Саки: Томирис. Подвиг Ширака

* * *

Это был обдуманный шаг. Прошли годы с тех пор, как он начал борьбу за царскую корону, а чего добился? Как был бродячим разбойником, так им и остался. У него не было даже своего пристанища, и он был вынужден каждый раз после неудач уходить в соседние земли. У него не было, самое главное, постоянной боевой дружины, если не считать нескольких сотен преданных ему людей, деливших с ним и радости, и горести, остальные – сброд, собиравшийся под его бунчуки в дни удач и покидавший его после поражений. Ныне хозяин степи – Батразд. Разве по силам с ним тягаться сейчас Спаргапису? Нет! Батразд, чья родословная восходит до самого прародителя аланов, опирается на грозную мощь племени великанов, а что может противопоставить этому он, Спаргапис, давно утерявший связи с племенем, из которого вышли его предки? Только зыбкие права на трон, над которыми потешается вся степь. Этого мало, очень мало, если хочешь действительно стать настоящим царем. Необходима сила, а ее у него нет. Сила есть у Батразда. Хорошо! Зато у Спаргаписа острый ум, и он должен заставить силу Батразда служить ему, Спаргапису, а не Батразду. И только так!

* * *

Спаргапис остался у Батразда. Сумел-таки обворожить сурового воина хитрец. Батразд полюбил его и привязался к нему всей душой. Об их дружбе ходили легенды по степи. Говорили, что кровные побратимы (да, и до этого дошло) ни жить, ни дышать друг без друга не могут. Долго они старались не касаться одной щекотливой темы, но однажды Спаргапис решил, что час настал! Он прямо предложил Батразду стать царем. У Батразда перехватило дыхание, но он нашел в себе силы отказаться и, в свою очередь, из вежливости предложил корону Спаргапису. Спаргапис все отлично понял. Он грустно улыбнулся и перевел разговор на другую тему, а Батразд дрожал от нетерпения и плохо понимал, о чем ведет с ним речь его закадычный друг. Это было все равно, что показать голодной собаке сочный кусок мяса, а затем спрятать его. Но Спаргапис понимал, что повтори он свое предложение, и Батразд немедленно согласится. Надо было дать остыть нетерпеливому «другу».

Новый разговор на интересующую их обоих тему начался некоторое время спустя. Батразд действительно стал более рассудительным. Он первым заговорил о правах Спаргаписа на трон. Спаргапис же только этого и ждал. Он виновато развел руками и заявил, что, узнав благородного Батразда, он позабыл о каких-то своих правах на престол, потому что сакская земля не знала более достойного претендента на царский венец, чем его друг и брат. Сам же он, если любимый брат соблаговолит согласиться, готов стать сардаром при блистательном царе, хотя это слишком самонадеянно и выглядит смешно. Спаргапис – сардар, когда существует победоносный Батразд! Если же дорогого друга все же беспокоят какие-то права брата, то есть еще один выход, бескровный, ведь дорогой брат понимает, что надо будет силой заставить этих безмозглых вождей массагетских племен признать Батразда подлинным царем, и он, Спаргапис, готов жизнь отдать за радость видеть любимого брата на троне…

Батразд, хмуро слушая Спаргаписа, нетерпеливо спросил:

– А что это за бескровный выход?

Спаргапис охотно объяснил, что надо просто поженить детей. Слава богам, у него есть дочь, а у Батразда – сорок красавцев сыновей…

– Правда, мне надо как можно быстрее умереть, и тогда твой сын станет настоящим царем, – с грустной шутливостью закончил Спаргапис.

Теперь у Батразда все сомнения исчезли: его друг – само благородство! У него от избытка чувств повлажнели глаза.

Он крепко обнял Спаргаписа и проникновенно сказал:

– Живи долго, брат.

* * *

Спаргапис провел очень тревожную ночь – чувствовал, настает решительный момент. Утром, спозаранок, пришел к нему Батразд. Он был еще бледнее Спаргаписа. Батразд стоял, не садясь, торжественный. Когда Спаргапис, удивленный поведением вождя аланов, попытался встать с места, Батразд жестом остановил его.

– Сиди! – сказал он в радостном возбуждении от того, что превзошел в благородстве самого Спаргаписа. – Сиди! – повторил он. – Теперь ты царь! Позволь твоему верному сардару приветствовать тебя первым.

