Прыжок над Рекой Времени. Военный поход Чингисхана в империю Хорезм

3

Они шли медленно, и упругие шаги их подчёркивали уверенность и силу их. Послы. Во всём подчёркивалось значение того, что неведомо грозная сила за ними. Внешность троих была необычной для Анвара, таких не видел никогда. Раскосо узкие глаза. Но облик четвёртого был привычен. Позже узнает, что он и был из Семиречья, пошедшим служить правителю вот этих, про внешность каковых не догадывался никогда.

Вперёд выходил седоватый, рядом с ним также выступил вперёд выходец из ближних долин Семиречья, чья роль была понятна каждому. Но двое, более молодые, оставались позади.

Седоватый излагал неторопливо на интересном для Анвара, да и также для остальных, языке, что не мог напомнить ему ничего определённого, но набор звуков, перепад тонов, которые лишены были для Анвара всякого смысла, как и для остальных. Но вот этот из Семиречья уж давно проник в сути совершенно непонятных звуков, и потому, когда седоватый делал паузу, он-то и объяснял их значение. И было чему вникать, внимать, ибо в этом тронном зале, сплошь преисполненном роскоши никогда не лилась, но ниспадала, подобно грохочущему водопаду то, о чём говорил посол. То протекала всегда сладко верещивая речь, превозносящая на невообразимые выси несравненного хорезмшаха, владетеля множества достоинств высокочтимых.

– Хан от Вечного Синего Неба посылал тебе дары, посылал знак вечного добрососедства, но больше того, знак вечной дружбы на равных. И если соблюдено было бы, то он даже и не прочь был бы побрататься с тобой, нарекая тебя названным братом, андой. – в переводе ушедшие по тронному залу звуки, наполнялись прямым укором…

Когда же было такое для ушей, привычных совсем к другим значениям, облачённых сплошь в слащавые гимны воспевания самого великого из великих? Потому и поморщился от этих слов хорезмшах, а вот некоторые из кипчаков, кажется, и усмехнулись в бороду злорадно. А матушка Теркен-хатун так и зазыркала глазёнками по сторонам, а затем и впилась жадно ловящим взглядом. Но и остальные также лишь навострённые, устремлённые в сплошь внимание, куда и подался юный Анвар. Уж совсем интересная речь польётся…

– Мой хан, прознав про это, сильно опечалился. Много вероломства, гнусного предательства повидал он на веку. Одно из них твой поступок. И если хочешь изгладить вину перед всевидящим Небом, Вечно Синим Небом, то лишь отдай ему того, кто и совершил эту гнусность. И тогда снова будут посылаться караваны для хорошей торговли. Большего от тебя он ничего не просит.

Уже при словах этих головы оборачивались в сторону того, кто, по доводу посла, а значит и того, кто послал, совершил эту омерзительность. Но, и седоватый посол не оставался не у дел, проследил по обращённым головам, и определил. И потому взгляд, пронзительно внимающий, и уткнулся в совершителя этой истинно мерзости, из-за которой образовалось облако багрового тона, а затем и сгустились дочерна тёмные тучи под покровом лазурно чистого неба. И хищным светом взыграл огонёк в глазах посла, будто лис взглянул на кролика. И вряд ли ускользнула едва приметная улыбка кровожадным выражением. Уж совсем неприятно стало тому, на кого и обратился столь откровенный взор. Будто съёжился сначала, всё же, отважный Кайыр-хан, но затем и выпрямился, и устремил взгляд в одну сторону. И засветилась надежда на понимание и на помощь. Но и всем стало не по себе. Той же стороной обращённого взгляда за подмогой и была Теркен-хатун. Он кровный родственник и хорезмшаху, но особенной ей. Он из кипчаков. И невольно вздёрнулась матушка Теркен-хатун, так и взглянув уж с неприкрыто вопиющим укором на сына, великого хорезм-шаха. Под сводами его тронного зала слышится такая нестерпимая речь, и этот посол, взлетевший на седло уж самой наглости неслыханной, будто и собирается присвоить, отобрать, сощурено пожирая всё, что видится им, и это по большей части. Но точнее, уже собрался заарканить, да увести с собой её племянника своему хану, про которого прослышали, но не знают совершенно ничего.

