Ночная попутчица. Сломанные ключи судьбы

От автора

У меня вышло уже 18 книг, когда я задумал написать эту вещь. Я понимал как работать над романом, рассказами. Не понаслышке знал, что такое персонаж, характер, сюжет, как правильно собрать все в единое целое. Но для событий, которые произошли со мной это не работало. Все разваливалось, персонажи делали не то что им нужно, сюжет нарушался, переломные моменты сходили со своих мест. Оказалось сочинить роман гораздо проще, чем описать реальные события. Жизнь далека от придуманных накатанных схем. Пришлось переписывать, многое менять. Тем не менее я помню все, что тогда случилось, помню людей, обстоятельства, место, где это происходило, и готов рассказать, как все было на самом деле.

Таинственная незнакомка

Тогда мне было 23 или 24 года, и я дружил с одной девчонкой, не со своей будущей женой, с другой, и она очень нравилась мне. Она была необыкновенно хороша, и что-то в ней было, что я потом искал, в других девушках. В других девушках, и в своей жене. В то время мы дружили не так, как сейчас. Наши отношения были чисты, непорочны, хотя иногда, не скрою, мы были на грани фола. Но мы всегда останавливались. Чего это нам стоило? Думаю можно понять.

Жили мы тогда, с сестрой, в доме родителей, на Северном поселке. Есть такое место на самом краю Новосибирска. Маленько частных домов и много улиц: Игарская, Тайшетская, Тамбовская, Тагильская, Целинная, а у края, ближе к аэродрому, Пятигорская и шесть Электронных переулков. Из достопримечательностей – асфальтный завод, который щедро засыпал округу асбестом. Так что даже собранную малину, порой, приходилось отмывать от белого налета. Близ него доживали свой век шлакоблочные дома-бараки. Их строили заключенные, временно для себя, а потом стали проживать гражданские, и постоянно. А чуть поодаль, располагалась, окруженная глухим высоким забором, больница для сифилитиков.

Наша мать, к тому времени, трагически умерла, отец получил квартиру и безуспешно налаживал отношения с другой женщиной, овдовевшей учительницей. Сестра, на три сезона уехала работать пионервожатой, в результате, я на все лето остался полным хозяином огромного дома. Никогда я не был так счастлив, как в те месяцы, когда каждый день ощущал, что ты молод, у тебя все впереди. Одно огорчало, что дни не шли, а летели. Но, собственно, достаточно предисловий.

Как-то, в начале июля, мы со Светланой возвращались из кинотеатра «Победа», с последнего сеанса. С центра путь был не близок. Остаток вечера мы решили провести в доме. Она заранее отпросилась у мамы – остаться ночевать «у подружки». Мама отпустила и «подружка», конечно, тоже не возражала. Транспорт в советские времена ходил скверно, но в тот раз нам повезло. Мы быстро дождались любимую «Четверку» и чудесно устроились на заднем сиденье ЛИАЗа.

Автобус был полупустым и теплым. Наверно его нагрели пассажиры, которые вышли раньше. Напротив нас, у окна, сидела девушка в белом нарядном платье и с немного бледным лицом. Я говорил без умолку. Несмотря на мою заурядную внешность, если не сказать более, это у меня получалось. Мне нравились девушки, а иногда и я нравился им. Не вспомню, о чем тогда шла беседа, но нам было хорошо. Темный родительский дом терпеливо ждал нас, в погребе томились прекрасные бутылочки болгарского вина «Тырново», купленные «на всякий случай!», и автобус неторопливо покачиваясь на поворотах, приближал нас к нашему маленькому празднику. Понятно, что мы почти ничего не замечали вокруг. Теплая летняя ночь, запоздавший автобус, Света, которая изредка одаривала меня нежными взглядами – что еще нужно!

Но постепенно, не сразу, и как-то невзначай, я почувствовал, что нас стало трое: я, Света, и эта незнакомая девушка в белом платье. Она внимательно слушала нашу болтовню. Когда приходилось смеяться, отворачивалась к темному окну, но скрыть его не могла. Наконец, она перестала отворачиваться и просто стала смеяться с нами. Мы шутили, говорили, как мило, порой, беседуют люди в поезде, когда знают, что скоро расстанутся навсегда и без всяких последствий. В глубине души, на самом донышке, мне было приятно ее внимание – ведь две молодые девушки, когда тебе 23, это лучше, чем одна.

