- -
- 100%
- +
© Дарья Жаринова, 2019
ISBN 978-5-4496-9017-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пусть всё пока остаётся так. Это всё равно единственный шанс. И она должна им воспользоваться.
Когда женщина остановила машину, на улице уже было темно. Впервые за много лет окружающий лес её не пугал. Накинув капюшон, она шагнула в темноту. Женщина шла уверенно, явно зная дорогу. Впереди показались большие ворота. Согнувшись, она пролезла под ними. Это было легко и привычно: она делала так не раз. Правда, уже в прошлой жизни.
От ворот, дальше в лес, шла широкая асфальтированная дорога. По ней женщина вышла к одноэтажному хозяйственному зданию. Собака, лежавшая у входа, никак не отреагировала на появление человека, она не была гостьей. Своя.
Женщина толкнула дверь и в нос ударила дикая вонь. Противный запах сигарет, протухшей еды, перегара и мочи пропитал всё вокруг. Ей было наплевать. Пройдя по запутанному коридору, она толкнула ещё одну дверь.
Посередине комнаты за столом сидел дряхлый старик. Он сильно кашлял, опустив голову вниз.
– Привет, дядь Мить, – женщина вполголоса поприветствовала его.
– Здравствуй, дочка, – он поднял на гостью ярко-голубые глаза. – Пришла? Я ждал.
– Да. Мне нужна твоя помощь. И не только мне, – она замолчала, собираясь с силами. – Только не могу до конца понять друг ты мне или нет.
– Ты успокойся, дочка. Сейчас ты для меня ближе всех живых, да и мёртвых ближе. Помни это. Я знал, что ты за ней придёшь. Но запомни, я не Иуда, я его не предаю. Он монстр. Пусть его дела принесут тебе добро, может, и ему тогда зачтётся.
Старик достал из-под подушки папку и протянул женщине.
Рука дрогнула.
«Всё, назад дороги нет», – Мира выдохнула и прикрыла глаза.
Она протянула руку, взяла тонкую папку, открыла и пролистала её. Снова закрыла глаза и выдохнула. В папке были документы и несколько десятков снимков. Женщина не смогла просмотреть их все.
– Дядь, Мить, это ещё не всё. Сейчас я заберу папку, но потом передам с рабочими снова тебе, сюда. А ты должен будешь поехать в городок подальше и отправить их по адресу, который я тебе скажу. Я его пока сама не знаю. Ты найди там каких-нибудь алкашей, и постарайся, чтоб они тебя не запомнили, дай денег и отправь на почту. Только проконтролируй.
Она протянула старику телефон.
– Я позвоню тебе на этот телефон, и ты поедешь. Потом выкинь его. Затем тебе придётся пожить у меня на даче, пока я сама за тобой не приеду. Если через месяц не приеду, значит – всё.
– Я всё сделаю. Иди.
Она засунула папку в рюкзак и направилась к выходу.
– Дочка, – окликнул её старик, – ты береги себя, и помни, он – монстр.
Потом он быстро перекрестил её и закашлял.
Домой она решила пока не возвращаться.
* * *
Машина остановилась возле главного бизнес-центра города. Женщина забежала внутрь и поднялась на девятый этаж. За столом в приёмной одного из офисов сидела улыбчивая девушка. «Елена» было прикреплено к её груди.
Мира старалась выглядеть спокойной:
– Лена, здравствуйте. Виктор Николаевич у себя?
– Добрый день. А вы записывались?
– Нет. Я только сегодня ночью собралась, – Мира хотела пошутить, но сейчас это у неё не получалось. – Скажите, что меня зовут Ворошилова Мира. Мы раньше вместе работали. Думаю, он вспомнит. И скажите, что у меня есть важная информация для него.
В глазах Леночки читалось недоумение, но не выполнить просьбу она не могла.
– Виктор Николаевич, – сказала она в трубку. – К вам Мира Ворошилова. Говорит, что вы должны помнить её по предыдущей работе. У неё важная информация для вас.
Дослушав начальника, она кивнула на кабинет. Мирослава быстро подошла к двери и с силой толкнула её. Последние несколько дней у неё всё было быстро и резко. Она боялась.
В центре большого и просторного кабинета сидел её бывший начальник Виктор Николаевич Сазонов.
