Трудно выдумывать правду (маленькие сказки для больших детей)

Об авторе и его прозе

Когда я начал читать книгу, которую, надеюсь, и вы сейчас

держите в руках, то с удивлением убедился: она не похожа на

многие и многие издания нынешнего времени, сотканные из

дистиллированных сюжетов и текстов.

Мне посчастливилось прочесть немало книг: и классики, и

современной литературы, благо время позволяло делать это на

филфаке (очно) и в Литературном институте (тоже очно), да и

многолетний опыт рецензирования рукописей в различных

издательствах и Союзе писателей этому способствовал. Поэтому

уже по нескольким прочитанным страницам, даже абзацам, мне

сразу становится ясно, чего ожидать от того или

иного произведения

Это касается и сюжета, и, главное, языка (если говорить о прозе).

Я испытал приятное удивление, когда среди гор невыразительной

беллетристики мне вдруг захотелось не только читать,

но и перечитывать вещи, написанные Александром Жарких! Это

явно новая литература нового времени. У меня даже возникли

трудности с определением их жанровой принадлежности.

Это не детектив, не любовный роман, не фантастика и не модное

сейчас фэнтези. Непонятно: рассказы ли это? Притчи? Сказки,

анекдоты – или даже философские рассуждения?

Если это рассказы, то почему в большинстве из них главные

герои не имеют имени собственного? И почему в них оживают,

казалось бы, неодушевлённые предметы? («Телефон», «Горка»,

«Старое зеркало»).

Если это сказки, то почему они не умещаются в пределах од

ного знакомого сказочного сюжета («Про колобка…») и не

сосредоточены в одном времени и пространстве, а

имеют очевидные

«выбросы» в наше время («О Синей Бороде», «Голый король»).

Почему они так похожи на притчи?

Если это притчи, то почему в них столько метко подмеченных

подробностей из нашей современной жизни, делающих эти

притчи похожими на поучительные житейские истории («Жизнь

великая и прекрасная», «Слепота») или на хорошо рассказанный

анекдот («Бог есть!»)?

И почему тонкие лирические новеллы о любви и одиночестве

(«Собачья жизнь», «Муха осенняя», «Дерево») соседствуют с

жёсткими, почти философскими рассуждениями о смысле жизни,

о лжи и правде, о жалости и нетерпимости («Преступление и

подвиг Адама и Евы», «Жалость»)?

И – удивительно! – разоблачительные политические пам

флеты в этой книге почему-то называются «Русскими народны

ми сказками». А новелла «Приходил Ленин», возможно, вообще

не имеет аналогов в нашей Лениниане (если брать публикации

как «за», так и «против»).

Вопросов возникло много. И, что характерно, эта книга -

дебют Александра Жарких в большой литературе.

Русской литературе.

И тогда я обратил внимание на эпиграф, взятый из одного из

писем Чехова, которым автор предваряет свою книгу: «Писать

обязательно нужно свободной рукой». Добавлю от себя: это для

писателя не право, а обязанность!

Александр Жарких, несомненно, «освободил» свою руку от

всех возможных литературных условностей и штампов, сохранил

бережное отношение к русскому литературному

языку, самоиронию и замечательное чувство юмора,

без которых трудно

представить отечественную литературу в её лучших проявлениях.

У автора есть своя тема, оригинальное видение и отношение

к бытию, он выработал свой собственный язык (а это не

всегда удаётся!). За прозой автора чувствуется

большой творческий

потенциал, который он, уверен, реализует в полной мере,

и в современную литературу войдёт новое яркое имя.

Вместе с читателями я буду с нетерпением ждать новых книг

Александра Жарких.

Роман Федичев,

писатель

Писать обязательно нужно свободной рукой…

А.П Чехов

Собачья жизнь

Я не знаю почему.

Не знаю, почему я как-то сразу почувствовал, что она – моя…

Ночка бодренько выбралась из плетёной корзины прямо по

спинам уютно посапывающих братиков и сестёр, ткнулась

горячей

мордочкой в мою ладонь. Я взял её на руки. Мягкие коготки

вцепились в меня, а рубашка приклеилась ко мне

большим мокрым

пятном.