Мелькали дома, квартала, остановки. Расставание с незнакомкой затягивалось. Автобус увозил нашу троицу все дальше. Когда в очередной раз распахивались двери, я гадал: «Когда она выйдет? Сухой лог? … Нет! Учительская? Нет! Тогда очевидно Школа? Опять нет! Так мы ехали, и ехали, автобус скрипел на ухабах и нам втроем было нескучно. Народу поубавилось. Вот и Юбилейная? Я был абсолютно уверен, что она выйдет, и тем не менее ошибся!». Удивительное дело. Дальше начинался уже наш поселок! Я, озадаченный, стал исподволь присматриваться к нашей спутнице. Длинные каштановые волосы, легкими полуволнами обрамляли ее лицо. Они пышно и густо спадали на ее плечи. А глаза! Что это были за глаза, в тени обрамления длинных ресниц… вспыхивающие живыми огоньками, блестящие испепеляющие. «Почему красивые незнакомки невзначай лишают покоя и так серьезно тревожат душу?! – прокрались в мою душу непрошенные мысли. – Но что тебе до нее молодой человек?! Смотри на Свету! У тебя такой вечер, а возможно и ночь впереди!»

Вскоре мы остались почти одни в салоне. Далеко! У черта на куличках, расположен Северный поселок. Странно, думал я, – «Живу столько лет, но ее прежде никогда не видел». А такую девушку просто невозможно не заметить в нашей глухой окраине. Всех местных девчонок мы знали наперечет и все они нам, порядком, надоели – были скучны и неинтересны. «Наверно к кому-то приехала в гости, – закралась еще одна мысль. – Интересно к кому?»

Вот и наша остановка! Мы направились к выходу. «Неужели правда?!» Боковым зрением я уловил, что наша спутница встала и последовала вслед. Раскрылись с шипеньем двери и мы шагнули в ночь. Теплый и светлый ЛИАз, обдав нас газами, направился на конечную. Мы неторопливо перешли дорогу, прошли мимо магазина и свернули на нашу улицу. Девушка не отставала. Наш общий разговор тек плавно и естественно. Это было вообще удивительно, скорее непостижимо! Наша улица, Целинная, это двадцать частных домов. Я там знал каждого. «Куда же она идет?!» – сверлила меня мысль, – Этого не может быть! Потому что не может быть никогда. Фантастика!» Но факт оставался фактом – мы шли втроем! Затерянный на куличках и далеко не дружественный для приезжих Северный поселок, темные улицы, предпоследний, а может и последний автобус и эта незнакомка. Сознание отказывалось верить действительности. Кто бы мне рассказал, я бы и сам не поверил. Но все было именно так. Хотя внешне все делали вид, что ничего не происходит. Мы шли, мило болтали, смеялись и, наконец, пришли.

Дом отца был основательный, кирпичный, покрытый цементно-песчаной шубой, как и многие дома вокруг. А четырехскатная вальмовая крыша, была покрыта толстым оцинкованным железом, которое местные жители извлекали, разбирая оцинкованные промышленные бачки. Раз в пять лет, такую крышу приходилось красить олифой с серебрянкой и тогда она блестела на солнце как рыбья чешуя.

Зеленая калитка выглядела неприступной, но взявшись за скобу, вбитую в столб, я ловко взгромоздился на приступку, нагнулся, и с обратной стороны отодвинул тяжелый кованый засов. Девушки стояли, ждали. Я спрыгнул назад и почему-то подумал, что эта незнакомая девушка – которую я даже не знаю, как звать – сейчас наверно войдет в наш дом. Но так не бывает!! В моей жизни такие милые симпатичные девушки в белых платьях, никогда в жизни не приходили просто так, тем более, ночью, без приглашения.

«Скорее всего, наша спутница проводила нас и сейчас пойдет на остановку. С минуты на минуту, с конечной, должен вернуться последний автобус! – эта мысль быстро пронеслась в моем сознании, но я ничего не сказал, только открыл калитку и глупо улыбался. – Сейчас она уйдет! Нет, конечно, она не может не уйти?! Вот сейчас. Это граница!».

Но девушки вошли вдвоем!! Это не поддавалось логике! Правда, незнакомка все-таки немного замедлила шаг и приотстала немного. Уличный фонарь желтым светом зыбко освещал гравийную дорожку во дворе. Девушки остановились у входной двери. Мне пришлось при ней достать ключ из-под крыльца. «Вот странно: она теперь знает, где мы прячем ключ от дома!» – пронеслась молнией спонтанная мысль у меня в голове.

