Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Пролог

Женщина вошла в шатер. Вошла стремительно. Серебряная чешуя ее панциря заискрилась и погасла, как только опустился полог. Увидев храпевшего в углу Рустама, женщина поморщилась. Рустам лежал навзничь, широко раскинув могучие руки. Гора – не человек! «Опять накурился хаомы[1]», – равнодушно подумала она и отвернулась.

– Значит, война, – вслух произнесла женщина и, помедлив, протянула: – А что же делать?

Опустилась на плотную кошму, расстеленную на полу, вновь взглянула на Рустама и, уже не отводя от него невидящего взора, задумалась. Невольно ее мысли перенеслись к тем временам, когда она впервые увидела Рустама, сына Кавада – царя и повелителя грозных тиграхаудов…

Спаргапис, царь массагетов, устроил празднество в честь прибытия своих союзников – тиграхаудов для совместного похода на хаомаваргов. Саки шли войной на саков[2].

Кавад, занятый отражением вторгшихся в его владения горских племен, все же послал хотя и небольшой, но отборный и хорошо вооруженный отряд, который возглавил старший сын царя тиграхаудов – Рустам. Спаргапис, как обычно, прекрасно осведомленный о том, что делается у его соседей – близких и дальних, знал, как трудно сейчас приходится Каваду, и тем выше оценил полный великодушия и самопожертвования жест союзника, пославшего к нему в тяжелое для себя время главную надежду и опору тиграхаудов.

Слава о могучем и непобедимом богатыре, разносимая стоустой молвой, гремела по всей необъятной сакской степи. Массагеты толпами стекались к царскому стану, чтобы своими глазами увидеть знаменитого тиграхауда, а Спаргапис оказывал ему поистине царские почести. Мудрый старый царь массагетов знал, что Рустам, любимец Кавада, объявлен законным наследником тиграхаудского престола, а судьба же самого Кавада, ведущего постоянные войны то с горцами, лавиной скатывающимися на кочевья и селения тиграхаудов со снежных вершин, то с пастушескими племенами, как смерч налетающими из бескрайних степных просторов, зависела от остроты меча и ловкости вражеского воина.

Рустам оказался достойным своей славы. Огромный, на вид медлительный и даже неповоротливый, он преображался в состязаниях. Шутя он бросал на лопатки сильнейших массагетских богатырей. Первой же стрелой пронизывал все семь бронзовых колец, подвешенных одно за другим в ряд. Дальше всех и без особых усилий метал тяжеленный камень и легко одолевал в бою на копьях и акинаках[3] лучших бойцов Спаргаписа. Когда массагеты состязались с ним азартно и на пределе своих сил, Рустам, казалось, проделывал все играючи.

Молодые массагетские воины испили чашу горечи сполна. Над ними лукаво, но от этого не менее колко насмехались девушки, ядовито издевались старики, и даже юркие мальчишки откровенно и обидно смеялись неудачникам в лицо, не отводя восхищенных глаз от Рустама. Богатыри отворачивались, угрюмо отмахивались, бледнели от гнева, выслушивая со всех сторон безжалостные реплики, обидные прозвища и позорные клички. И напрасно теперь надрывались глашатаи – желающих помериться с Рустамом силой и ловкостью больше не было.

Вдруг на площадь для ристалища выехала Томирис. Вороной конь под ней блестел, как отполированный агат. Гордо переступая ногами и позванивая бронзовыми подвесками, он косил глазом, как бы приглашая полюбоваться всадницей. А всадница была действительно хороша! Тонкую гибкую талию стягивал широкий кожаный пояс наподобие сакских боевых, но золотые пластины с вычеканенными изображениями хищных птиц и причудливых зверей говорили о высоком положении владелицы, а подвешенное за рукоятку к поясу отполированное бронзовое зеркало – о том, что он принадлежит девушке. Из-под шлема затейливой работы чужеземных мастеров выбивались распущенные волосы, и, право, трудно было решить, чей блеск ярче – бронзового шлема или золотой россыпи волос. В левой руке у девушки был щит, в правой – меч.