Задумчив был во время всей этой недолгой речи хорезмшах. Разграблен был караван, предназначавшийся ему. Одно взлетевшее злорадство от кипчаков на досаду ему. А какие дары он получил накануне? И речь послов была тогда, как мёдом по сердцу. Но какие слова слышит он сегодня, да ещё при матушке Теркен-хатун, да при том же её племянничке, который без всякого смущения явился сюда, и остальные навострили уши.

Задумчив был во время всей этой недолгой речи хорезмшах. Послал он тогда войско, дабы на помощь союзнику Кучлуку, который давно упрятал честь, ведомый алчностью к землям недавнего покровителя. И быть бы когда-нибудь войне с ним, да вот нежданно и объявились у него какие-то враги с востока, как прознал, давнишние враги. Но вот они-то, старые враги Кучлука, и были покрыты сплошь пеленой неведомой. Не знал про них никогда, не слышал. И послал войско на подмогу этому союзнику без всякой чести за душой, поставив во главе преданного Тимур-мелика. И сына Джелал-ад-дина рядом поставил, дабы и учился у него, истинно покрытого славой отважного военачальника. За пределами восточных рубежей на пути его войску, численностью в восемьдесят тысяч воинов, да и повстречалось неведомое войско, каковых едва могло насчитаться до двадцати тысяч сабель. Да и кони были какие-то невзрачно низкорослые. Нетрудно было определить издалека. И решено было узнать, что это за войско, да и пощипать не помешало, а, то и уничтожить, дабы и не попутались под ногами разгорячённых скакунов. Несколько дней преследования не дали ничего, никаких сведений об их происхождении. Может, и отпустили бы, но в одно утро и явились нежданные послы от этого войска с предложением о мирном расхождении по путям своим. Как-то уж и согласен был на это Тимур-мелик, да вот опять эти несносные проныры, эти вечные задиры из кипчаков да удумали на сражение, развернув малорослых коней непрошенных послов, да отхлестав по заду незадачливых скакунов невзрачности, да насмехавшись от поганой души. (Откуда знать про выносливость да неприхотливость их, несравненных качеств в переходах по громадному материку Евразия от океана почти до океана). И сами предложили сражение. И выстроилось тогда то неведомое малочисленное войско на битву заранее предрешённую. Так показалось. И рассказывал сын Джелал-ад-дин, и рассказывал Тимур-мелик, что странной получилась битва, весьма странной. Будто и скакали навстречу обе конницы одним стремлением яростно иссечь. Но нежданно на каком-то извороте и развернулась конница противника, и поскакала прочь со всей прытью, подобно зайцы зашмыгали от лиса. И тогда ещё сильнее рванулась его конница в устремлении на наживу лёгкой победы. Но как-то растворилась убегающая конница, но с боков будто вырастали неожиданные конники, осыпая стрелами, в точности которых никак не усомниться. И в раз поредела его конница. Поспевающую остальную конницу поджидала такая же участь, быть подстреленной на излёте. И сильно поредело его войско в погоне за всадниками, заблиставшими одной неуловимостью. Будто насмехались, поражая и поражая стрелами издалека, оставаясь при этом совсем целы, невредимы. Что за наваждение? И так до заката. И расположились на ночь. И те расположились. И пристально всматривались в ночь и Тимур-мелик, и сын Джелал-ад-дин, и военачальники, и воины на прибывающие и прибывающие огни в стане таинственного противника. Подмога под мраком ночи. И сердце понемногу сжималось и сжималось в предчувствии тяжёлого боя, когда уж не будет никакого численного превосходства, когда уж и никакой возможности на обратный путь, не то, что в ранге победителя, уж живым заявиться. Но каково, же, было удивление, когда на утро и не застали ухищрённого противника, оседлавшего коня замысловатой хитрости с таинственным флагом на ветру, что и есть тактика. Одни догорающие головешки от костров, которых было неисчислимое число. Так и ушла та неведомая конница, никак не причисленная к врагам, оставив за собой один лишь расстеленный шлейф сплошных загадок, что не отгаданы до сих пор.