Он начинал свой путь в этот дорогой кабинет с директора провинциального Дома культуры. Затем – областное Министерство культуры, депутатство в Законодательном Собрании региона. Теперь, по сообщениям местных СМИ, он метил в кресло спикера Госдумы РФ. Предыдущий представитель области в Совете Федерации несколько недель назад помер от пьянки и обжорства. Так писали газеты. И когда Сазонов уже начал потирать руки, в гонку за спикерское кресло вступил экс-глава города Иван Михайлович Егоров. Тот был политиком упёртым, с серьёзными покровителями и, как поговаривали в народе, жутким тираном.
Все эти скромные данные Мира почерпнула на страницах местных новостных порталов. Тогда картинка в её головеи сложилась.
Увидев её, хозяин кабинета сдержанно и всё-таки удивлённо улыбнулся:
– Мира, здравствуй. Чему обязан такой встрече? Как твои дела?
– Виктор Николаевич, – оборвала она. – Давайте без напускных любезностей, я по срочному делу. Слышала, в столицу хотите перебраться. Но пока вашим скромным мечтам не суждено сбыться. И всё дело в Егорове. Как вы назвали его в одном из интервью, самодуром? Однако вы его боитесь, и ещё как боитесь. Верно?
– Мирослава, прости, но я пока ничего не понимаю.
– Ладно вам, – она махнула ладонью. – Всё вы понимаете. Егоров вас раздражает, кулаки по нему чешутся, а ручки коротенькие, как у карлика. Вы пока, уважаемый Виктор Николаевич, политический карлик, но всё может резко поменяться. У меня есть то, что поможет вам избавиться от Егорова раз и навсегда. И путь открыт.
В глазах Сазонова читалось недоверие, надменность и жажда власти, вспыхнувшая в считанные секунды. Он был слабый, но амбициозный охотник.
– Как вам предложение? – нервы Миры были напряжены до красной зоны, ещё чуть-чуть и движок закипит, но она старалась держаться. Если проиграет сейчас, дальше что-то делать бесполезно. С другой стороны она понимала, что выглядит, как заигравшаяся в «Казаки-разбойники» пятиклашка.
– Что за бред ты несёшь? Это смешно и нелепо. Ты простая… Кстати, где ты сейчас? – он спросил это, чтобы унять раздражение и хотя бы на время перевести тему.
– В школе. Учитель русского языка и литературы. Вот только давайте о моей карьере поговорим потом, а сейчас… Хотя сейчас нам вообще не о чем разговаривать. Скрыть то, что вам моё предложение интересно, вы уже не смогли. Поэтому добавлю, у меня в папке несколько десятков снимков и документы, – она постучала рукой по рюкзаку. – Стоит это всё 20 тысяч долларов. Выйдя отсюда, я пришлю вам один абзац с любой страницы документа и фрагмент снимка. И я постараюсь, чтобы вы всё поняли, но использовать не смогли. Это будет выборочная информация. Далеё вы решите, нужно ли это вам. Если да, то пришлите на эту почту сообщение с какой-нибудь афишей на выходные.
Мира привстала со стула и протянула Сазонову лист бумаги с адресом электронной почты. Потом помолчала и неожиданной дерзко заявила:
– Только интересные мероприятия, пожалуйста. Вдруг схожу. Но сначала я пойму, что вы согласны. Затем в течение семи дней, вы переведёте на карту 20 тысяч долларов, а я пришлю документы. Гарантий с моей стороны никаких. Но 20 тысяч не та сумма, чтобы ей не пожертвовать. Полученной информацией вы сможете распорядиться по своему усмотрению. Я пришлю подлинники.
Она поняла, что зацепила его.
– Мира, зачем тебе это всё? – голос собеседника стал серьёзнеё. – Я сгнил не до конца. Уходи. То, что ты задумала опасно. Зачем? И почему ко мне? Шантажируя его, ты могла бы получить в разы больше.
– Нет, – почти выкрикнула она. – Больше мне не надо. А к вам я пришла, потому что не до конца сгнили. В том случае, если информация вас не заинтересует, я, действительно, попытаюсь продать её Егорову. Мне нужны деньги в течение недели. И я пойду хоть чёрта шантажировать. Если для этого мне понадобится кого-то убить – убью. Сейчас я уйду, а вы подумайте. Хорошо подумайте. Если решитесь, то напишите.
Мира встала и вышла. Она боялась услышать что-то в ответ. Если он откажется, всё рухнет. Она видела документы. Судя по ним, Егоров настоящий монстр. И сунувшись к нему, она проживет недолго. Тогда Стасу уже никто не поможет.
20 августа 2018 года. Москва. РДКБ.