Рустам оказался в трудном положении. Он не хотел сражаться с Томирис и в то же время не знал, как отказаться от поединка, не обидев царевну, Спаргаписа, массагетов. Из этого состояния его вывела Томирис, сама стремительно бросившаяся на него. Вынужденный помимо воли вступить в бой, Рустам решил щадить дочь массагетского царя, но яростный натиск Томирис, великолепно владевшей клинком, сразу же ожесточил поединок. С трудом отбивая быстрые рубящие и колющие выпады, он понял, что перед ним настоящий мастер рукопашного боя и, если сражаться вполсилы, не минуешь поражения. И боец до мозга костей, Рустам моментально выбросил из головы мысль, что перед ним девушка, почти подросток, – Томирис стала для него противником, и противником опасным, которого надо сокрушить, раздавить, уничтожить!

Отбив первый натиск царевны, он обрушился на нее сам всей своей мощью. Томирис пришлось туго. Могучий красавец Жель, золотисто-рыжий жеребец Рустама, поводя безумными глазами, храпя, роняя хлопья пены с удил, теснил широкой грудью вороного коня Томирис, которая продолжала отчаянный бой, искусно маневрируя и противопоставляя безудержному напору тиграхаудского богатыря изумительную гибкость и ловкость. Удивленный таким стойким упорством, Рустам еще больше усилил напор. Акинак в его руке превратился в сверкающую молнию. Томирис, скорее угадывая, чем видя, едва-едва успевала отражать, парировать град ударов, посыпавшихся на нее со всех сторон. Начало сказываться физическое превосходство Рустама. Изнемогающая Томирис держалась на одной лишь воле. Сила побеждала ловкость.

Толпа, восторженно приветствовавшая появление Томирис, а затем бурно и страстно ее поддерживавшая, теперь притихла и, затаив дыхание, следила за захватывающим поединком. Все понимали, что только чудо могло помочь царевне, и Томирис попыталась его сотворить. Она резко осадила коня, тот, отпрянув, присел на задние ноги, а затем, посланный вперед сильным ударом пяток, взвился в прыжке… Томирис мельком увидела мощную спину богатыря и рубанула наотмашь… Опережая мысль, рука Рустама рванула поводья, удилами разорвав губы Желю: от пронзительной боли жеребец крутнулся на месте и… клинок Томирис звякнул о клинок Рустама. Это было невероятно!

Заныв от боли, безвольно повисла рука Томирис, онемевшие пальцы не чувствовали рукоятки акинака. Взметнулся в последнем взмахе меч Рустама, и, как всегда, грозный воин вонзился взглядом в противника, чтобы испытать высшее наслаждение победителя – посмотреть в налитые смертной тоской жалкие глаза обреченной жертвы. Но увиденное заставило его судорожным усилием удержать разящий удар. Эти огромные миндалевидные глаза не были наполнены страхом и ужасом, а в упор сверлили Рустама, выражая гнев, ненависть и… презрение! Не о пощаде молили эти глаза, а гневно кричали – «убей!». Рустам понял, что для Томирис поражение страшнее смерти. Но теперь молодой тиграхауд не торжествовал свою победу, потому что увидел перед собой не врага, которого надо сокрушить, а девушку. И быть побежденным этой красотой, быть может, большее счастье, чем он испытывал в своих бесчисленных победах. Рустам внезапно отбросил в сторону акинак и гортанно вскрикнул. Фарнак – молочный брат и телохранитель царевича, с силой бросил свое копье, и Рустам, не глядя, ловко поймал его на лету.

Все замерли от неожиданности. Тревожно подался всем телом вперед сидящий на троне Спаргапис. Застыла озадаченная Томирис.

Могучий богатырь, продолжая неотрывно глядеть в глаза девушки, которые, как ему казалось, вобрали в себя всю синеву небес, подъехал к ней почти вплотную и, вздыбив коня, склонил копье перед царевной.

Люди тяжело перевели дыхание и одобрительным гулом нарушили степную тишину. Массагеты по достоинству оценили рыцарский жест, с которым царевич признал себя побежденным. Но в следующее мгновенье ликующий вопль взвился в поднебесье – юная дочь Спаргаписа расстегнула и бросила к копытам Желя девичий пояс, объявляя Рустама своим избранником.

Томирис некоторое время продолжала смотреть на спящего Рустама. Поднявшись, вздохнула и громко, решительно сказала:

– Как «что делать»? Воевать и победить!