Тогда она была почти слепая, это потом у неё оказались

большие тепло-карие глаза ребёнка.

Ими она приговорила меня к себе, а себя ко мне.

Загнув крючком длинный мокрый язычок, она сладко зевала.

Я поставил её на стол и внимательно посмотрел: тёмная, почти

чёрная, шёрстка ещё не прикрывала розовый круглый животик,

наполненный маминым молоком. Она немного дрожала,

наверное, впервые ощущая себя в центре внимания, неуклюжие

собачьи лапы разъезжались на гладкой поверхности стола.

– Ну что, будешь брать? Или тебе других показать? Решай, а

то поздно, ночь уже…

Удивительно, но при слове «ночь» она перестала дрожать и к

чему-то прислушалась.

– Буду, – неуверенно сказал я. – Сколько с меня?

– Нисколько. Последыш она. Слабенькая, некондиционная -

думали, не выживет. Топить собирались. Считай, от смерти

спас.

– Ничего себе, слабенькая! Вон как бодро по спинкам щенков

ко мне

выбралась.

– Всё равно, слабенькая – болеть много будет… Берёшь? А то,

правда, ночь уже.

При слове «ночь» маленькое существо на столе

с путешествующими

в разные стороны лапами опять к чему-то прислушалось.

А мне, наверное, просто захотелось спасти хоть что-нибудь в

этой ненадежной и беспощадной жизни…

…И я открыл в себе множество способностей, о которых даже

не подозревал.

Причём эти способности оказались столь разнообразны, что

требуют отдельного описания.

Усюсюкать, улюлюкать, повторять простые фразы по нескольку

раз без изменения интонации удалось научиться не сразу,

зато произносить слова «Ах, ты моя маленькая сучка!» и

«Жопочка» у меня получалось с такой непередаваемой нежно

стью, что сотрудницы «секса по телефону» могли бы записываться

ко мне на тренинги.

Я радостно придумывал и другие невообразимые прозвища,

пытаясь приспособиться к новой жизни без

выходных. Расслабиться

было просто невозможно: утром и вечером прогулка ждала меня.

Круглогодично. Утром и вечером. Вчера и завтра… И даже

утром 1-ого января. Я забыл о командировках и о том, что можно

уехать в отпуск на какое-нибудь дальнее море.

Не будучи чистокровной, Ночка быстро превратилась во что-

то похожее на лабрадора, только поменьше.

А наша с ней совместная жизнь превратилась в два очень

важных мероприятия:

Гулять и Кормить. Кормить и Гулять. Только это намного

больше, чем здесь уместилось:

Гулять. Кормить. Гулять. Кормить. Гулять. Кормить. Гулять

Кормить. Гулять. Кормить. Снова гулять!..

Причём, прогулки любознательная Ночка с самого начала

привыкла планировать долгие и полноценные, с непременным

восторженным и эмоциональным изучением окрестностей

на предмет людей,

собак, детей, кошек и шуршащих пакетов. В эти

прогулки ненавязчиво

включались обзорные экскурсии с осмотром местных

исторических достопримечательностей в виде больших мусорных

ящиков и открытых подвалов домов. Наверное, у каждого из этих

предметов действительно была своя интересная история.

Сдерживая свою и её реакцию на других собак и кошек,

я начинал их латентно ненавидеть. Холод я тоже

возненавидел. Как и жару. Не говоря уже про дождь

и слякоть. Календарь стал моей

настольной книгой. Я был готов присылать свои наблюдения за

природой в различные журналы соответствующей тематики.

Когда я приходил домой с работы, хотелось чего-то медвежьего:

залечь в берлогу или просто утопиться в мягком кресле. В тепле.

В тишине. В темноте… Оказаться вне зоны действия сети.

И тут в поле зрения моих почти отсутствующих глаз появляется

«Нечто», метёт хвостом и пытается отразиться в твоих зрачках. Это

Нечто ждёт долгой прогулки с беготней и яростным

отниманием палок.

