала уносят – отмывать, чтобы выглядел получше, а потом приносят обратно матери – уже красивого – показывать. Считается, что женщина, когда чистенького ребенка увидит, его тут же любить начинает. И вот приносят моей маме меня. В целом я ей понравился, но при тщательном осмотре было обнаружено Страшное Уродство! Одно ухо у меня оказалось… завернуто и как бы скручено трубочкой. Мама расстроилась. Конечно, когда долго ждешь своего первого ребенка и желаешь ему самого лучшего, а он появляется с ушами, как у Шрека, – это обидно. А что, если у ребенка не только уши трубочкой? И как показать это мужу? Помните, что у Пушкина в сказке случилось, после того как царь в далеком походе получил письмо с описанием «родила царица в ночь не то сына, не то дочь…». Неизвестно, как «царь» еще отреагировать может. Или дефект в ней самой? А может, истина в вине, которое, пусть в небольшом (хотя кто теперь упомнит-то, в небольшом ли) количестве, но было употреблено сторонами непосредственно перед зачатием первенца (то есть меня). В общем, горе, горе безвыходное и неизбывное… Сидит мама на кровати, раскачивается, ревет белугой и слезами умывается…

Случилось, что в то время проходила по коридору нянечка, такая старенькая, что, может, еще и Пушкина живым застала. Возьми она да и поинтересуйся: «О чем, дева, плачешь?» Выслушала, головой покачала, ничего не говоря, подошла к дитятке, плюнула на пальцы, ухо потерла, а то и выпрямилось, зарумянилось. «Не реви, дурища! Смазка присохла, всего-то делов. Всё, починили ухо. Красавец будет». И ушла, сыграв свою мимолетную, но такую важную роль в моей только что начавшейся жизни.

Папа появился под окнами роддома через два дня. Небритый, в черной шинели, серый от двух бессонных ночей на перекладных. Внутрь его не пустили, даже несмотря на шинель (хотя во многих случаях в то время военная форма служила пропуском «почти везде и без очереди»). Было все как у всех: махали друг другу руками, посылали воздушные поцелуи, обменивались новостями в паузах между криками-переговорами других таких же разделенных больничным забором пар. В родильное отделение папа передавал вещи дефицитные, редкие, но… роженицам крайне и категорически запрещенные. Поэтому а) мама осталась голодная, б) медсестры, которым и досталось все то, что нельзя маме, были очень благодарны житейской неосведомленности моего папы. На пятый день я впервые в жизни прокатился на такси по дороге в мою первую квартиру, коммуналку в Филях.

В возрасте месяца или около того у меня заподозрили то ли корь, то ли скарлатину и изолировали от мамы на месяц – забрали в больницу. Страшные, конечно, были представления о пользе для детей и методах лечения. Возможно, эта длительная сепарация, которая, по мнению педиатров начала 70-х, была так сильно мне нужна, наложила отпечаток на мое дальнейшее существование. И ведь наверняка наложила…

Памятуя о разлуке с самым дорогим мне человеком, после возвращения я многие месяцы радовал маму ночной бессонницей в сочетании с истеричным ором, начинавшимся, едва от меня отходили дальше чем на полметра. При этом я требовал, чтобы меня качали. Теперь, когда у меня самого уже трое детей и я могу сравнивать ощущения, с огромным сочувствием думаю о том, как же тяжело было маме в те первые месяцы моей жизни. Да, я родился весной, и уже можно было выходить на улицу и гулять по солнышку в прекрасном Филевском парке, около которого мы тогда жили. Да вот только мамина пытка продолжалась и во время этих прогулок, на которых я прекрасно отсыпался, а ей самой безумно хотелось спать. Но когда мама отключалась, присев на скамейку, начиналась вторая составляющая пытки – страх, что, пока она спит, ребенка украдут. И не спала, то и дело вскакивала с лавочки с сильно бьющимся сердцем – украли? Нет! Слава богу! Представляю, каково ей было. Ох, мамочка, очень хочу надеяться, ты не пожалела, что согласилась на этот эксперимент с деторождением…

Если верить одной из моих бабушек, когда наконец я стал спать спокойнее, она отметила странную особенность: моя голова повернута всегда в одну и ту же сторону. Попытки развернуть мою голову руками ничего не давали: стоило эти самые руки убрать, я принимал прежнее положение. Даже подкладывать под голову пытались что-то, но я все равно выкручивался. Теперь не вспомню уже, как именно я предпочитал лежать, но легкую деформацию черепа могу угадать на ощупь даже сейчас. Кажется, это все-таки была левая сторона. И что я там увидел такого слева…

В то лето под Москвой горели торфяники, в городе дышать было нечем, а торговые центры, в кондиционированном воздухе которых будут спасаться жители столицы во время пожаров начала XXI века, эти оазисы капиталистической формы досуга еще не построили. Вернувшись с прогулки «на свежем воздухе», плотно затворив за собой двери и заклеив, как зимой, окна, можно было наконец вздохнуть полной грудью. В нашей крошечной комнатке и правда дышалось легче.