Часть первая

Хитроумный Спаргапис

За сто лет до рождения Томирис у подножия Черных гор, близ святых могил предков, собрался совет вождей и старейшин всех сакских племен и родов. Собрать этот совет стоило неимовернейших трудов и усилий, так как вся сакская степь была в огне раздоров и междоусобиц. Массагеты громили и разоряли кочевья сколотов[4], угоняли друг у друга скот караты и дербики, в кровопролитную схватку вылилась многолетняя тяжба между могучими и задиристыми аланами[5] и многочисленными и воинственными тохарами, самовольно занимали удобные и надежные зимовки аугасиев более сильные абии, шла упорная распря из-за водопоев между асиями и ятиями, враждовали апасиаки и сакараваки… Суровая необходимость заставила вождей нескольких племен найти общий язык между собой и договориться о созыве подобного совета. Но когда он все-таки состоялся, то оказалось, что собрать вождей и старейшин – это еще не самое трудное и главное дело. Сыпались взаимные попреки и оскорбления, более благоразумным приходилось разнимать буйных вождей, бросавшихся друг на друга с обнаженными акинаками, чуть ли не силой стаскивать с коней оскорбленных и обиженных, стремившихся покинуть этот сумасшедший совет. После долгих споров, криков, ссор и примирений вожди племен пришли к решению объединить всех саков под единым началом. Страсти разгорелись с новой силой. Наконец, после долгих интриг и раздоров, смертельно уставшие и охрипшие отцы сакских племен и родов согласились вручить верховную власть над степью и тамгу вождя вождей – Ишпакаю, богатырю и великому воину.

Очень скоро Ишпакай понял, что удержать в повиновении эту грозную степную вольницу невозможно, если ее не объединить общей целью. И он, соблазнив кочевников заманчивой картиной богатств и славы, повел свои орды в дальний и тяжелый поход.

Когда в странах Передней Азии распространились слухи о каких-то кочевниках, явившихся не то с севера, не то с востока и называвшихся то ли ишгузы, то ли саки, то ли скифы или еще каким-то варварским именем, этому не придали особого значения. Мало ли пришельцев видели в этом благодатном крае, а где они? Растворились бесследно в людском море, не оставив в памяти даже своих имен. К тому же на пути этих диких и никому не ведомых племен стоит несокрушимой преградой грозная Ассирия – госпожа всего Востока!

Грозная Ассирия оказалась не такой уж непреодолимой преградой для этих дикарей, и прорвавшиеся ишгузы, словно ураган, пронеслись по всей Передней Азии. Они топтали копытами своих коней цветущие поля и нивы, приводя в упадок земледелие – основу жизни этого края. Их стрелы не знали промаха, а зверино-дикий вой наводил ужас и сеял страх. Самые могущественные и богатейшие страны мира трепетали перед этой необузданной силой.

Пророки народов Передней Азии предрекали гибель всему живому от этих страшных и беспощадных кочевников, которые «…держат в руках лук и стрелы. Их голос шумит, как море. Они мчатся на конях, выстроившись, как один человек, чтобы сразиться с врагом, и никто не может противостоять им!»[6]

Но ишгузы не собирались уничтожать государства и города этого края – источники обогащения. Опытные скотоводы – они понимали, что с зарезанной овцы больше не сострижешь шерсти и не выдоишь сладкого, жирного овечьего молока. Их мало интересовали взаимоотношения народов, они не вмешивались во внутренние дела и государственное устройство стран, в пределы которых вторгались. Все они, большие и малые, были лишь объектом для грабежа и сбора дани. Они и здесь вели себя как в своей степи: ограбив и выворотив наружу, словно пастбище, одну страну, они внезапно снимались с места и вскоре хозяйничали уже в другом месте, нередко весьма отдаленном от прежнего. Не говоря уже о племенной знати, которая жила во дворцах, окруженная гаремами и многочисленными рабами, рядовая масса кочевников, развращенная мародерством и грабежом, тоже не помышляла о возвращении на родину к своим задымленным кибиткам, табунам и суровым будням кочевой жизни.