Причём, это Нечто превращает в Ничто все другие мои планы,

мягко и ненавязчиво, никогда и ни в чём не упрекая.

И это самое противное.

Так, только посмотрит особым своим взглядом, в котором

больше снисхождения, чем презрения, и скромно опустит глаза,

совершенно определённо повернув мордочку в сторону входной

двери.

А когда Ночка ещё росла, она действительно много болела. И

мы часто ездили с ней к ветеринарному врачу на метро. У меня

за пазухой ей было уютно. Немного повозившись, она засыпала.

Иногда, правда, её что-то беспокоило, и Ночка начинала дрожать,

тихонько скуля.

– Потерпи, моя маленькая. Скоро приедем…

Беззащитное соитие двух тел согревалось печально текущим

чувством родства и безумным чувством отчуждения

по отношению

ко всем остальным. Людям. Животным. Городам. Морям.

Планетам. Мирам…

Дома она с трудом привыкала к белому небу со стеклянной

люстрой посередине. Вместо сладкого маминого молока здесь

было какое-то другое, чужое и невкусное. И мамой от

этого молока не

пахло. И братиков нигде не было видно. Где они теперь?

В каких мирах

потерялись? И какие там люстры на небе светят?

Только вот этот, большой и тёплый, всё время куда-то таскает,

приносит еду, пытается разговаривать… Только у него всё равно

не получается так как надо, по-нашему.

Но пахнет от него чем-то неуловимо знакомым. И этот запах

она помнит почти с рожденья, как и мамин запах. «Наверное, это

– Хозяин или Папа. С ним бывает хорошо гулять и играть.

Бегает он,

правда, плохо… Интересно, а я кто для него?». – Иногда Ночка

внимательно меня рассматривала, поднимая голову высоко

вверх и вбирая воздух дрожащими ноздрями.

Особы женского пола, каким-то образом появлявшиеся в

моей жизни, ревниво

реагировали на неё:

– Ну, куда ты её тащишь, в кровать, что ли?

– Тсс, тихо. Ей же страшно, она привыкнуть должна. Она же

ещё ребёнок.

– Сам ты ребёнок!..

Я забыл о всяческих посиделках, клубах и ночных загулах.

Теперь гораздо важнее было – не какой коньяк покупать,

а помнить,

когда последний раз гуляла Ночка.

И разрыв между гуляниями по времени не должен был соста

влять более 12 часов. И никакие справки с работы помочь тут не

могли.

Потому как во мне поселилось постоянное чувство вины

перед любимым

лохматым существом, которое тебе доверяет. Ты же не можешь

её обмануть. Не можешь обмануть эти детские, но почему-то

всё понимающие глаза…

Ночка выросла. Целыми днями она теперь дома. Никто с

ней не играет и не разговаривает,

Чем она, интересно, там занимается?

Но у Ночки ещё оставалось пространство для больших открытий

в жизни.

Оказывается, обувь можно не только грызть, но и красиво

раскладывать прямо на моей постели. А ещё можно грызть столы

и стулья. И они не будут за это кусаться в ответ. А ещё мячик

всё время под шкаф закатывался – не достанешь потом никак.

Но вот кошки – совершенно нехорошие существа.

Больно царапнут

лапой по любопытному носу и перебегут по карнизу в соседское

окно или сразу на дерево. Даже от лая они не падают вниз,

хоть охрипни совсем.

Ой, а пьяных мы не любим. Ой, а от курева мы

чихаем богатырским

чихом прямо на обои и зеркало в прихожей, а потом

смотрим хитрыми примиренческими глазами.

Зато от вежливого предложения выйти вон мы отказываемся

тихо, без лишних звуков, но в высшей степени категорично.

Типа – я лучше тут посижу,

а то, вдруг вы есть тут надумаете без меня…

Увидев первый настоящий снег, Ночка ошалела от восторга.