– Анатолий Васильевич, звонит Мирослава Ворошилова. Очень просила вас найти, что ей сказать? – в палату, где проводил осмотр доктор Ремпель, заглянула медсестра.
– Спасибо, Ольга Владимировна, – он коротко кивнул. – Скажите, пусть подождёт, я скоро подойду. И помягче с ней, хорошо?
Врач торопливо закончил обход. Эта странная женщина вызывала в нём преклонение и желание помочь. Помочь ей и её сыну. Она называла его только так. Хотя сыном он ей не был. У них разница в возрасте не больше 10 лет. Мирослава Ворошилова и Стас Богушевский. Самые странные его пациенты.
Доктор Ремпель вошёл в свой просторный кабинет и взял трубку:
– Здравствуй, Мир, – услышала она сильный успокаивающий голос.
– Анатолий Васильевич, доброе утро. Я почти нашла деньги. Правда, их хватит только на операцию и клинику. Но я буду искать дальше. Успею машину продать. Это ещё тысяч 200 рублей. Этого хватит?
– Да, сполна, – доктор своим истинно мужским чутьём понял, что она ввязалась в какое-то неприятное дело. – Мир, какой ценой?
– Я пока сама не знаю. Единственное – я вряд ли смогу привезти его к вам сама. Через некоторое время уеду из города. Могу я снова попросить вас о помощи? – разговаривая с этим взрослым мужчиной, она чувствовала себя в безопасности, поэтому силы покинули её и голос дрогнул.
– Ты можешь просить меня о чём угодно. Сделаю, что смогу, – она же, наоборот, наполняла его уверенностью и смелостью.
– Анатолий Васильевич, я договорюсь с проводником и посажу Стаса на поезд до Москвы. Вы могли бы встретить его на вокзале и разместить в больнице, потому что больше негде.
– Об этом можешь даже не думать. Стасу будет лучше у меня. Я всё равно живу один и постоянно на работе. Там комфортно и безопасно.
– Спасибо вам, – в этом спасибо была вся честность материнской любви.
Она продолжила:
– Затем в течение недели я постараюсь тоже приехать. Если же…, – Мира задумалась. – Если что-то пойдет не так… я не знаю, что тогда.
– Мирослава, послушай. Я сделаю всё, что будет зависеть от меня. Просто, к сожалению, денег таких у меня нет.
– Спасибо. Когда я соберу деньги, переведу их вам на карту. Расскажите мне, что потом?
– Мы ещё раз проведём обследование. Я свяжусь с однокашником, практикующим в Израиле, и будем ждать вызов. А там только ехать и верить.
– Хорошо, я поняла.
– Мир, присылай парня, а дальше я всё сделаю.
– Анатолий Васильевич, мне неудобно, но, скореё всего, я не смогу отблагодарить вас.
– Сделай меня его крёстным отцом.
Положив трубку, доктор Ремпель откинулся в кресле и глубоко затянулся сигаретой. Делал он это в исключительных случаях и, похоже, сейчас был такой.
«Мне 52 и, кроме работы, у меня никого нет. Квартира в Москве, машина, благодарные пациенты. Никого. А тут судьба подсовывает мне этих двух: 15-летний пацан со смертельным диагнозом, каких сотни в больнице, и провинциальная 25-летняя учительница, которая чёрт знает во что ввязалась, чтобы собрать деньги на его лечение. Цинично, но это шанс прожить жизнь не зря», – думал Ремпель, выпуская тугую струю дыма.
Размышления его были слишком тяжёлыми, чтобы продолжать их долго. Решение проблемы начало приходить как-то спонтанно и разрозненно, никакого конкретного плана у Анатолия Васильевича не было.
В дверь его кабинета постучали.
– Да, – крикнул он.
В кабинет вошла и присела на диван его ассистентка Кира.
– Толь, коньячку выпьем? – она смотрела на него прямо и устало. – Тяжёлое дежурство, сил, ну, просто нет.
Это было не совсем так: дежурство тяжёлое, но они здесь все такие. А вот, проработав с ним много лет, она точно знала, что курить в кабинете без особого повода он не будет.
– Кир, я за рулём.
Женщина уже разливала коньяк по бокалам:
– Да ладно, я вызову тебе такси.