Задумчив был во время всей этой недолгой речи хорезмшах. Будто оказался меж двух огней. С одной стороны вроде бы огонь чести, откуда взирает неведомый хан с востока, с другой всё та же знать из кипчаков во главе с матушкой Теркен-хатун, которая не раз укоряла его не в твёрдости характера. И, кажется, этот момент, может, и самый решительный момент настал в этот миг, именно в этот миг. Ох, с каким бы удовольствием да отдал бы на съедение этого уж родственничка, который, и так кажется, и воткнул что-то наподобие заострённого копья в спину, подставив его перед таким уж не лёгким выбором. Ну что ж, он докажет и знати, и, прежде всего, самой Теркен-хатун.

– Отрубить ему голову. Здесь. Передай мои слова… – тишину огласил, как можно, зычный крик, после чего владелец, данного приказа, каковым и мог явиться сам хорезмшах, указавший пальцем на седовласого посла, опять же в тишине, оглядел сурово совсем притихший зал, но особенно в сторону кипчакской знати, успевая мельком узреть и матушку Теркен-хатун.

Такого не слышали здесь никогда. И не видели. Потому тишина удивления, однако с неприкрытым оттенком одобрения некоторых, а то и многих, воцарилась в тронном зале, что многоговорливая Теркен-хатун также в молчании лишь поводила удивлёнными бровями, однако в таком же одобрительном расположении духа. И потому слова, тихие слова в звуках чужого языка устами уроженца Семиречья слышны были отчётливо, доходя до разума посла. И становился от того грустно опечаленным он, посол неведомо таинственного хана. И когда, спустя некоторое мгновение, вскинулись, было стражники с саблями наголо, то остановил он их с распростёртыми ладонями, и склонил, преклонил, будто и покорно, колено, как бы обнажив шею для поступка нигде не слыханного. Остановились стражники, оглядывая на поднятую руку, с ладонью повелевающее открытой, которую так и держал застыло хорезмшах, властитель судьбы данного посла, от взмаха которой и предрешится она. Но лишь посла ли судьбы властитель?…

И приподнял голову посол. Но где, же, тот огонь хищника в глазах его? И возрадовался Кайыр-хан. Но ведомо ли было каждому в тронном зале, что память уже и увела его в долины других рек, в другие запахи ковыльных трав, посреди которых и опьянит алтаргана.

То вспомнил он казнь Джамухи, торжественно обставленную. Не то, что даровал, не хотел, совсем не хотел забирать жизнь анды Чингисхан, предлагая и забыть, начать снова, да и пойти вместе по пути, на который и вышел через тернии тогда ещё не хан ханов. И просил тогда Джамуха ломание хребта, ибо пролитая кровь (кровь в бою не в счёт) не даст ему возможности попасть в долины просторов Вечного Синего Неба. И он мечтал или подобным образом, или же с кровью в бою, или же свечой угасающей попасть в те бескрайние просторы, куда давно ушёл Джамуха. Потому и понимал – не дано взлететь ему на небесном коне ввысь вожделенных долин. Отлетит голова, прольётся кровь, что не оседлать никогда скакуна от Вечного Синего Неба. Оттого и грустен взгляд его. Оттого и скажет он.

Звуки чужого языка полушёпотом никак не лились переливчатым ручьём, но текли, обтекали тяжело, в течении которых укор не едва уловимый, будто и заложит слух. О чём говорит?

– Открой нам истину его слов! – крик повелительный Джелал-ад-дина заставил всех и содрогнуться, и обернуться к нему, тогда как посол оставался в том же положении.

«Эх, почему ты опоздал, не мог пораньше…» – тяжёлая дума посетила шаха, как никогда нуждавшегося в совете старшего сына, что он кивнул этому посланнику, родом из Семиречья.

– Подумай о реках, ручьях, садах долин своей земли… – начинал робкий перевод принявший службу у неведомого хана. – Подумай о матерях, отцах, детях долин своей земли. Подумай о воинах своих, подумай о себе, теряющий разум. Придёт Чингисхан и отомстит…

Побелел немного молодой Джелал-ад-дин, одарённый мужеством и доблестью, но и мудростью не по годам. Может, что-то и погрезилось за изгибом нижнего истечения реки-времени. Как знать.

Но был ли укор во взгляде Теркен-хатун? Передёрнулась знать от кипчаков, мгновенно окинувшая взглядом на будто окаменевшего Кайыр-хана, а затем и саму матушку хорезмшаха, что и вздёрнулась она в ответ.