Немного про Фили

Спустя двадцать лет после того, как Министерство обороны СССР выделило моим родителям одну маленькую комнатку в коммуналке на Малой Филевской улице, когда я повзрослел и стал сам снимать себе квартиру в этом же районе, я попытался найти этот дом и не смог. Вроде и не сносили ничего, но вокруг как-то все застроилось, как будто сорняки заполонили клубничную грядку – и не видно ягод. Исчез, растворился дом моего детства, как и само то время, со страной в придачу.

Первым моим жилищем на этой планете стала малюсенькая комнатушка (одна из двух в этой квартире в пятиэтажке без лифта), в которой умещались раскладной диван, шкаф и стол. Если открыть шкаф, то не раздвигался диван, если раздвинуть диван, то лучше не вспоминать о том, что что-то не достали из шкафа. Сейчас это называли бы наноквартира. Китайские предприниматели, подсмотрев, видимо, дизайн этого жилища, полвека спустя создали концепцию капсульного отеля.

Я родился, отлежал месяц в больнице с подозрением на что-то инфекционное, заработал положенную детскую психотравму и приступил к дальнейшему взрослению в квартире. Папа работал с утра до глубокой ночи, мама через три месяца тоже вышла в свою полимерную империю (кажется, ее место работы в традициях советских сокращений именовалось «Гипропласт»), и сидеть с внуком вызвали Бабалиду. Она переехала к нам из Белой Березки и в первый же вечер встал вопрос – а где бабушке спать-то? Но чудеса сопровождают мою семью всю жизнь. Так вышло, что соседка (имя не помню, но, говорят, я звал ее Хё, потому что у нее был большущий второй подбородок, который смешно трясся) работала в детском садике в ночную смену. То есть ночами ее не было дома ни-ког-да, комната пустовала, и родители договорились с ней о съеме койко-места за десять рублей.

Все дни напролет я катался в коляске по Филевском парку, и было мне хорошо. Ночами я не спал. Видимо, примерял на себя богемный образ жизни. При этом круглосуточно (и это не фигура речи!) требовал общения и качания, но, получив желаемое, засыпал неглубоко. А вот днем, когда у переживших бессонную ночь мамы или бабушки слипались глаза, я дрых просто замечательно. Но опять же при условии, что меня катали или качали.

Я всего этого, конечно же, не помню, мне потом рассказывали. О моих бессонных ночах есть и еще несколько историй. Ну например: я начал ползать по квартире и заполз в комнату к нашей соседке. И после этого моя любимая бабушка возненавидела ее и перестала с ней общаться, потому что в процессе этого разведмарша я нашел иголку (!). Скорее всего, подслеповатая и очень немолодая дежурная детского сада случайно выронила ту злополучную иголку и не смогла потом найти, но ревнительная хранительница внука – моя бабушка – уверила себя в том, что это была сознательная диверсия, цель которой – сжить дитя со свету. Война началась не на жизнь, а на смерть. Кажется, бабушка больше никогда не перекинулась с соседкой ни единым словом. Представляю, что там творилось на маленькой коммунальной шестиметровой кухоньке! Хорошо еще, что к тому моменту примусы уже вышли из обихода, а то бы точно дом сожгли.

Тем временем жизнь шла своим чередом. Папа мой уходил очень рано, а возвращался в ночи, потому что Министерство обороны СССР определило ему местом службы некий город в Подмосковье, куда приходилось мотаться на метро, электричке и автобусе (и назад в том же наборе транспорта, но в обратном порядке использования) ежедневно. А я папу очень любил. И ждал его сильно. И вот вечер, приходит папа и, вместо того чтобы начать неутомимые игры с сыном, вдруг засыпает. Может быть, он поел, может быть, только принес еды, но силы покинули его, и он провалился в моментальный и глубокий сон. Я пытался его растормошить – увы. Тогда я привлек его внимание иначе. Волшебной игрушкой из моего детства, которая так радостно сверкала огонечками и издавала звуки, когда ее раскручиваешь, – юлой. Только я не нажимал на нее, чтобы заставить вращаться. Я каким-то образом поднял юлу высоко над головой и, наверное, не удержал (хотя родители до сих пор уверяют меня, что я все спланировал и сделал сознательно и целенаправленно). Так или иначе, но юла со всего размаха прилетела папе в глаз. Конечно же, он проснулся сразу. Но кажется, с играми в тот вечер все равно не задалось.

Смешнее всего в этой истории другое. Хотел бы я знать, что папа рассказывал на следующий день на работе про фингал в пол-лица. В историю с юлой и ребенком вряд ли бы поверили, хотя и сделали бы вид. Скорее всего, сослуживцы заподозрили драку или семейную разборку. Ну прости, пап, я ж не со зла – просто соскучился и хотел поиграть.