Кира Георгиевна Стоцкая была обыкновенно красива. В свои 52 она выглядела не девочкой, но сексуальной моложавой женщиной: густые светлые волосы до плеч, идеальной формы брови, жемчужно-серые блестящие глаза и улыбка, оголяющая зубы. Они учились и работали вместе. Сколько лет он уже и не помнил. Оказывается, он вообще ничего не помнил о своей жизни. Только пациенты, диагнозы и дорога от больницы до дома. А когда-то в молодости у него даже была жена.
Он поднял взгляд на Киру, и почему-то его единственным желанием в этот момент было засунуть пальцы ей в волосы и узнать, как они пахнут. Он был уверен, что они восхитительно и очень по-домашнему пахнут.
«О чём ты думаешь, дурак. Это ж Кира. Надёжная, родная Кира».
– Кир, знаешь, у меня будет к тебе одна странная просьба, – он смотрел на неё, но взгляд был расфокусирован. – Даже не знаю, как тебе объяснить.
– Слушай, ты давай ничего не придумывай и не ври. Скажи, что надо, и я сделаю, – годы работы научили доверять ему и делать всё, о чём попросит. Но до этого момента он ничего не просил.
– Мне нужен отпуск. Я не знаю, как его взять. Я поеду за Стасом Богушевским. Ты помнишь. Потом тебе придётся пожить с нами. Его же надо кормить. И вообще… – Ремпель разозлился и даже стукнул ладонью по столешнице, потом успокоился и тихо спросил, – ты поживешь с нами?
– Поживу, Толь.
– Я позвоню тебе, когда будем подъезжать к Москве.
– Я поняла. С завтрашнего дня ты в отпуске.
* * *
– Привет, мой странный улыбчивый друг. Ты дома? – Мирослава была рада ему позвонить.
– Мой мир, – в трубке звучал голос из студенческой молодости.
Севастиан, как его называли в кругах местных художников с ударением на первую «а», снова был безнадежно одурманен марихуаной.
– Сева, сукин ты сын, обещал же завязать, – они были знакомы девять лет, с первого курса литфака, и обещал он это десятки раз. – Ладно, твоё дело. Мне нужны интернет, ноутбук и кофе.
– Мир, если ты посетишь мой дом, его озарит самое яркое и тёплое солнце.
– Сева, – серьёзно повторила она, – ты бы реально прекращал, так и отъехать недолго.
– Нет, мой мир, я есть искусство, а подлинное искусство – бессмертно.
«Ладно, сейчас даже хорошо, что он не различает действительность и свой космос», – этого она вслух не сказала.
– Я сейчас заеду.
Мирослава завела машину и поехала в старый город.
Знакомый дом. Столько здесь было выпито в студенческие годы. Самые лучшие годы. Дверь не заперта. Ах да, искусство не может жить взаперти. Она толкнула её и сразу почувствовала терпкий и сладкий запах масляных красок, который ненавидела. Навстречу ей вышел Всеволод Залесский. Это была его настоящая фамилия, доставшаяся от деда-путешественника польско-украинского происхождения. Родители Севы тоже были путешественниками, и когда ему исполнилось три года, отбыли в очередное «плавание», да так и не вернулись. Но живы они были до сих пор. Вроде бы. Об этом рассказывала бабушка Севы, которая и занималась воспитанием внука. Ещё несколько лет назад она питала надежды, что между внуком-художником и отличницей Мирославой Ворошиловой будет бурный и продолжительный роман, но его не случилось.
– Что я вижу! На пороге моей скромной обители появился весь мир, – Сева трепетно по-дружески прижал гостью к груди.
– Сев, ты прости, я не в гости. У меня небольшие неприятности. Нужен покой, интернет и немного кофе с корицей, если есть, – перечислила Мира, когда первый поток Севиной нежности немного схлынул.
– Для тебя, мой мир, я бы даже вышел в застенную жизнь и купил это. Но, к моей радости, всё и так есть.
Он провёл её в просторную тёмную гостиную.
– Ноутбук, – он показал на стол. – Кофе сварю и позову тебя.
Как только он вышел из комнаты, Мира открыла ноутбук и почту. Несколько непрочитанных писем. Десять секунд. Страница всё никак не открывается. Ещё несколько секунд. Флешка с документами, которые она заранеё отсканировала, лежит в кармане.
Мирослава хотела написать письмо с электронной почты хозяина, но потом решила, что подставлять его будет подло. Неизвестно, чем всё закончится.
Несколько кликов мышкой и письмо с фрагментами документов отправляется Сазонову. Процесс запущен. Дальше только ждать.