И Батразд, ломая свою гордость, опустился на колени. Спаргапис вскочил с места, как подброшенный. Подбежал к Батразду и силой поднял его с земли. Впрочем, Батразд и не противился. Спаргапис обнял Батразда, спрятал лицо на его плече и зарыдал. «От радости», – мелькнуло в голове у Батразда, и он помрачнел. А Спаргапис продолжал бурно рыдать.

– Как ты мог… – проговорил он сквозь рыдания. – Как ты мог… брат… встать на колени предо мной! За что такая обида, за что? Не надо мне звания, не надо мне никаких титулов, мне нужна твоя дружба, брат! Не смей, слышишь, никогда не смей так поступать!

Растерянный Батразд стал неловко поглаживать Спаргаписа по спине, утешая. Великим лицедеем бы хитроумный Спаргапис.

* * *

Батразд объявил Спаргаписа царем всех массагетских племен. На этом особенно настаивал хитрец, сказав своему другу, что хочет получить титул как дар из рук брата. Одурманенному Батразду это несказанно польстило. В свою очередь, новоявленный царь демонстративно жаловал всевозможные и невозможные привилегии первому сардару Батразду. В степи с удивлением отмечали, как новый царь добровольно, без всякой борьбы урезывает свою власть, по существу, становясь лишь тенью сардара – верховного военного вождя. «Одурел от звания, – судачили снедаемые черной завистью вожди массагетских племен, – сам же себя и съедает. Разве можно Батразду, обладающему таким могуществом, позволять стать всемогущим! Ведь теперь царь… Батразд, а Спаргапис носит только звание…»

Все шло, как задумал хитроумный интриган. Как он и ожидал, не успел Батразд громогласно объявить Спаргаписа царем, как вожди массагетских племен тут же отказались признать это. Правда, и здесь оказались свои ренегаты: вожди сакараваков и апасиаков, испытывавшие какой-то мистический ужас перед Спаргаписом, дрогнули… и признали. Что ж, и то хлеб. Главное было сделано – он объявлен царем, и не кем-нибудь, а своим самым опасным конкурентом в борьбе за этот титул. Пусть не признают. Имея такую дубину в руках, как Батразд, он силой заставит их ползать у своего порога, а шишки пусть сыплются на… Батразда!

Когда Батразд пришел к Спаргапису и властно уселся рядом, Спаргапис незаметно ухмыльнулся: чем больше на себя берет его любезный друг и побратим, тем труднее будет ему самому тянуть эту ношу. Батразд сказал, что выбор его пал на Куджи – женихом Томирис будет этот сын.

Спаргапис равнодушно согласился, зная, что Куджи никогда не будет мужем его любимой дочери. Но когда Батразд, не без некоторого злорадства, сообщил, что большинство вождей массагетов отказываются признать Спаргаписа царем, хитрец внутренне встрепенулся. С самым смиренным видом он ответил, что ожидал этого, отказывался от трона и уступил, не желая огорчать друга. И был прав! Даже Батразду отказались повиноваться своевольные вожди. Даже слово Батразда для них пустой звук. А теперь вся степь будет смеяться над ними… Батразд начинал закипать, у него раздулись ноздри, и лицо пошло багровыми пятнами. А Спаргапис все подливал масла в огонь и подливал…

* * *

Батразд стал силой приводить вождей к повиновению. Карательные походы на аулы непокорных племен отличались особой жестокостью. После этих налетов оставались одни остовы сгоревших юрт и пепелища. Вседозволенность разлагала и воинов-аланов, они грабили, жгли, убивали и насиловали. Вкусив всю сладость власти, непомерно властолюбивый и надменный Батразд стал просто невыносимым в обращении с другими вождями массагетских племен, подвергая их всяческим оскорблениям и унижениям. Из-за безысходности, от отчаяния вожди иногда обращались к Спаргапису с жалобами и просьбами оградить от произвола его друга, все-таки как-никак он носил титул царя. И Спаргапис умело отделял себя от злодеяний Батразда. Своими поддакиваниями, легкостью и покорностью он добился того, что Батразд все меньше считался с мнением своего закадычного друга, поступая, как ему самому заблагорассудится. И когда Спаргапис, обязательно прилюдно, обращался с заступничеством и при этом явно заискивал, самодур Батразд, закусив удила и желая показать всем, кто является подлинным господином, продолжал ломать горшки направо и налево, вызывая к себе все большую и большую ненависть.