Вдохнув полные ноздри колючей свежести, она понеслась по

бледным и бесчувственным ледяным равнинам между домов,

между кустов и деревьев, неуклюже выкидывая вперёд свои

подростковые лапы.

И исчезла.

– Господи, где собака? Только что здесь была!..

А Ночка сидела на дне самого глубокого, самого тёмного и

холодного колодца, потеряв голос от страха и внезапного

исчезновения окружавшего мира.

Совершенно неожиданно пружинистый снег под её быстрыми

ми лапами исчез и обернулся космической чёрной дырой с

настороженно торчащими короткими железками и противным за

пахом чужих внутренностей.

– Ночка, ты где? Голос, голос хоть подай! Блин, да тут люк открыт!..

Ночка молча смотрела снизу сырыми глазами вверх, на круглое

небо, по которому плыли облака. Они плыли с севера на юг,

не останавливаясь здесь, на полпути к тёплому Сочи. Она

сидела, дрожа и поскуливая,

и видела, как Папа, на кого-то ругаясь и оскальзываясь

на ледяных железных

ступеньках, спускался прямо с опрокидывающегося неба.

– Дурочка, не ушиблась? С тобой всё… в порядке? Напугалась,

милая… Жопочка моя!

Я опять спасал! Нов тот год её легко было спасать…

Я целовал её прямо в глаза, и она позволяла это

делать, вылизывая

в ответ своим длинным язычком мои холодные щёки.

Щенячьи ребрышки по-детски дрожали в моих руках.

Обошлось.

Когда ветеринар увидел её впервые, то сказал:

– Я так понимаю, что вся эта жуть в виде выставок вам не грозит!

Я был рад и сказал, что её нужно просто спасать.

И мы опять спасали её вместе с ветеринаром и его бесконечными

уколами.

Я научился разбираться в добавках и витаминах.

Научился запихивать

градусник собаке в попу, смотреть: как и чем она какает

Стал специалистом по стрижке когтей, чистке ушей, протиранию

глаз и вытаскиванию из счастливой (непорочной) пасти

всяких деликатесов в виде провонявшего куска рыбки и

полуразложившихся мышек.

Запах мокрой псины уже не преследовал меня

это был уже и мой собственный запах, запах моей одежды.

Фирма KARCHER могла бы присылать ко мне своих сотрудников

для обучения новейшим способам мытья полов, оттиранию

слюней со стен, с джинсов и курток, засохших какашек – с

беспризорно гулявшей по квартире обуви.

Я научился спать столько, сколько спала Ночка. И вставать

без будильника. И ложиться…

Дом снова превратился в филиал лесопилки:

все деревянные ножки

шкафов, столов и стульев очень быстро оказались в пылесосе

в виде опилок и щепок. Меня ждала увлекательная половая

жизнь. Потому что выдирать из ковра опилки и

щепки приходилось,

страстно ползая на коленях. С пылесосом и без. Но уж точно

без веника.

Бесполезно покупать – всё равно веник будет сгрызен и опять

переработан на опилки.

Я научился ласково и вдумчиво ругаться с бабушками у подъезда,

с молчаливым киргизским дворником по имени Саша,

который имел неосторожность невовремя выбираться из

своего подвала, чтобы

взять свои сорок градусов, да и поженить их с кислой шаурмой

в своём животе. Ругался и с теми случайными

прохожими, которые

посмели убояться моей маленькой красавицы. Я наловчился

посылать их всех так далеко, что сам стал бояться, что из этой

командировки они могут уже и не вернуться.

На тренировках же наоборот, приходилось краснеть оттого,

что «моя собака тупая, и сам я – тоже тупой». Забив

на тренировки,

потом всё равно – за дополнительные деньги – пришлось

ездить и пересдавать умение ходить рядом с собакой. Заодно

пришлось накачать левую руку.

Я настроился на то, что Ночка всё время будет ходить за мной

по квартире. Даже в туалет.

Положив голову на мои колени, она стала всё чаще задумчиво

смотреть мне прямо в глаза.