На кухне было уютно и тепло. Металлически трещал на стене забытый репродуктор с поврежденным диффузором. Я, недолго думая, заткнул ему луженую глотку, выдернув штепсель. У меня было не очень-то прибрано. Впрочем, для холостяцкого жилья, очевидно, терпимо.

– Вот мы и дома, располагайтесь! – с нотками наигранного веселья и гостеприимства сказал я. Эта фраза была больше направлена в адрес нашей гостьи. Света здесь часто бывала и чувствовала себя свободно.

– Чур, я у окна! – быстро забила место Света.

Но на него никто и не покушался.

– Телевизор включать не будем? – поинтересовался я на всякий случай.

– Конечно, не будем. Такое добро и дома надоело, – весело отказалась Света.

– У меня есть немножко вина и сыра? Как вы смотрите на это? – обратился я к девчонкам, почти не сомневаясь, что они не ответят отказом.

– О чем разговор! Все мечи на стол, и побольше, побольше! – засмеялась Света.

– Чуть-чуть можно, – еле слышно, промолвила наша ночная гостья.

Я, открыл тяжелую крышку в полу, спрыгнул в подпол. За сеткой, где раньше держали куриц, было углубление. В нем цинковый ящик из-под патронов с Пашинского полигона. Сокровенное местечко! Я, в темноте, уверенно пошарил рукой и достал пару заветных бутылочек «Тырново». Они приятно холодили ладони рук. Из серванта на стол переехали: разнокалиберные фужеры на длинных ножках, из холодильника: сыр, яблоки – все, что было в моем холостяцком жилище; ну, еще штопор. Положив этот нехитрый набор, я вышел через сени на двор.

По пути вдруг задался философским вопросом, «почему девушек либо нет, либо их две? Почему в жизни все так несправедливо?» – Но на этот вопрос я не смог ответить.

Недалеко от крыльца стояли две бочки с водой. Я глянул в черное отражение. Оно колебалось. Поверхность маслянисто блестела. Плеснул в лицо теплой, нагретой за день, водой. Хотелось прохлады, но она была как парное молоко и не освежала. Тем не менее я отчаянно бросал пригоршни в лицо! А голова моя не отдыхала, не чувствовала успокоения: «Кто она? Откуда, куда ехала и почему оказалась здесь?! То что она красавица, не подлежало сомнению, как и то что девушка непосредственная и беззащитная! Еще видно, что она домашняя, стеснительная, даже робкая! А как она мило улыбается?! Смеется?! – В моем сознании вспыхнули ее горящие глаза, нежный рот, овал лица. И вся она такая загадочная, неизвестная и одновременно прекрасная своей тайной. – Наш забытый богом Северный поселок, что в народе зовут Кулацкий, и такая девушка! Это разные полюса! Разные вселенные, которые никогда не должны были встретиться! Как она решилась? Что это ей стоило? Зачем она пришла? Ведь она идет по обрыву, по досочке, канату, шатается, балансирует, но идет! Не смотрит вниз! Идет в никуда! Нет! Это будет взрыв мозга! Будь что будет!» Бросив бросать бесполезную воду в лицо и немного обтеревшись шторой на веранде, я вернулся к девчонкам.

«Тырново! Мое любимое «Тырново!"… и на закуску крупно и небрежно нарезанный сыр, яблоки. Я наливал вино не «жадясь», и нам скоро стало хорошо. Прелестные милые девушки сидели рядом как сестры. И если пару минут и существовала небольшая неловкость, то она быстро растворилась. Наша незнакомка при ярком свете кухни и в тени от зеленого абажура, казалась немного рассеянной. Она больше слушала, внимала и очень стеснялась. Мы вообще ничего про нее не знали, даже имени. Она была моложе Светы, совсем девчонка. Хрупкая, нежная и немного бледная, как только увидевший свет стебелек. Грудь у нее была небольшая, руки тонкие, казалось слегка прозрачные. Она почти не пила, но никогда не отказывалась поддержать тост. Глаза ее – даже когда она смеялась – казались, существовали отдельно и были необыкновенно грустны и печальны. Тонкие пальцы нервно сжимали фужер с вином, и создавалось впечатление, что она была одновременно с нами и как бы совсем далеко – в своем неведомом мире грез или фантазий.