Спаргапис зря времени не терял. Батразда можно было обвинить во всем, только не в скупости, и Спаргапис черпал богатства аланского вождя, не гнушаясь обогащаться и награбленным во время карательных походов добром. По всей степи разнеслись слухи, что милосердный царь собирает по всем кочевьям сирот – детей массагетов, погибших во время джута или войны, и даже детей, попавших в плен к кочевникам. За такое чадолюбие было многое прощено Спаргапису. А Спаргапис создавал ядро своей в будущем знаменитой гвардии. Детей кормили и одевали, но воспитывали в строгости, внушая в то же время любовь к отцу и благодетелю – царю Спаргапису. Далеко смотрел царь-батюшка!

Жестокость Батразда выгодно оттеняла милосердие и доброту Спаргаписа. Тем более что Батразд распоясывался все больше и больше. Такое положение становилось нетерпимым, и вожди массагетских племен начали отправлять друг к другу гонцов.

Вскоре собрался тайный совет вождей.

* * *

Когда был решен главный вопрос – скинуть Батразда и Спаргаписа, внезапно заявился… Спаргапис! Его появление, как гром с неба, поразило вождей. Наивные люди! Спаргапис всегда знал то, что ему хотелось бы знать. Об этом совете ему услужливо сообщил вождь сакараваков Гуркис.

При гробовом молчании онемевших разом вождей Спаргапис начал речь. Он был само красноречие – решалась его судьба! Описав самыми черными словами злодеяния Батразда, растравив вождей унижениями, которым они подвергались, подчеркнув свои попытки заступиться, усовестить, он с сожалением признал, что они оказались тщетными. Чаша переполнилась, возвестил он, всякому терпению есть предел! Спаргапис не хочет больше разделять ответственность за черные дела зазнавшегося вождя аланов, он целиком и полностью на стороне правого дела и предлагает благородным вождям свой меч.

– Крепко подумайте, высокородные вожди, полагаюсь на разум отцов моего народа. А я ухожу, чтобы не мешать высокому совету по справедливости решить мою судьбу, – и с этими словами Спаргапис ушел так же внезапно, как и появился.

Вожди продолжали молчать и после ухода Спаргаписа. Конечно, они ни на йоту не поверили в искренность великого хитреца, но их поразила такая осведомленность Спаргаписа. Они потихоньку косились друг на друга с подозрением. А ведь казалось, что покров тайны совета был тщательно соблюден: гонцы были верными, как кинжал, а каждый вождь своей тамгой скрепил обет молчания… Что теперь делать?

Поднялся вождь апасиаков Хазарасп:

– Что ж, вожди. Тайна наша раскрыта – давайте думать, что делать дальше. Если мы отвернемся сейчас от Спаргаписа, то этим толкнем его прямо в объятия Батразда, а горящий мщением Спаргапис и узнавший от него о нашем совете Батразд могут наделать много страшных дел! Ох как много! Из двух зол всегда выбирают меньшее – лучше иметь Спаргаписа на своей стороне, чем на противной. Я сказал, а вы решайте!

Вожди после долгого обсуждения пришли к выводу, что в настоящее время важнее всего скинуть непомерно зазнавшегося Батразда, а для этого привлечь на свою сторону Спаргаписа, а там видно будет. Вдруг с места поднялся представитель племени абиев, до сих пор не раскрывший рта. Он не был вождем и был послан советом старейшин племени.

– Для нашего племени первый враг – Спаргапис, и меня послали сказать, что мы согласны выступить против него. Но так как вы решили принять его в свой союз, то я от имени совета старейшин племени абиев заявляю, что мы будем против вас. Выбирайте, вожди: или абии, или Спаргапис. Я не хочу стеснять ваше решение своим присутствием и поэтому ухожу.

И представитель абиев вышел из просторной юрты, где происходил совет вождей, а вожди так и остались с разинутыми ртами. Всё, казалось, обсудили, всё решили, и вот тебе на! Двадцать пять тысяч воинов из племени абиев или же хитроумный и коварный Спаргапис? Некоторые вожди всполошились – если абии присоединятся к аланам, то это будет очень грозная сила – почти семьдесят тысяч воинов, да еще каких!

– Отказать Спаргапису! Отказать!

– Немедленно! Сообщить абиям и срочно выступить против Батразда и его прихвостня!

– Может, догнать Спаргаписа и…?

С места встал вождь сакараваков Гуркис.