Шли годы. Дикие ишгузы все больше и больше осваивались в этом благодатном крае. И если примитивного и неискушенного Ишпакая, еще не порвавшего с традициями предков, вполне устраивала краевая разбойничья жизнь, то уже его преемник – Партатуа, не довольствуясь скромным титулом вождя, принял царское имя, а чтобы это звание не было пустым звуком – создал себе царство на юго-западном побережье седого Каспия. Но и этого показалось мало новоиспеченному монарху, и он, решив породниться с царскими фамилиями Передней Азии, потребовал не от кого-нибудь, а от царя самой Ассирии – Асархаддона его дочь себе в жены! И неслыханное дело, вместо того чтобы стереть с лица земли варварское царство с его дикими обитателями, владыка Ассирии смиренно выслушал наглое требование и покорно исполнил его – выдал свою выросшую в холе и неге дочь за косматого, неотесанного, пропахшего конским потом и бараньим салом предводителя кочевников.

Величайшая держава Азии молча снесла смертельный удар по самолюбию, и это возвестило всему миру о близком конце ассирийской империи. И несмотря на то что благодаря купленному ценой неслыханного унижения союзу с Партатуа Ассирия при помощи ишгузов разгромила наиболее опасного врага – Мидию, она лишь отсрочила свое падение. Это был последний успех великой державы, участь Ассирии была решена. Призванные «союзники» – кочевники вели себя в Ассирии как в завоеванной стране, и ассирийцы так и не смогли оправиться от «помощи» ишгузов.

Пребывание кочевников в Передней Азии уже исчислялось десятилетиями. Выросло новое поколение. Партатуа сменил могучий богатырь Мадий. А бывшие кочевники не только не собирались покидать чужой край, напротив, прочно пускали корни на этой земле, могущество их достигло зенита, а царь Мадий стал здесь подлинным властелином. Это господство длилось долгих двадцать восемь лет!

Аппетиты кочевников росли, и царь Мадий устремил алчный взор в сторону Египта. До сих пор из-за своей отдаленности эта таинственная страна находилась вне досягаемости для ишгузов, и вождь кочевников решил, что пришла пора покорить землю священного Нила.

Грандиозный поход готовился тщательно и не был похож на лихие наскоки Ишпакая и налеты Партатуа. Мадий бесцеремонно потребовал от ассирийского царя вспомогательные отряды его колесничих – и без промедления получил. То, что для достижения пределов Египта надо было пройти через земли Мидии, Вавилона и стран Серебряного полумесяца[7], царя ишгузов ничуть не смущало.

Наголову разгромив заслоны мидян, Мадий насквозь прошел всю Мидию и вышел к Тигру. Плодородные долины Месопотамии лежали перед ним. Переправа не заняла много времени, и, разбив во встречном бою армию вавилонян, ишгузы плотным кольцом обложили неприступный Вавилон. Со страхом смотрели осажденные на огни костров, пылающих по ночам окрест великого города. Помощи ждать было неоткуда, и город-крепость был обречен. Но однажды вавилоняне увидели, как внезапно орда снялась с места и ушла. Напуганные горожане не решались поверить такому счастью, но ишгузы действительно исчезли. Причина была простая – нетерпеливый Мадий решил, что Вавилон от него никуда не денется и его время придет и что прежде надо покончить с Египтом. Пройдя опустошительным смерчем по Сирии и Палестине, конница Мадия достигла границ Египта.

Панический страх охватил древнюю страну великого Нила. Неотвратимо надвигалась страшная буря. Фараон Псамметих и его ближайшее окружение совещались дни и ночи. С горьким сожалением соглашались, что армия Египта не в силах противостоять диким ордам Мадия и на успешный отпор нет никакой надежды. Поэтому было решено направить пышное посольство к царю варваров с напутствием – соглашаться на все условия, претерпеть любые унижения, но ни в коем случае не допустить нашествия дикарей на благословенную страну Та-Кемет.

Мадий не пошел в Египет, но это дорого обошлось и стране, и ее народу. Мадий запросил столько, что Египту пришлось целый год выплачивать дань, опустошив тем самым и казну, и амбары, и хранилища. А пока Египет выплачивал чудовищную дань, ишгузы расположились в странах Серебряного полумесяца и совершали оттуда набеги на города и селения Малой Азии. Они настолько уверились в своем превосходстве, что зачастую конные отряды, совершающие эти грабительские рейды, состояли только из… женщин.