Непростое для взрослых, для меня то время было легким и беззаботным. Детство – вообще лучшая пора в жизни, теперь я понимаю это. Хотя ответственно утверждать не возьмусь: я еще старость не пробовал, вдруг вообще сказка будет. Узнаю – расскажу, если, конечно, смогу вспомнить, что пообещал вам это. И кстати, о воспоминаниях. Я уже говорил, что знаю все эти истории с чужих слов. В тумане остались первые четыре года моей жизни, но уж то, что было дальше, я помню сам.

И там есть что вспомнить. Итак, с момента рождения прошло четыре года…

Снег, картошка, экскаватор

Раннее зимнее утро, еще темно. Помню, метет метель, поземка змейками заворачивается между ножек в пухлых серых валенках. Я в шубке или куртке, руки в варежках, но все равно холод пробирается и сковывает пальцы ледяной хваткой. Меня тянут за руку по дороге в детский садик. Наверное, это была мама, вряд ли папа – он уходил сильно раньше и возвращался очень поздно, а то и вообще улетал в командировки на несколько месяцев (Иркутск? Усолье Сибирское? Байконур?). Из всей дороги до садика в моей памяти осталась только вот эта статичная картинка: я закутанный, поземка, ветер и уколы снежинок в лицо, остатки ночной тьмы и неубедительные пятна света от фонарей. Саму дорогу не помню вовсе, это было бы совсем грустно, но! Есть еще одно волшебное дополнение к этому воспоминанию…

Вот дверь садика открывается, и я оказываюсь в тепле, холод зимы не сразу, но растворяется за спиной, напоминая о себе только сквозняком через щели неплотно притворенной двери. Чтобы попасть в группу, нужно пройти мимо лестницы, ведущей вниз, в подвал. И вот из этого-то подвала и идет самый волшебный и нежный запах, запах моего раннего детства. Запах подгнившей и подмороженной картошки. Скажете, банально? Даже отвратительно? Но и по сей день, встречая этот аромат очень-очень редко (если бы заставили вспомнить его – не смог бы, так давно это было), я буквально растворяюсь и уношусь вдаль от мыслей и реальности, останавливаюсь и даже прикрываю глаза, чтобы подольше постоять, понежиться во внезапном облачке чуда! Милый, родной привет из детства… Надо же – гнилая картошка! Родненькая.

Зимы тогда были холодными, но время так быстротечно – короткие ночи, потом новогодний утренник, представления с однотипными сюжетами про Снегурочку и ее дедушку, подарки в картонных коробках, капель, ручейки – и вот уже весна. А значит, можно гулять дольше.

Как и сегодня, тогда воспитанников выводили гулять днем. Той осенью неизвестного уже года – скорее всего, это был 1976-й – мы познавали мир на маленькой игровой площадке детского сада недалеко от Малой Филевской улицы. Мое нынешнее сознание аккуратно дорисовывает ландшафты в районе метро «Полежаевская», которые я хорошо помню и которые тоже относятся к моему детству, но где это было точно, не найти уже. Но было, я уверен, потому что оттуда как минимум один раз как-то осенью меня привели в детский сад, где ковшом железного экскаватора я пытался царапать жесткую спрессованную землю. У экскаватора того была ручка. Если крутить ее, ковш наклонялся и поднимался, одновременно совершая черпальные движения. Ценная вещь была в моем детстве! Дорогая, да еще и не достанешь… А может, эта игрушка была собственностью детского сада: как бы я, маленький, ее, такую большую, иначе донес?

Эти две картинки, две давние ситуации, отпечатавшиеся в памяти и сохранившиеся до сих пор, – мои самые первые, самые старые воспоминания о себе самом. Все, что я знаю о себе до этого момента, рассказано мне другими, а вот с этих двух ископаемых артефактов начинается уже моя личная история.

Квас после пустыни

Сколько себя помню, папа постоянно был в каких-то командировках. Но когда он возвращался, для меня это всегда был настоящий праздник. «Папа возвращается!» Не знаю, каким удивительным способом во времена, когда не было сотовых телефонов (уж не говорю об интернете), распространялась информация – наверное, приходилось долго кричать в трубку, а на другом конце мира кто-то пытался сквозь шум и скрежет разобрать слова. И звонили тогда по этим доисторическим, архаичным телефонам, привязанным шнурами и проводами к стенам и будкам (сейчас даже смешно: цепные телефоны сидели по будкам оказывается, как собачки сторожевые). И сквозь все эти помехи и преграды весть все же пришла – папа едет! И уже завтра будет дома! К обеду ну или около того, может – вечером, но точно завтра. А значит, нужно срочно готовиться!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.