– Чего кричать? Криком делу не поможешь, а в горячке можно наломать дров. Еще подумать надо, что для нас опаснее – этот Спаргапис один стоит многих тысяч, по себе знаю. Лучше спросим Шапура, о чем он так долго думает? – обернулся он к вождю тохаров.

Вожди разом обратили взор на Шапура, самого сильного из вождей в военном отношении. Ярый враг Батразда Шапур уже давно решил про себя поднять снова меч на аланов. Он тоже прикидывал, что лучше – Спаргапис или абии. Если бы даже абии присоединились к аланам, союз вождей и тогда превосходил бы в численности войск, но ведь Шапур тоже имел превосходство в численности – большая часть племен присоединилась к нему, – а борьбу проиграл.

– Я думаю, – тихо сказал Шапур, – пусть свою судьбу решит сам Спаргапис. Мы скажем ему, что согласны принять его в свои ряды, если он уговорит абиев не выступать против нас.

Вожди замерли в восхищении.

Когда Спаргапису сообщили, на каких условиях совет вождей согласен принять его в свои ряды, он, к удивлению всех присутствующих, тут же, без всяких колебаний, согласился.

– Вы все знаете, что абии считают меня своим кровником и объявили вне закона, так что на меня не распространяется священное право гостя на неприкосновенность. Но чтобы доказать совету высокородных вождей свою преданность нашему союзу, я поеду к абиям, может быть, на верную смерть.

Слова Спаргаписа произвели впечатление. Но когда затихли его шаги, Шапур процедил сквозь зубы:

– Пусть абии сами разрубят тугой узел. Если он уговорит их… что ж… тогда воистину сакская земля не знала подобного златоуста. А если же убьют, то мы слишком горевать не станем.

* * *

Худшего времени для приезда к абиям Спаргапис не мог бы выбрать, если бы даже очень захотел, – умер Фарзан! Когда два воина привели связанного Спаргаписа в ставку вождей абиев, то огромная толпа, собравшаяся в ставке, не смогла сдержать вопля ликования, несмотря на глубокую печаль, царившую до сих пор. Спаргапис стоял спокойно, выставив правую ногу и шевеля затекшими пальцами рук. Из большого шатра поспешно выходили члены совета старейшин, обсуждавшие церемониал похорон и решавшие, к кому направить скоростных гонцов с горестным известием.

По праву старшинства к Спаргапису обратился белобородый Кейхосроу:

– Большая удача, что ты попался наконец-то в наши руки. Мы окропим погребальный курган твоей кровью – лучшей жертвы он сам бы не пожелал себе.

– Прежде прикажи развязать мне руки – я сам к вам пришел!

Кейхосроу вопросительно взглянул на воинов, приведших пленника. Те развели руками и подтвердили:

– Он сам шел к нам, но руки мы ему связали на всякий случай.

– Развяжите!

Воины развязали. Спаргапис потряс затекшими руками, а затем, размахнувшись, влепил оплеуху сначала одному воину, а затем и другому.

– Чтобы запомнили, кому связали руки.

Воины растерянно моргали, а толпа взорвалась негодующими возгласами.

– Тихо! – властно крикнул Спаргапис и, дождавшись удивленной тишины, продолжал: – Ты обвиняешь меня, народ абиев. Я сам пришел на твой суд, чтобы оправдаться. Докажи мою вину, и я готов своей жизнью рассчитаться за нее. А пока я – гость, и позор тебе, народ абиев, за то, что ты попрал священный закон гостеприимства!

– Тебе ли упрекать нас в нарушении закона, когда ты сам порождение беззакония…

– Замолчи, старик! Прежде скажи, в чем моя вина перед абиями?

– Их столько, что было бы пустой тратой времени все перечислять, но я от имени племени назову три вины перед нами, – важно сказал Кейхосроу. – Первая из них – ты насильно увез дочь нашего вождя Зарину и сделал ее своей наложницей!

– Да, слишком долго ты зажился на этом свете, если забыл, что похищение невесты не укор молодцу, а хвала. И не наложницей мне была моя незабвенная голубка, а женой, запомни это! Да разве ты, имеющий много жен и не имеющий сил удовлетворить хотя бы одну из них, сможешь понять, что такое любовь? Это когда все женщины мира сливаются для тебя в одну – единственную и неповторимую! Это когда ты дышишь и живешь ее дыханием, обоняешь благоуханный запах ее тела, когда видеть ее для тебя ни с чем не сравнимая радость, а обладать ею – всепоглощающее счастье!