В это время на другом конце Передней Азии развертывались трагические события. Мидия и Вавилон решили покончить с Ассирией, пользуясь отсутствием ее грозного союзника. Но старый лев – все-таки лев, и быстрой победоносной войны не получилось. Ассирия грозно огрызалась, и война стала трудной, затяжной и шла с переменным успехом. И вдруг из дальнего похода вернулся Мадий! Теперь исход войны зависел от того, чью сторону примут ишгузы. Боевые действия прекратились, и обе воюющие стороны застыли в ожидании: радостном – ассирийцы и тревожном – их противники – мидяне и вавилоняне.

А Мадий не торопился. Он разбил свой стан на равном расстоянии от враждующих сторон и держал под угрозой сокрушительного удара и тех и других. Это ожидание изматывало соперников. На царя Вавилонии Набопаласара жалко было смотреть – он окончательно пал духом. Его союзник Киаксар, царь Мидии, человек умный, хитрый и коварный, понимая, что теперь надежда на Набопаласара плохая, мучительно искал выхода из критической ситуации. В голове мелькнула мысль, испугавшая его. Он старался ее отогнать, но она упрямо возвращалась. Наконец Киаксар, не в силах противиться, решился на риск. Он с небольшой свитой смело явился в стан Мадия – прямо в пасть к тигру! Опасность, которой он подвергался, придала особой убедительности его красноречию. Киаксар не жалел ни лести, ни посулов и сумел-таки уговорить повелителя ишгузов разорвать союз с Ассирией и пойти войной на эту распухшую от богатств страну. Нарушая верность союзническому долгу, Мадий не испытывал никаких угрызений совести, тем более что он не был связан, подобно Партатуа, брачными узами с ассирийским царским домом, он просто прикинул за и против и… согласился. Ведь Мидия и Вавилон совсем еще недавно были им общипаны с тщательной добросовестностью, а Ассирия – нет! И мысль об огромной добыче взяла верх над торжественным клятвенным договором о союзе и дружбе. Это было концом великой империи – началась агония Ассирии.

Несмотря на упорное сопротивление ассирийцев, войска мидян, вавилонян и их неожиданных и опасных союзников – ишгузов, разбив в нескольких сражениях армию противника, подошли к Ниневии – «логову львов», столице Ассирии.

Перед ними лежала прекрасная Ниневия – столица растерзанной Ассирии. Еще ни разу в этот город не ступала нога вражеского воина, разве что только он бывал здесь уже в качестве военнопленного или раба. Город со знаменитой глиняной библиотекой великого Ашшурбанипала, ездившего не иначе как в колеснице, запряженной четырьмя пленными царями, в то время как остальные цари ожидали своей участи, сидя в железных клетках. Город-красавец, с великолепными храмами и дворцами, с широкими светлыми улицами, главная из которых называлась царской и имела пятнадцать саженей в ширину. Вела она к печально известным Садовым воротам, через которые въезжали в течение многих веков цари Ассирии, возвращаясь из своих победоносных походов. Особые, вполне понятные чувства вызывали у мидян, вавилонян и урартцев курганы у этих ворот – они были насыпаны грозными царями из земли, взятой в разрушенных ими городах.

И вот теперь этот враждебный город был перед ними.

Три месяца осажденные с отчаянием обреченных защищали столицу, свой последний оплот, но устоять не смогли. Через проломы в мощных стенах воины ворвались в город!

На улицах столицы великой Ассирии разыгрались дикие сцены расправы победителей над побежденными. Захватчики громили и разрушали все кругом, убивали стариков, насиловали женщин на глазах у близких и родных, хватали младенцев за ноги и разбивали им головы о стены домов; гордых ассирийских вельмож, закованных в цепи, делили по жребию.

Ассирийский царь Син-шарру-ишкун, чтобы избежать плена и позора, поджег свой дворец и погиб в пламени. Интересно, что каждый из союзников вел себя соответственно своей натуре и чувству, которое он испытывал к побежденному. Мидяне утоляли жажду мести, которую они накопили за столетия ассирийского ига. Кочевники, пренебрежительно отбрасывая пинком драгоценный сосуд, красивую утварь или дорогую статую, дрались и ссорились из-за коня, оружия. А расчетливые вавилоняне тайком от всех откапывали в золе царского дворца груды сплавившихся золота и серебра.