Или не в глаза… Как будто хотела передать

глазами невысказанные

слова. По-женски, по-человечески. А то и вовсе задумчиво

нюхать воздух взволнованно сопящим носом.

Я привык к лаю, поскуливанию и тихому вою, не частому, но

душераздирающему. Словно человеческая душа, запертая

в собачьем

теле Ночки, в безотчётном ужасе рвалась на волю.

И ещё она научилась замечательно пукать. Но это был сюрприз.

Подавался обязательно при гостях. Особенно при важных.

В общем, всякие

физиологические радости на уровне санитарок из

дома престарелых.

А ещё Ночка рычала на гостей. Особенно на тех самых, важных.

Впрочем, гости вскоре перестали меня беспокоить, в отличие

от соседей. Ну, вы понимаете…

Эх, Ночка!

Очень скоро из компанейского человека я не заметил, как

превратился в почти безумного собачника, который выходит из

комы только при словах «гулять», «ошейник», «намордник» и

«прививка». Я напрактиковался уходить с любых вечеринок в

самый их разгар, бормоча: «У меня собака…» Через несколько

месяцев меня уже никуда не приглашали, а если я вдруг являлся

без приглашения, то каждый раз удивлялся, насколько увиденное

напоминало финальную сцену из гоголевского «Ревизора».

А летом на даче Ночка неопровержимо потребовала и ночной

личной жизни.

У меня из-за этого развился редкий дар точно угадывать, чем

она так самозабвенно занимается в ближайшей к

дому увлекательной темноте.

Оказалось, что она может в это время что-то есть; мышковать;

просто задумчиво какать; выслеживать одиноких прохожих;

уже давно

убежать в неизвестном направлении; как раз подбегать к

автомобильной трассе, потому что прямо за ней может бегать

другая собака; делать всё, что угодно. И особенно то, что нельзя.

При всём этом Ночка с некоторых пор стала отличаться

редкостной собачьей чистоплотностью и даже

особым вниманием к своему

внешнему виду. Куда там кошкам! Повзрослела, что ли?..

В общем, казалось, лес, река, лето, а Ночка недовольна. Трава

пыльная, земля грязная, вода так и совсем мокрая… А от болотца,

вокруг которого мы с ней однажды шли, вдобавок и воняло.

Ну так, бредёт собачка строго по тропинке, презрительно

поглядывая вокруг. Типа, гламурная леди на свиноферме. Ну, вы

представляете эту известную картину…

И тут это самое болотце зашевелилось! Видимо, ондатра высунула

свою мокрую мордочку и…

…И Ночку подбросило вверх метра на два! Издав звук, который

можно, наверное, вполне приравнять к японскому «банзай!»,

прыжком разъяренного тигра она шмякнулась на

середину болотца,

прямо на ондатру. Точнее – на то самое место, где ондатра

была долю секунды назад. Ночка принялась исступленно месить

гнилую тину мордой, лапами, всем телом, ныряя не по уши,

нет, а целиком, так что только хвост гулял на свободе!

Природа замерла. Я стоял, разинув рот. Лягушки тусанулись,

кто куда, сорока на ветке заткнулась от неожиданности, и даже

комары взвились тучей, предпочитая наблюдать это торнадо с

безопасного расстояния.

Минут через десять, когда болото выглядело так, словно по

нему прошёлся гигантский миксер, разочарованная Ночка

выбралась на берег. Заценила свой видок, вздохнула… Грязная,

вонючая – это мелочи, а вот то, что крыса ушла – обидно, блин!

Так я узнал, что у Ночки есть характер. И животная страсть…

Ох уж эта страсть!

Надо было ходить на охоту, но – не получалось.

Поэтому при первой возможности Ночка охотилась сама.

А ещё через год оказалось, что на неё тоже могут охотиться.

И – тоже со страстью. Животной.

Влюбился в мою красавицу один сеттер, которого почему-то

отпускали гулять одного, без поводка.

Караулил и ждал, когда я с Ночкой выйду. Дождался…

Ночка рвалась с поводка, не понимая, почему уже несколько

дней ей не дают свободно побегать.