Света заметила мой долгий откровенный взгляд, обращенный на нашу гостью, и украдкой из-под стола, показала мне увесистый кулак. Я смущенно улыбнулся, отвел глаза и растерянно пожал плечами. Типа: «Бывает! Прости!»

Наша незнакомка казалась мне существом открытым и готовой на поступок. Ее странности не пугали меня, а напротив интриговали, и как-то заводили, если вообще уместно это слово здесь. Наше общество окружено такой кучей табу и условностей, что человек, особенно в большом городе, зачастую оказывается один. «Ты меня не трогаешь – я тебя. Мне плохо – я не показываю виду. Тебе плохо – ты молчи». Не люди – автоматы, с приклеенными вежливо-равнодушными масками, на том месте, где должны быть лица. У нас на поселке пройди по улице: обязательно кто-то, о чем-то спросит, или улыбнется, или поздоровается. Конечно, может тебя, и пошлют, но и помогут, если необходимо, посочувствуют. Трудно представить если в городе начать здороваться со всеми подряд – примут за сумасшедшего. Мне казалось, чем меньше поселение – тем лучше люди и чище, сердечней их взаимоотношения. Небольшие захолустные городки – лучше, чем большие. Деревушки – лучше райцентров. Что уж говорить про Москву, которая сама себя съедает. Сохранить открытость простоту, может даже детскую непосредственность – это большое счастье.

Мы продолжали мило беседовать, но незримая тайна, как дамоклов меч висела над нами и ждала своего разрешения.

Вот и кончилось вино, и уже часы в коридоре показывали около двух ночи, и мое красноречие начало давать сбои, и небольшие паузы стали зависать над нашим столом… Во время одной из них – особенно долгой – наша незнакомка вдруг подошла к окну. Взглянула в непроницаемо черное стекло, (после часа ночи фонари на улице выключали) и, помедлив, как бы в раздумье, сказала одно слово:

– Пора!

Это слово упало как камень в воду. И все замолчали.

А у меня в голове запрыгали маленькие насмешливые молоточки: «Пора… Пора… Пора». И их веселый перестук был похож на карканье злобных ворон. Настроение сразу упало. Было ощущение, как будто кончился Новый год, отгремели тосты и салюты, все уже хорошо выпили, поели, а счастья нет. Так бывает: люди пьют, поздравляют друг друга с Новым годом, новым счастьем и отчетливо понимают, что никакого счастья не будет – просто еще один год ушел в тартары, сгинул бесследно в пучине времени. Когда гости уйдут: хозяева сольют недопитое вино обратно в бутылки, на следующий день доедят салаты; через пару недель вынесут елку, воткнут ее в сугроб у подъезда… И вновь начнутся серые бесконечные будни: когда дни, ночи, недели сливаются в одну безрадостную полосу, и порой за месяц, два, оглянувшись назад, нечего будет вспомнить. Но как хочется иногда верить и ждать чуда! … Хотя бы в новогоднюю ночь! Верить самому – и убеждать в этом других! Вот и сейчас случилось чудо, но сейчас оно исчезнет. Дед мороз положил подарок под елку, а потом извинился и решил забрать его обратно.

Я тревожно глянул на часы. Было почти два часа ночи.

– Как от вас добираться? – осведомилась девушка – после долгой паузы – и голос у нее сразу стал скучным и невыразительным.

– Автобусы уже не ходят, – уверенно и безапелляционно ответил я.

– Да! Я догадалась уже, – обронила она опустошенно.

– Наш район и таксисты не любят. Можно попытаться на частнике, если повезет.

– Мне одной идти? – промолвила она тихо, почти шепотом, и при этом вопросительно и тревожно посмотрела на Свету.

– Могу проводить, … То есть, конечно! – вдруг спохватился и затараторил я как пулемет. – И даже не стоит об этом говорить! Света, я быстро! Жди меня!

«Что я так подскочил? Сам не знаю!»

– Быстро? – слегка усомнилась Света. Она уютно устроилась в кресле, поджав под себя ноги и кусала ногти. Пожалуй, первый раз она внимательно и долго посмотрела на нашу гостью. Та в ответ виновато улыбнулась, но ничего не сказала, только опустила глаза в пол.

Мы вышли в ночь вдвоем.

Света в последний момент, в коридоре, незаметно, но крепко до боли сжала мое запястье. Это, конечно, был красноречивый и понятный знак.

– За-крой-ся! – решительно и твердо, по слогам, заявил я.

Это был язык жестов. Каждый сказал, что хотел.