Победители оставили после себя руины и пепелища. Так погибла великолепная столица Ассирии, один из красивейших городов Древнего мира.

После падения Ниневии ассирийцы не прекратили сопротивляться. То там, то здесь вспыхивали восстания, руководители которых объявляли себя царями Ассирии. Царь ишгузов Мадий, гнушаясь черновой работой, предоставил мидянам и вавилонянам добивать ассирийцев, гасить последние очаги сопротивления и двинулся к камышовым зарослям Прикаспия – на зимовье.

На многие фарсанги растянулось кочевье ишгузов. Шли, взметая пыль в поднебесье, тысячные табуны и отары, тянулись, неимоверно скрипя сплошными деревянными колесами, обозы с несметной добычей. Подобно удаву, заглотившему слишком крупную жертву, воинство Мадия уползало в укромное место, в камыши, чтобы переварить дань Египта и неисчислимые богатства Ассирии.

Сопротивление ассирийцев после падения Ниневии продолжалось еще три кровавых года. Ассирийцы уповали на помощь Египта, встревоженного усилением Вавилона, да и все крепнущая мощь Мидии не вызывала у страны великого Нила особой радости. Фараона Псамметиха I, при котором Египет выплатил чудовищную по размерам дань Мадию, сменил на троне его сын и преемник, энергичный Нехо. Собрав огромную армию, он двинулся в далекий поход на помощь агонизирующей Ассирии.

Неожиданно у египтян появился новый противник. У города Мегиддо путь фараону Нехо преградил иудейский царь Иосия со своим войском. Фараон, крайне удивленный такой внезапной воинственной прытью иудейского царя, страна которого уже многие годы была сателлитом Египта и покорно платила дань, попытался покончить дело миром и потребовал пропустить его войска. Только спешкой можно было объяснить такое миролюбие Нехо. Но Иосия высокомерно отверг это предложение. И началось сражение, окончившееся плачевно для евреев. В самом начале битвы меткая египетская стрела, попав в горло Иосии, прервала его земное существование, и иудяне, лишенные своего чрезмерно храброго предводителя, бежали с поля боя.

Тем временем ассирийцы, избрав новым царем Ашшур-убаллита, шли скорым маршем на соединение с египтянами. Последним препятствием на их пути стал город Харран, который Ашшур-убаллит надеялся захватить с ходу. Но вавилонский гарнизон мужественно отразил все приступы ассирийцев, и они увязли под этой крепостью. Только через месяц подошел и фараон Нехо со своим крайне утомленным войском.

Долгожданная встреча оказалась не очень радостной – Харран продолжал упорное сопротивление, вскоре пришло известие, что вавилонский царь Набопаласар, получив помощь от мидян, спешит на выручку героическому городу. Узнав об этом, Нехо снял осаду и без боя отступил за Евфрат. Ассирийцы опять остались одни против объединенных сил своих врагов.

Вот теперь-то с Ассирией было покончено раз и навсегда. Веками внушавшая трепет своим врагам, грозная держава прекратила свое существование, и не было никакой силы возродить ее.

Вавилоняне одержали самую большую победу в своей истории, завоевали независимость, превратились в самую могущественную страну в Месопотамии. Сам победитель Набопаласар лишь глухо упоминает об этом событии, царь Набонид – так вообще отрицает, вопреки всякой истине, участие вавилонян в разгроме ассирийцев, приписывая трагедию родственного народа ишгузам и мидянам. По его словам, выходит, что, когда злодеи ишгузы терзали несчастную Ассирию, царь Набопаласар лишь молился богам и в знак глубокой печали спал не на мягких перинах, а на голой земле!

Вавилон стыдился своей победы над Ассирией.

Гибель Ассирии вызвала ожесточенную борьбу за ее наследство. А наследство было действительно огромным. На развалинах могущественной державы выросли три могучих государства: Мидия, Лидия и Вавилон.

Мидия устремила хищные взоры на восток, завоевав Сагартию, Карманию, Персию, и придвинулась к самым границам Индии. Лидия подмяла Малую Азию и заставила признать себя сюзереном малоазийские греческие колонии: Милет, Галикарнас и другие.