Она оторвалась от монитора и почувствовала, как по огромному мрачному дому разливается успокаивающий запах кофе. Она почувствовала, как приятель добавил в турку корицы. Запах распространился по всем комнатам. И ей захотелось остаться в этом доме, потрепаться с Севой, а вечером собрать старую гвардию и напиться. Но кнопку «Отправить» она уже нажала.
«Что же ты, Мира, делаешь? Знаешь, что кишка тонка, знаешь, что испугаешься и дашь заднюю, когда у парня только появится надежда», – эти слова она повторяла себе уже не в первый раз, но что-то помогало ей не отступать.
– Мой Мир, кофе подать сюда или пройдёшь в столовую, – хозяин дома заглянул в комнату.
– Сейчас иду, Сев.
Мира вошла в кухню и с ногами залезла на высокий дубовый табурет – всегда так делала. Кактолькоона устроилась, из коридора раздалась мелодия её телефона. Мирослава спрыгнула и побежала за ним в надежде, что звонит Стас.
– Мир, привет, – с максимально возможной бодростью сказал он.
– Алло, Стас. Я целый день тебе звоню. Ты почему трубку не брал? Так нельзя, Стас, – всё это она почти простонала в трубку.
– Мир, я только увидел пропущенные. Извини, после школы на тренировку пошёл. Не слышал, – он не оправдывался, а просто и спокойно объяснял. Такой он был всегда, несмотря на свои 15 лет.
– Ты же обещал! Ты обещал, что не будешь тренироваться.
– Мир, не кричи. Тошно дома. Всё давит. Не могу я там. И я почти не занимался, сил сегодня совсем нет, просто сидел с ребятами.
Ей стало стыдно:
– Извини, не буду больше кричать. Стас, нам надо встретиться. Срочно.
– Всё нормально? – он только сейчас обратил внимание на её растерянный голос.
– Да, всё хорошо. Просто надо поговорить.
Они договорились, где встретятся, и она сбросила звонок.
Мирослава решила, что кофе подождёт, и вернулась к ноутбуку. В ящике висело одно непрочитанное письмо. Старые входящие она удалила. В письме приглашение на спектакль местного театр. Постановку Мира видела. Заканчивалась она хорошо.
Мирослава начала соображать, что делать дальше. Где-то в глубине души она была уверена, что Сазонов откажется. Но что тогда?
В комнату снова заглянул Сева. На этот раз он был раздражён:
– Мир, что за беготня. Кофе остывает, а холодный кофе, как холодная яичница, – редкостная гадость. Придётся новый варить.
– Севочка, дорогой, прости. Не надо новый. Мне, к сожалению, пора.
– Как? Я думал, мы хоть поговорим, тысячу лет тебя не видел.
– Нет, прости, надо ехать. Дела. Давай в следующий раз. Торжественно клянусь, что навещу тебя снова.
– Ладно, – он приобнял её и чмокнул в щёку. – Злиться на тебя всё равно не могу. Приезжай, я буду ждать.
Она села в машину и задумалась. Пока надо уговорить Стаса поехать в Москву на обследование, а затем в Израиль на операцию.
15 июля 2016 года.
Автобус с детьми остановился около разукрашенных ворот. Каждое лето Мирослава Ворошилова проводила своё лето здесь. В автобусе находился её новый отряд. Она любила детей, любила сумасшедший ритм лагерной жизни, тёплые ночные посиделки с воспитателями и гитарой.
Только на этот раз она приехала прощаться. С родной и любимой «Радугой». Нет, какой-то определённой причины не было. Просто она это чувствовала. Эта смена станет последней и она уж больше никогда сюда не вернётся.
Пока Мирослава в предвкушении смотрела вглубь территории, дети начали вырываться из автобуса. Воцарился хаос. Парни рвались первыми, но огромные девичьи чемоданы, стоявшие в проходе, не пускали их. Мальчики пинали чемоданы, девочки ругались на мальчиков.
«Всё, Мирослава Игоревна, понеслась. Каждый год ты сама этого хочешь», – она усмехнулась про себя.
– Так, все сели на места, – уверенно начала молодая воспитательница. – Пока не проведём перекличку, никто не выйдет. Я называю фамилию, вы берёте свои вещи и выходите. Спокойно встаете около автобуса. Дальше идти никуда не надо, ждёте весь отряд. Всё ясно? – дети в ответ недовольно загалдели, но остались на своих местах.
Она начала перекличку. Из автобуса вышли почти все. На листе оставалась одна фамилия, написанная почему-то не в алфавитном порядке и от руки: Богушевский Станислав.