Народ внимательно слушал речь Спаргаписа: когда он сказал о похищении, всхохотнули молодые джигиты; когда бросил в лицо Кейхосроу упрек в его бессилии, засмеялись все; а когда заговорил о своей любви, тихо всплакнули женщины.

Кейхосроу был в явном замешательстве от напористости Спаргаписа. Он обратился за советом к старейшинам и, пошептавшись с ними, бросил Спаргапису:

– Мы отпускаем тебе эту вину.

Толпа одобрительно зашумела. Ее симпатии начали переходить на сторону Спаргаписа. Кейхосроу поднял руку, призывая к порядку. Воцарилась тишина.

– Ты пролил много крови абиев, и этому нет прощения! Но мы даем тебе возможность, если сможешь, оправдаться и от этого тяжкого обвинения. Говори!

Над толпой повисла настороженная тишина.

– Что ж, я этого не отрицаю…

Народ тревожно загудел.

– Я этого не отрицаю, – повторил Спаргапис и продолжил: – Но разве храбрые абии – агнцы для заклания? А сколько верных мне воинов погибло от метких стрел и острых акинаков ваших? Если же считаться, то вспомните, сколько от ваших рук погибло тохаров, гузов, аланов, ятиев и других массагетов? Море крови! И не всегда за правое дело вы убивали родственных саков, абии. Но ведь частенько бывает, что и в одной семье брат тузит брата, и от этого они не перестают быть родными братьями, а после драки наступает мир и согласие. Так и я пришел к вам, абии, с миром.

Польщенные словами Спаргаписа о храбрости, абии одобрительно загудели. Кейхосроу обернулся, как бы за поддержкой, к группе старейшин. Те одобряюще кивнули головами.

Кейхосроу вновь обратился к Спаргапису:

– Что ж, ты хорошо сказал о братьях, и мы отпускаем тебе и эту вину… Но вот последнее обвинение: ты проклят нашим вождем Фарзаном, он умер, и, как бы ты ни был искусен в красноречии, тебе не снять этого проклятия до самой твоей смерти!

Абии замерли, обратившись в слух.

– Не спеши, Кейхосроу. Я отвечу и на это ваше ложное обвинение. Когда Фарзан, возроптав, проклял меня – царя и господина, а также и своего единственного сына, который понял мою правоту, то всемогущие боги не меня и Скилура, а Фарзана за его кощунство лишили разума!

Это бы миг торжества Спаргаписа! Ведь и взаправду боги оказались на стороне Спаргаписа и жестоко покарали самого Фарзана. Самое тяжкое обвинение разлетелось в пух и прах!

– Ты не царь, а самозванец! – в сердцах вскричал Кейхосроу.

– Я царь! – гордо сказал Спаргапис. – Во мне течет благородная кровь великого богатыря Ишпакая, избранного царем всеми сакскими племенами, и великого царя Мадия, покорившего тьму полуденных стран! – и, почувствовав, что держит теперь поводья в своих руках, нанес удар: – И тебе я отвечал только из уважения к твоей седой бороде. А кто ты такой, чтобы говорить со мной, с царем, от имени всего племени абиев? От имени всего племени может говорить только сам вождь этого племени! А он – в толпе, в то время как ты стоишь на его месте и трясешь своей козлиной бородой. Не я, а ты самозванец, присвоивший себе права, которые тебе не положены ни по званию, ни по твоему положению!

Кейхосроу бы смят и раздавлен. Толпа бушевала. Исчезло всякое почтение к совету родовых старейшин. Раздались возгласы: «Долой Кейхосроу! Сойди вниз! Не тряси своей козлиной бородой!» Кейхосроу беспомощно обернулся к старейшинам, ища сочувствия и поддержки, но те, избегая его взгляда, молчали, словно набрав в рот воды. Они только теперь поняли, с каким опасным противником собрались потягаться.

И вдруг раздался крик: «Скилура вождем!» Его подхватили, сначала робко, затем все громче и громче. Своим отношением к отцу, за которым он ухаживал с сыновней преданностью, нежно и терпеливо, Скилур вызвал к себе добрые чувства со стороны рядовых абиев. Многие отцы приводили его в пример своим сыновьям как символ настоящей сыновней любви к родителю. А теперь толпа единодушно ревела: «Скилура вождем! Скилура вождем!» Слезы признательности текли по щекам растроганного Скилура. Спаргапис властно обернулся к старейшинам и кивнул в сторону Скилура. Они, как-то неловко потоптавшись на месте, стали спускаться с возвышенности, а затем, словно подстегиваемые ревом толпы и сверлящим взглядом Спаргаписа, всем гуртом перешли на мелкую трусцу.