На улице было не видать ни зги. Сильно посвежело. Приходилось двигаться почти на ощупь. Мне это удавалось. Моя спутница чувствовала себя неуверенно и мне пришлось взять ее за руку.

– Зачем – мне все видно, – лукаво солгала она, пытаясь освободиться.

– Только кошки видят в темноте.

– Они да! И я.

– У тебя глаза как у кошки?!

– Может быть.

– Кошки они ласковые?

– Я кошка, которая ходит сама по себе! – сказала незнакомка немного отчужденно.

Вообще, как только мы вышли на улицу, она стала другая. Пропали в ее голосе милые нотки, испарилась радость. Чувствовалось неуверенность и что-то необъяснимое: тревожное ожидание чего-то предрешенного. Она не так боялась, как закрылась.

Я отпустил ее руку – но так как луны не было – мы постоянно натыкались друг на друга. И я чувствовал, как она в очередной раз вздрагивает, и каждый раз мне было необыкновенно приятно касаться ее, и ощущать тепло ее тела, и легкий дурманящий запах духов и еще чего-то женского, девичьего, непреодолимо волнительного.

«Кто она? Неужели мы так расстанемся и я ничего не узнаю? Даже как ее зовут?» – такие вопросы иногда всплывали в моей голове, и даже легкий хмель от «Тырново» не мог снять их совсем, а только сглаживал острые углы, размывал очертания.

Мы свернули и вышли на остановку у «Маяка». Тут было светлей. От магазина струился свет мертвенно-голубых неоновых ламп, и одна из них противно мигала.

– Ждать бесполезно! – промолвил я уверенно, – можно пешком по шоссе, как ехали сюда, или, через школу и дамбу – это ближе.

– Вам совсем не хочется меня провожать?! – вдруг перешла она на «Вы».

Я промолчал.

Она подошла ко мне ближе, взглянула в лицо, и немного упрямо добавила:

– Это совсем не обязательно!

– Ну, вот началось! К чему этот пустой разговор? – сказал я сухо.

Мы еще раз оглянулись, на пустую дорогу, и тронулись в путь. Тут я уже шел не так уверенно. Девушка порой налетала меня, и я чувствовал ее упругую грудь у себя на спине, и легкий озноб пробегал у меня под лопатками. Хмель еще немного кружил голову. Я ни о чем не мог думать, как только о том, когда она вновь коснется меня. Это была, как будто, наша маленькая игра. Я уже не так спешил – и специально порой задерживал шаг, ждал, – и она не обманывала меня; она легко и испуганно дотрагивалась до меня вновь, и вновь; и мне опять это было необыкновенно радостно и приятно. Иногда – когда мы касались немножко дольше обычного – с ее губ слетало чуть слышное: «Простите».

Я представлял в темноте, находясь к ней спиной, ее нежные губы говорящие это, выражение лица, даже чувствовал незримый ток, электричество, которое исходило от нас и возвращалось. Нам ничего не надо было говорить. Мы общались молча, жестами, прикосновениями… совсем редкими, ничего не значащими, словами. Но в каждом таком незначительном событии был заключен глубокий смысл, который мог быть прочитан и он читался нами. Я был абсолютно уверен, что она чувствует, как и я.

Ее «Простите», звучало иногда так тихо, а отстранялась она так медленно, что я думал, что могу постоять так чуть дольше, и она будет упираться в меня своей маленькой грудью, и я буду чувствовать ее всю, сквозь тонкую рубашку. Мне очень хотелось так постоять – и ощущать ее тело!

Пройдя через школьный двор и березовую рощу, мы начали спускаться к речке и озеру. Повеяло сыростью, болотными запахами. А когда мы подходили к мосту, вдруг что-то неуловимо изменилось. Я это понял без слов. Возникло тревожное необъяснимое чувство. Наконец она сказала:

– Господи! Что это? Чем пахнет?

– Это болото. Так пахнет всегда. Раньше было озеро. А потом берега заросли рогозом, камышом. Рыба пропала – остались одни лягушки.

– Почему вы мне не сказали о болоте. Мы можем пойти скорей? – проговорила она с нотками беспокойства и тревоги в голосе.

– Конечно, давай попробуем, а что случилось? – недоумевал я, пребывая в растерянности.

– Давайте быстрей, еще быстрей! Прошу вас, – умоляющим голосом сказала она.

– Да-да! – бормотал я, теряясь в догадках, и скоро мы почти бежали, взявшись за руки. Гулкие доски деревянного моста громко разносили топот наших ног. Хмель выветрился из моей головы.

