- -
- 100%
- +
— У меня тут вторые экземпляры, нечитаные, я даже пачки не вскрываю, — сказал капитан, обходя стол с запотевшей бутылкой боржоми. — Запас карман не тянет. Давайте переместимся сюда, за столик, Аркадий Натанович.
— Темновато тут у вас, — сказал Стругацкий, следуя приглашению. Ноги шли, как будто в сапогах-скороходах. Трость он оставил прислонённой к креслу. Капитан убирал со столика книги, обращаясь с ними привычно-умело, как опытная повитуха с младенцами. С нижней полки столика достал бокалы, чистые, недавно сполоснутые.
— Я редко здесь бываю, — сказал он. — Книжки накрываю газетами, а лампочки поменять уже руки не доходят. Да и убираться самому приходится. Сюды почти никому нельзя. Вы — пятый посетитель этой комнаты.
— За сегодня пятый? — спросил Стругацкий юмористически.
— Вообще пятый. А без допуска — вы уникальный посетитель. Видимо, первый и последний.
Стругацкий крякнул. Они уселись. Стул был надёжный. Капитан очень ловко пальцами содрал крышку с бутылки и разлил боржом. Выпили.
— У меня странное ощущение, что вы меня не разыгрываете и не дурите, так, — сказал Стругацкий, вытирая усы. — Но дураком чувствую себя.
— В мыслях нет разыгрывать и дурить, Аркадий Натанович. Зачем, главное? Да и дорого выходит, вы же правы. Но нет никакой постановки, Аркадий Натанович... Дураком чувствую себя я, на самом деле. Просто мне позарез, настолько позарез... — Он задумался. — Кстати, возможно, будет верно отдельно сказать, что работа по нужной мне теме, если вы согласитесь, ни в коем случае не бесплатна. Договор, аванс, всё официально.
— И сколько же вы готовы заплатить? — спросил Стругацкий, сразу напрягшись.
— Заплатить мы можем сколько скажете, — сказал капитан задумчиво. — Сумма по десять тысяч рублей каждому, как начальная, подойдёт?
Стругацкий со стуком поставил стакан на столик.
— Неверно, значит, было озвучить, — сказал капитан, задумчиво кивая.
— На лету хватаете, неверно. На колу мочало получилось, так. Ещё и денежные афёры. Отпустите вы меня с глаз долой, капитан. На покаяние.
— Такая служба, приходится рисковать.
— Тяжёлая служба, — сказал Стругацкий с риторически-вопросительной интонацией. Ему не очень сейчас хотелось с глаз долой. Ему было любопытно, как в старые времена, чёрт бы их подрал. А-яй-яй, подумал он. Ведь и кони дохнут — от любопытства-то.
— Не тяжёлая, нет. Но очень страшная, Аркадий Натанович. Скажите, как вам пришли в голову живые мертвецы, там, в «Пикнике»?
— Всё это, товарищ капитан Кирилл, сейчас неважно, — сказал Стругацкий после паузы. — Вы видите, что я вижу, что вы видите, что намёки ваши и недоговорки производят на меня впечатление. И действительно производят, так. И чувствую я себя, как будто кислорода хватанул... — И он замолчал, трогая колено.
— Аркадий Натанович, вот что я решил, — сказал капитан, не дождавшись продолжения. — Я вам покажу одну штуку. Откуда штука, что за штука и зачем она, я объяснять не имею права, да и не смог бы, откровенно говоря...
Стругацкий взирал на него, невидно за бликами в очках.
— Эту штуку не видел даже Горбачёв, мой непосредственный начальник. Всё, что я знаю о вас из ваших книг и из вашего дела, свидетельствует, что вы не трепло и не звонарь. Пожалуйста, не рассказывайте о ней никому, кроме Бориса Натановича. Кстати, нас не подслушивают, не снимают и не записывают...
Тут он вдруг осёкся и поморщился. Как будто, не хотя̀, а соврал. Стругацкий ждал, но теперь с той стороны продолжения не последовало, и Стругацкий произнёс:
— Что ж, покажите. Так.
И капитан решился окончательно.
Он сходил к письменному столу и вернулся с большим коричневым портфелем. Из портфеля была извлечена здоровенная кобура на ремне. Стругацкий наблюдал.
— Специально заказывал кобуру, — объяснил капитан, открывая кобуру и доставая почему-то ТТ, старого доброго знакомца. — Чтобы и пистолет помещался, и... — Он положил пистолет на столик перед собой, а из кобуры осторожно вытряхнул на напряжённую раскрытую ладонь какую-то чёрненькую штучку, как уголёк чёрненькую. Стругацкий наклонился над столом, поднимая очки обеими руками. Чёрный кубик, сантиметра четыре, меньше спичечного коробка. Совершенно чёрный. Было понятно, что это именно кубик только из-за ракурса, никаких отблесков на гранях.
— Что это? — спросил Стругацкий.
— Это самое интересное. Я не знаю, Аркадий Натанович.
— Не знаете?
— Ни малейшего представления. Чёрный кубик. Длина ребра — сорок два с половиной миллиметра. Но весит он три килограмма восемь грамм.