Но перешёл ли он реку эту, сжигая и сжигая вольно, невольно все мосты за собой, теряя и теряя здравую разумность?

Впереди неопределённость, предопределённость. И как встретит он?

Эх, удержи, останови его руку, пока не вниз ладонью! Но нет, так и дёрнул вниз, дабы доказать… (Один лишь миг, подобно молнии, и вот он, разворот мерной реки мировой истории).

И взмах сабли…

– Этим троим обрезать бороды. Пусть изложат своему хану моё решение… – придавая как можно больше твёрдости в голосе, хорезмшах продолжал и дальше, доказывая и доказывая яростно.

На этот раз остриё сабли прошлось по бородам, на этот раз под дружный смех, едва отошедших от жуткой картины казни. Будто и старались придать бодрости ничтожному духу. И юный Анвар был застигнут всеохватным порывом этим. И смеялся так же, лишь бы позабыться от увиденного недавно, совсем недавно. И в таком изнеможении опьяняющего смеха и заметил…

Лишь двое стояли весь под пеленой печали, совершенно не причастные к безумному веселью. То были Тимур-мелик и Джелал-ад-дин.

«Кучлук снова задумал помериться силами с властителем монголов. Узнав о приготовлении найманов, Чингисхан тут же выступил в поход. В первой же битве разгромил армию найманов и захватил Кучлука, а его владения (ханство) стали лишь удельным княжеством огромной Монгольской империи. После этого Темучин устремился к границам Хорезма. Он не намеревался переходить границу и отправил к шаху Мухаммеду послов с подарками и посланием следующего содержания „приветствую тебя! Я знаю, сколь велика твоя власть и сколь обширна твоя империя. Я отношусь к тебе как к любимому сыну. Однако ты должен знать, что я захватил Китай и все территории тюркских народов к северу от него. Ты знаешь, что моя страна – родина воинов, земля богатая месторождением серебра, и мне нет нужды захватывать другие земли. Наши интересы равны и заключаются в том, чтобы поддерживать добрососедские торговые отношения между нашими подданными“. Это миролюбивое послание было хорошо принято шахом, и, по всей вероятности, монгольские армии никогда бы не появились в Европе, если бы не одно происшествие. Вскоре после того, как посольство Чингисхана вернулось из Хорезма, он послал своих первых купцов в Трансоксиану. Но они были схвачены и убиты, обвинённые в шпионаже Инельюком Гайир-ханом, правителем Отрара. В гневе Темучин потребовал выдать нарушившего договор правителя…» – сайт «Всемирная история в лицах».

«Разгневанный Чингисхан потребовал выдачи Кайыр-хана, но хорезмшах, боясь гнева кипчакской знати, отказался. Вместо того, чтобы выполнить требование, Мухаммед обезглавил одного из послов монгольского властителя, а остальных отпустил, предварительно обрезав им бороды. Такое оскорбление делало войну неизбежной,…» – Викия-сайт. Крадин Н. Н., Скрынникова Т. Д. Империя Чингис-хана. М. Восточная литература. 2006. Д, Оссон К. От Чингисхана до Тамерлана. Париж, 1935 год.

Ягнята посмеялись над волком, которого не видели никогда, не знали никогда. И дёрнули тигра за когти, шевельнули усы льва.

***

В эпоху конца мрачного Средневековья, когда в той же Европе, но особенно в княжествах разрозненной земли Священной Римской империи германской нации через два с половиной столетия с небольшим, от 5 декабря года 1484 по календарю григорианскому будут сжигаться на кострах инквизиции женщины, обвинённые в колдовстве, прозванные ведьмами, по указу папы Римского Иннокентия Восьмого. Эпоха Возрождения лишь стучалась робко в двери истории. Но и будет так столетия, и столетия. В центре Европы! Века, да века до светлого зарева демократии, до восприятия гуманных ценностей, ростки которых лишь проклюнутся в Италии через столетие после прошедшего события в Хорезме, предрешившего цунами в бурливой, не бурливой реке Истории. Для большинства правителей той немилосердно жестокой эры не существовало такого критерия морали, как забота и дума о народе. Никогда и никак. Дворцы и хижины. Тадж-Махал – жемчужина архитектуры, как одно из свидетельств этому. (Несомненно, и подарок человечеству).