Приблизившись к Скилуру, они согнулись в почтительном поклоне. Когда Скилур нерешительно шагнул вперед, то старейшины разом бросились к нему, оттирая друг друга, чтобы быть поближе к новому вождю племени, и каждый норовил первым успеть поддержать под локоток и повести к кургану. А на кургане продолжал стоять в одиночестве Кейхосроу, еще недавно такой важный и неприступный, почти владыка абиев, а теперь дрожащий и согбенный, как побитая хозяином собака. Спаргапис остановил на нем свой недоуменный взгляд, словно вопрошавший: «А ты все еще здесь?» И Кейхосроу покорно и безропотно начал спускаться с кургана. Они встретились на середине пути – Кейхосроу и Скилур – и разошлись. Так всегда бывает в жизни – сверженный нисходит вниз, а вознесенный восходит на вершину!

Теперь, когда самый ярый противник был ниспровергнут, Спаргапис, всегда следовавший своему принципу «бей слабейшего», но и не забывавший другого хорошего правила – «разделяй и властвуй», решил не добивать уже сломленных старейшин племени абиев.

Ведь главное было сделано – Скилур стал вождем!

* * *

Вожди были потрясены, когда перед ними появился Спаргапис – не только живой и невредимый, но еще и с новостями, одна похлеще другой! Во-первых, умер Фарзан! Во-вторых, вождем племени абиев стал сын, проклятый отцом! А в-третьих, абии готовы выступить против Батразда!

Про третью новость можно было и не говорить, она сама собой вытекала из второй – все знали, насколько предан Скилур Спаргапису. Вот теперь вожди твердо знали, что, если бы снова пришлось выбирать между Спаргаписом и абиями, нужно было выбрать только этого великого хитреца. И каждый из них со страхом подумал: «О боги! Избавьте и сохраните меня от того, чтобы иметь своим врагом Спаргаписа!» И никто из них, даже властолюбивый и честолюбивый Шапур, не возразил против признания Спаргаписа верховным вождем союзных племен в войне против Батразда.

* * *

Странное животное – верблюд. Волк, решившийся полакомиться верблюжатиной, бесстрашно подходит к этому великану, во много раз превосходящему хищника и весом, и ростом, с прыжка вцепляется ему в густые космы шерсти, свисающие с длинного горла, и дергает изо всех сил вниз. Несчастное животное, ревя от страха, покорно становится на колени и ложится. После этого волк деловито перепрыгивает через верблюда и, зная, что теперь это глупое животное не встанет, хладнокровно начинает глодать его, обычно с крупа. Рыча от удовольствия, он рвет острыми клыками живое мясо, а бедный верблюд, даже не пытаясь встать, жалобно мычит и стонет от невыносимой боли.

Но один раз в год – весной, в пору случки – нет страшнее зверя, чем нар – самец-верблюд! Упаси боже попасть ему на глаза, если он сорвется с крепкой привязи. Тот же волк при виде его, поджав хвост, улепетывает со всех ног, замирая от страха. Обычно уравновешенный и миролюбивый верблюд становится кровожадным. Он развивает огромную скорость и, догнав всадника на бешено скачущем коне, сбивает и своими ножищами превращает в кровавое месиво и всадника, и лошадь. Ворвавшись в мирный аул, он рушит и ломает юрты, яростно топчет их, превращая в жалкие останки, мало того – рухнув всем телом и перекатываясь с боку на бок, давит всей своей массой погребенное под войлоком и визжащее от животного ужаса живое…

Взбесившийся Батразд напоминал разбушевавшегося нара. Становище аланов обезлюдело – все разбежались кто куда. И только сыновья – дюжие молодцы – старались унять его. Они повисли гроздьями на отце, который то стремился вскочить на коня, помчаться к Спаргапису и разорвать того в клочья, то пытался в ярости покончить с собой, то бился в буйном истерическом припадке. Они не защищались, когда он, вырываясь из их объятий, бил их со страшной силой, разбивая в лепешку носы и сворачивая скулы, но, стоило ему их разбросать и вырваться, они вновь дружно повисали на нем. Наконец могучий, как буйвол, Батразд выдохся. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в ковер, а сыновья настороженно сидели вокруг, готовые снова унимать, если приступ буйства повторится.