– Умоляю – быстрей! – просила она со сбивчивым дыханием.

Дорога пошла вверх и девушка стала слабеть. Мы уже не могли бежать. Перешли на быстрый шаг.

– Быстрей, быстрей, – шептала она, но ноги ее не слушались, появились какие-то хрипы в голосе.

– Что происходит? Что с тобой? Тебе, правда, плохо?

– Быстрей, – шептала она как заведенная, а вскоре остановилась и села на землю. У меня с собой были спички. Я зажег сразу несколько штук. Осветил ее лицо и невольно отшатнулся. Оно было распухшим, надбровные дуги стали водянистыми, глаза заплыли, и под ними образовались мешки.

– Что случилось? – испуганно кричал я, не понимая что происходит. – Скажи, что с тобой, тряс я ее за плечи.

Разобрать, что она отвечает, не удавалось.

Как я тянул ее, и сколько это продолжалось, трудно сказать. Иногда она мне помогала – шла ногами – но большую часть пути я тащил ее волоком и на спине. Это был очень тяжелый марафон в моей жизни, но я старался, падал, спотыкался и поднимался вновь. Проклятая гора съела остатки моих сил, и казалось, мне не выдержать. С огромным трудом нам удалось добраться до шоссе, где начиналась улица Объединения. У дороги я свалился как подрубленный. Пот лился с меня ручьем и мы лежали грязные, беспомощные.

Вдруг вдали неожиданно показались огни. Это был лучик надежды. Мы лежали посреди дороги на асфальте. «Москвич» быстро приближался. Увидев нас, он замедлил ход. Я призывно замахал рукой. Но водитель не остановился. Ловко сделав зигзаг, машина объехала нас. Молодой парень – с белым перекошенным от страха лицом – нажав на газ, скрылся. Когда он умчался, мне показалось, наступила жуткая страшная тишина. Я испугался, нагнулся к ней, но девушка дышала. Я опять взвалил ее на себя, и, покачиваясь, побрел к брусчатым двухэтажным домам, благо до них оставалось идти не так много. С неимоверным трудом, мне удалось добраться до первого дома. Я опустил тяжелую ношу на землю и в изнеможении постучал в окно, потом постучал в другое окно, потом в третье, четвертое. Не знаю, сколько прошло времени, пока открылась одна из форточек и грубый мужской голос проворчал что-то нелицеприятное в мой адрес.

– Прошу вас, выйдете! Помогите, пожалуйста! Она умирает! – попросил я, и не узнал собственного голоса, такой он был противный и жалобный.

Спустя какое-то время, вышли две женщины в ночных рубашках и легких накидках на плечах. У одной я заметил в руках длинную деревянную скалку, которой обычно катают пельмени в больших семьях. Они подошли, и некоторое время стояли, молча, глядя на лежащую девушку.

– Она жива? – спросила одна, что была коротконогая и в мужских сандалиях.

– Что с ней? – спросила другая.

– Не знаю, – с трудом выдавил я в ответ.

– Как это ты не знаешь?! – спросила первая и нагнулась к ней ближе, стараясь послушать ухом.

– Не верю я ему, ни одному слову! – процедила та, что была со скалкой.

– Вызовите скорую! – попросил я, стараясь держаться уверенней и в тревоге кося глазом на маячившее сбоку деревянное оружие неуравновешенной женщины.

– Вызовем, вызовем, – проговорила с нотками угрозы, та, что стояла со скалкой, – ну что живая? – обратилась она к нагнувшейся женщине.

– Вроде бы да! Дышит, но слабо! Надо идти к Митрофанычу – у него телефон.

– Ну, иди, буди, а я за этим фраером «пестрожопым» пригляжу.

Такое обращение в мой адрес, мне совсем не понравилось. Спустя минут пять, во дворе собрались человек шесть-семь полусонных, наспех одетых людей. Все спрашивали: «Что с ней?!», и не получив ответа, шушукались, отойдя от меня шагов на десять.

Надо было ждать «скорую», а обстановка начала накаляться. Пришло еще двое мужиков и с ними очевидно владелец телефона – Митрофаныч, высокий жилистый старик с окладистой бородой. Заслушав импровизированное вече, он отделился от собравшихся и раскачиваясь, на плохо гнущихся ногах, направился ко мне. За ним, как по команде, гуськом, потянулись остальные жители дома.