Но и первый высокотехнологичный век последующего тысячелетия всё с тем, же, смрадом разных мерзостей, вряд ли пример ушедшим временам застыло мрачных эпох.

Но может и вознесёт течение реки-времени к другим берегам за пеленой таинственно неведомых изгибов будущего? То будет ли берег эры милосердия в сиянии светлом?

4

Возвращение было сродни переходу. Дано ему двадцать лун на весь путь туда и обратно. Как тогда сам Чингисхан определил его несравненно доблестному командиру Джэбе те же двадцать лун на то, чтобы и обогнуть Великой стену, защитную стену империи Алтан-хана. Вот и ему сам Джэбе и определил столько же. Все три заводных коня при себе, которым предоставляет равную долю для отдыха. Те двое, предоставленных на берегах Онона, прошедшие, проскакавшие без устали в обход Великой стены, также стали дороги ему, как и Халзан, которого и знает ещё жеребёнком.

Он придерживался правого берега Селенги. Обходя скалистые холмы, где и лошади, и человеку не пройти, он отдалялся, чтобы затем снова подойти к живописным берегам столь же трепетно прекрасной реки, самой широкой, какую и знали люди степей. Но есть и другие реки, намного шире Селенги, одну из них, он переплывал на Халзане, тогда как два других заводных коня, дружно следовали за ним, ничуть не отставая. То была Жёлтая река, река Хуанхэ, уж такой безмерной ширины, что берег другой и виден едва. Но в долинах Баргуджин-Тукума, Селенга расширилась намного, величаво пронося воды свои в чисто священное море Байкал.

Быстрыми переходами совсем на закате дня он добрался до того места, где Селенга прибавлялась полноводностью ещё одной рекой, что спокойно плавно сливалась с ней с правой стороны, с востока, со стороны восхода. Вот она – родная река! И забилось сердце в волнении трепетном, ибо и успело побывать в далёких краях, о которых когда-то и слыхом не слыхивал, когда совсем юным и погнался за пропавшими лошадьми и канул в просторах необъятных. Но то было тогда, а вот и возвращается ненадолго уже взрослым мужчиной, отцом первенца, ибо жена его приготовилась одарить и вторым. Но и воином закалённым вовращается ненадолго он, обогнувший Великую стену.

Здесь, на этом слиянии он сделает ночёвку, дабы с первыми лучам солнца отправиться совсем в недолгий путь домой. И устремил взгляд на эту реку племени хори. Но был ли свет печали, оставит ли след отзвук тоски затаённой? Но произнёс тихо, с придыханием слегка: «Уда, Уда…»

Наступила ночь. Но никак не заснуть. При полной луне лес сохранял тишину. И две реки, сливаясь, и уносясь вместе ещё величавее в священное море Байкал, сохраняли тишину. Может, и есть у них свой разум, своя интуиция, свой дар предсказания, свой третий глаз, и увидят они, как через плотную завесу времён столетий у слияния двух прекрасных рек раскинется удивительно прекрасный город, воспетый птицами, встречающий рассвет, как песня, которой дорожишь с тех лет, когда и был с тележную ось.

Глубокой ночью заснул.

С первыми лучами восходящего солнца он мчался уже на Халзане, именно на Халзане, который, однако, почуяв берега родной реки, скакал намного веселее, что два заводных коня едва поспевали за ним до самых кустарников частого ивняка, что на левом берегу. Отсюда и открывался величественно прекрасный вид на обе горы, священные горы – Саган-хада и Дяндяжан-хада. Вот слева, на северо-западе, невысокое плато, вдоль которого светлым журчанием впадает в Уду ручей Эрхирик. Вот справа на северо-восток Дабата – долина высоких трав и несравненной алтарганы, долина цветов полевых и несравненных ая-ганга и улаалзай. А дальше горхон, родник кристально чистых вод.

О, ветер возносящий, дарящий запахи родной земли!

Через воды родной Уды переправился быстро, не величественно широкая Жёлтая река империи Поднебесной. Отряхнувшись, кони готовы были дальше, как заметил невдалеке всадника, пасшего небольшое стадо овец. Видать, и направлялся на водопой. Поравнявшись, отвесил поклоном искренне приветливой благосклонностью, встречный всадник оказался почти стариком:

– Сайн-байна.