– Блин, да не дергай ты, коза. У тебя течка, понимаешь!..

Нельзя без поводка.

Ночка присела и вытаращила карие глаза со

всеми невысказанными

словами внутри и всеми вытекающими последствиями снаружи.

– Какая течка? Папа, отпусти, пожалуйста. Я быстро!

– Ладно, так поздно уже никто не гуляет: – Беги!

Это была моя ошибка.

Из-за помойки вылетел охотник сеттер. Я тоже побежал,

и судорожно попытался

вспомнить, что такое «первая космическая скорость»

Какой тут «Ко мне!» Она уже ничего не слышала. Она

слышала толь

ко Его дыхание, только Его запах, выбивающий из головы остатки

желания подчиниться моей команде.

…Я всегда думал, что достичь первой космической скорости

невозможно, просто бегая бегом, своими ногами. Но в тот раз у

меня, кажется, получилось. Я чудом не вышел на орбиту Земли,

уже практически не касаясь её. Но эти двое двигались

ещё быстрее

В лунном свете, бок о бок, постепенно сливаясь в один далёкий

силуэт. До Луны им оставалось уже совсем немного…

Утром с улицы я услышал виноватый голос Ночки. Она дрожала

от холода и хотела есть.

Потом снова наступила зима. Снег уже не вызывал такой бурный

восторг. Ночке хотелось бегать, но что-то мешало. Она часто

останавливалась и, словно задыхаясь, прислушивалась к себе.

Что-то явно происходило с ней. Приближалось нечто волнующее

и пугающее.

– Не скули, моя хорошая. Родим, не волнуйся, давай почешу

животик. Видишь, какой большой уже…

Я снова спасал. Спасать её опять было легко…

Щенков оказалось всего трое. Влажные и пушистые комочки

со слепыми глазками ждали открытия своего мира.

Куда подевалась

Ночкина гламурность – мамой она оказалась очень заботливой.

Когда её крошки тянулись к набухшим соскам, Ночка

жмурилась от счастья. Даже когда щенки прикусывали острыми,

как иголочки, зубками – терпела. Таскала их за холку, чему-то

учила.

И они выросли – послушные и воспитанные.

Щенков раздали, записав в паспортах «метисы».

Первые дни после этого Ночка не могла простить

мне исчезновение

её детей, она яростно искала их по всей квартире, за

диванами и под шкафами. Возвращалась к

корзине, неопровержимо

хранящей запах её кровиночек. Она плакала и звала их.

– Ночка, они уже большие. Им пора выбирать себе хозяев.

Повзрослевшие дети всегда уходят, Ночка, пойми…

Я пытался успокоить её, привычно поглаживая спину и почёсывая

за ушами. Казалось, от моих прикосновений Ночке становилось

легче. Но, внезапно повернув ко мне голову, она пристально

вглядывалась своими, словно ранеными, глазами в

мои, пытаясь отыскать в них признаки предательства и обмана.

В эти дни у Ночки на морде появились первые седые волосы.

Мир стал совсем понятным: Папа может спасти от всего, кроме

исчезновения детей.

И Ночка больше не захотела иметь детей. Совсем! Какие бы

красавцы-кобели к ней не сватались, она всем отказывала, грозно

рыча и кусаясь. Оскорбленные кобели вместе со своими

удивлёнными хозяевами в недоумении уходили. В собачьих

кругах Ночка получила прозвище «Недотрога».

К ней опасались подходить почти все встреченные на прогулке

собаки. Не боялись только глупые новички, которым

и доставалось больше всех.

А ещё через несколько лет Ночка спасла меня.

Это случилось, когда поздно вечером на меня попытались

напасть два обколовшихся отброса. У одного из них был обрезок

трубы, которым он меня ударил сзади по шее и голове.

Гулявшая рядом

Ночка вылетела из-за кустов и с разбегу свалила его с ног.

Пока я пытался прийти в себя, она догнала второго и вцепилась

ему в ногу. И ведь не учили её этому ни на каких тренировках…