«Большое будущеё должно быть у человека с такой фамилией», – подумала Мирослава. Она любила красивые и необычные фамилии. Когда весь отряд оказался на улице, Мира начала вытаскивать свои вещи. Однако для неё чемодан оказался неподъёмным: в автобус его затаскивал отец.
Заметив её мучения, от толпы галдящих подростков отделился парень с улыбчивыми глазами:
– Мирослава Игоревна, давайте помогу, – он слегка отодвинул её в сторону и взял чемодан. – Какой тяжёлый, как же вы его в автобус запёрли? – он опустил багаж на землю и протянул Мире руку, – Стас.
– Мирослава Игоревна, – Мира некрепко ответила на рукопожатие. – Спасибо, Стас, что помог.
Он улыбался.
Так завязалась их дружба. А спустя неделю, он чуть не умер у неё на руках.
В корпусе, где вместе с отрядом жила Мирослава, было очень жарко. Четвертый этаж – мансарда. Стас поселился в комнате с двумя близнецами, мама которых строго настрого запретила открывать окна, чтобы «мальчики» по 80 килограммов весом не простудились на сквозняке. Мира подумала, что это произошло от духоты. Перед тихим часом в её воспитательскую комнату без стука влетел один из близнецов:
– Мирослава Игоревна, там Стас… Стас это… Он упал. Он не дышит, – кричал подросток.
Мира оттолкнула воспитанника и бросилась в комнату. Стас сидел на полу, спиной к кровати. Его голова была запрокинута назад. Лицо бледное. На первый взгляд жизнь, действительно, отсутствовала. В комнате собирался народ.
– Все вон, – заорала Мирослава. – Близнецы быстро открыли окно и тоже вышли. За медсестрой бегом.
– Никита уже убежал за врачами, – откликнулся кто-то из коридора.
Мирослава действовала инстинктивно, никаких основ первой медицинской помощи она не знала, хотя что-то где-то про медпомощь и рассказывали. Челюсти Стаса были крепко сжаты. Она пальцами разжала зубы. Язык был запрокинут в горло. Придерживая голову одной рукой, указательным пальцам Мирослава достала его, а большим зафиксировала в обычном положении.
– Дыши, мой хороший, дыши.
И он сделал отрывистый свистящий вдох. Но глаза не открыл.
– Давай, Стас, дыши, только дыши, – по её щекам потекли слёзы.
Он дышал.
Через несколько секунд в комнату забежали врач и медсестра. Они велели двум подросткам положить Стаса на кровать. Потом из комнаты выгнали даже Мирославу. Через несколько минут на этаж поднялись физруки с носилками. Стаса, немного порозовевшего, но все ещё с закрытыми глазами, переложили на носилки и отнесли в медпункт. Мира осталась около входа, внутрь её не пустили. У медицинского корпуса собрались некоторые воспитатели. Мира не слышала, что ей говорили. Её трясло. Из города приехала «скорая». Когда врачи вошли в медпункт, из единственной палаты раздался визг. Потом Стас рассказал ей, что тогда пришёл в себя и закричал от страшной боли. Его увезли в больницу, но уже через три дня он вернулся в лагерь.
Потом, в родительский день, когда к доброму, общительному и смертельно больному Стасу Богушевскому никто не приехал, он всё ей рассказал. Рассказал историю своей короткой 15-летней жизни.
Каждое утро он открывал глаза и видел обои, клоками свисающие со стен, чувствовал тошнотворный запах сигарет, перегара и грязных тел. В соседней комнате спала его в стельку пьяная мать. Каждый день, собираясь в школу, он видел, как она валяется на полу, иногда одна, иногда в окружении таких же бесполых существ.
И так всю жизнь. Раз пять она приходила в себя, стояла на коленях, просила прощения, несколько дней не пила, а потом всё сначала.
Её давно лишили родительских прав. Стаса несколько раз забирали в приют. А когда он сбежал из детдома в четырнадцатый раз, полицейские и социальные службы закрыли на это глаза. Тем более учился он хорошо, а всё свободное время занимался карате. Жил Стас на государственную пенсию размером в шесть тысяч рублей. Но ему хватало, чтобы прокормить себя и мать. Когда он был поменьше, мать умудрялась воровать у него деньги, но теперь это было исключено.
Еще в его жизни была Надежда Александровна. Женщина, которую приставила соцзащита следить за его жизнью. Но Стас быстро договорился с ней о мирном существовании, и виделись они раза два в месяц.