– Сайн. – раздалось, как и ведётся с давних пор, времён далёких, ушедших за горизонт седьмых колен.

Хотел было разминуться, ибо молчалив был всадник давно ушедшей молодости, не спрашивал ничего. Но вдруг обратил внимание на лук его. То был сложный лук монгольского воина. В родных краях ни у кого не было такого лука, пока сам когда-то юнцом безусым оказался в просторах степей бескрайних далеко к югу от Селенги. И попал в плен «парням длинной воли», всего лишь остаткам на заре новой жизни, когда и есть верховенство великой Ясы. А позже был захвачен и тот парень из племени унгират, родственник жены самого хана ханов. Ох, и куда продали бы. Куда попал бы, если бы не удача самая высокая. Когда на пути разбойников не оказался его спаситель, сам Джэбе – «наконечник копья» самого хана ханов? Потому и воин его тумена с тех пор. Потому и обогнул Великую стену. Но вот старик, откуда у него лук воина? И сам ли воин? Но слишком стар для быстрых переходов.

Но и седой всадник был такого, же, заострённого внимания, прицелив взгляд, опять же, на его лук, в точности такой же, как у него.

– Я вижу, воин ты. Давно не видел…, давно прекратились войны в наших местах, последний бой был там… – кивнул старик, как бы в подтверждение своим словам, в сторону невысокого плато Дамдин-гувэ у ручья Эрхирик.

– Там? Я не знал… – немного с оттенком удивления отвечал он, всё так же вдыхая запахи родной земли, что обдало порывом ветра от долины Дабата. – Но вижу я, и Вы воин?

– Был когда-то…

Наступило некоторое молчание, в ходе которого и окинул ещё раз взглядом почти старика. Ещё крепка рука, да и взор навострён.

– Кто командует в тумене, откуда ты? – вопросом прервал недолгую паузу пожилой некогда воин, которого он никак не мог признать, хотя, и рождён в этих местах.

– Джэбе. – таков и был короткий ответ в ожидании восхищения и никак не более.

– Джэбе?! Я знаю… – всплеск восхищения отразился в словах этих, как точно и ожидал он.

– А кто у Вас командовал? – не преминул спросить в ответ.

– Джучи.

Ответный всплеск восхищения был так же не менее выразителен.

– А не Баяр-Туяа ли тебя зовут? – уж этот вопрос старика и поверг в удивление.

– Да. А откуда Вам знать?

– Про тебя говорил мой командир. Жаргалтэ его звали. Из племени унгират.

– Вы знаете его? – искренне изумился он.

– Я когда-то был воином его десятки.

– Он сотник теперь.

– Я ожидал…

Время располагало. И потому он рассказал кратко с самого начала про его знакомство с парнем из племени унгират, о том, как сам Джэбе вызволил их из плена, в котором они оказались у последних остатков «парней длинной воли», об учёбе на берегах Онона, о самой войне в обеих сторонах от Великой стены. Не то, что похвастался, но поведал и том, что ныне он – десятник, произведя тем самым должное впечатление на воина, убелённого сединой. Некогда старый воин десятки Жаргалтэ так же поведал подробно о битве на невысоком плато Дамдин-гувэ местности Эрхирик, куда и взглянули оба. Пустырь, заросший алтарганой под ушедшим ветром истории. Когда-то и будут там дома, и поселение с таким же именем Эрхирик, как и поселение с именем родной долины, с именем Дабата в намного нижнем истечении реки-времени, о котором не узнать им никогда, никогда в эту эпоху бурного свершения, когда ступает по земле конь Чингисхана.

В ходе разговора выяснилось также, что старик знал хорошо его родителей, пасших скот восточнее горхона подле местности Нарын-шибирь. И веселее стал, намного веселее сам разговор, перейдя на саму непринуждённость, во время которой и сказал следующие слова старый воин:

– Так ты говоришь, проходил учёбу на берегах Онона. Хорошо. Я знаю, как метки парни земли Баргуджин-Тукум. Но у тебя сложный лук воинов самого Чингисхана. Покажи на деле. Но сначала я покажу, не смотря на старость свою.