— То есть? Что вы имеете в виду? Вот эта штучка? Сколько, вы сказали?..
— Три килограмма. И это ещё не самое интересное. Смотрите.
Капитан осторожно, но быстро убрал ладонь из-под кубика. Кубик остался висеть. Кубик начал тихо поворачиваться, но остался висеть в воздухе над столом.
— Здорово, правда? — спросил капитан.
Стругацкий спохватился и закрыл рот.
— Если посветить в него сильным тонким лучом, то луч пропадает в этом кубике весь. Никогда не выходит наружу, — с нежностью сказал капитан. — Не отражается. Лазером я не пробовал, у меня его нет. Но, думаю, будет то же самое. Ни поцарапать нельзя, ни разбить. И он летает. — Капитан сел. — Но без реактивности, без магнитных дел. Вот он сейчас вроде бы в невесомости, понимаете. А когда его берёшь в руку, и он чувствует опору — раз, и снова три кило. Сейчас я уже привык, а сначала, конечно... Как трёхлитровую банку полную в кулаке держишь.
Стругацкий поверх кубика из-под очков таращился на капитана. Потом выпрямился, уронил очки на нос и как-то очень характерно вздёрнул подбородок, чуть направо-вверх.
— А хотите подержать? — спросил капитан, оглаживая свой кубик подушечкой пальца. — Я к вам его толкну осторожненько… Это совершенно безопасно, Аркадий Натанович! Ни радиации нет, ничего такого, вредного. Даже... Он... Э-э... Нет, это я не могу. Но прошу вас, попробуйте. Согласны? Интересно же, правда?
— Э-э… Ну давайте.
Капитан, приложив заметное усилие, длинным сопровождающим движением толкнул кубик. Кубик поплыл. Стругацкий встал, уронил стул на штатив позади и выставил руку горсточкой навстречу. Кубик плыл, величаво поворачиваясь.
— Не забывайте, он сейчас невесомый, но массивный. Не принимайте его жёстко, останавливайте, как бы отталкивая, — торопливо инструктировал капитан, тоже встав. — Как будто большой маятник останавливаете... Вот-вот, да! Интуитивно получается, верно? Масса! Так космонавты чувствуют динамику массивных вещей, я разговаривал с ними, спрашивал. Ничего не весит, а руку можно разбить, если ударишь. Нет-нет, это не про этот кубик, конечно, — пояснил капитан, — а вообще про невесомость. Тут сложней, потому что размер и масса у него... Так сказать... Не соотносятся.
Стругацкий, повертевшись на месте, нашёл и поднял упавший стул, сел на него и приблизил к остановленному кубику лицо вплотную. Как дырка в воздухе, чёрт знает, что.
— А если я его возьму и поставлю на стол? — спросил он.
— Если осторожно и вплотную его подогнать и прижать без нажима, то минут через пять он как бы осядет на опору и начнёт весить. А если взять, то он на вас среагирует сразу.
— Начнёт весить... — пробормотал Стругацкий, подводя под кубик ладонь.
— Секунду! — сказал капитан военно. Стругацкий замер. — Аркадий Натанович, ещё раз. Он очень, очень тяжёлый. И нельзя предвидеть, когда он решит набрать вес в руке. Набирает вес он не мгновенно, плавно, но быстро, за секунду-две. Запомните: полная трёхлитровая банка. Можно уронить от неожиданности. Я первый раз подумал, что он раскалился и обжёг меня. Мозг объяснил сам себе как бы, что это ожог. Очень странное чувство.
— А уроню? — спросил Стругацкий.
— Грохоту будет. И останется лежать.
Стругацкий сжал кулак и громко выматерился, когда кубик мощно и остро давнул его руку вниз, как ужалил. Но справился, примерился, опёр локоть на колено, раскрыл ладонь.
— Здорово, правда? — спросил капитан. — Как вам?
— Охренеть, — сказал Стругацкий. — Круглая тайна. То есть квадратная.
Тут он каким-то образом почувствовал, что капитан его прекрасно понял, и секундой позже капитан сказал:
— Ну, денег при... при нём не было. И буквами огненными на стене он не писал.
— А он один такой?
Капитан вздохнул, потёр лицо ладонями и сказал:
— Как же мне хочется вам всё рассказать, сил никаких нет.
— Как мне его вам отдать? — спросил Стругацкий. Действительно, как будто жжёт ведь ладонь. Или это кажется, потому что капитан так сказал.
— Да очень просто. — Капитан потянулся через стол, забрал пальцами кубик и спрятал его обратно в кобуру. Следом сунул пистолет.
— Охренеть, — повторил Стругацкий.
— А хотите коньяку, Аркадий Натанович?
Стругацкий залпом допил боржом и стал изучать свою ладонь, соприкасавшуюся с удивительным кубиком.
— Безопасно абсолютно, Аркадий Натанович, — повторил капитан. — Во всяком случае сейчас. Пока безопасно. То есть не было никаких случаев вреда. Если, конечно, на ногу не уронить. Когда он весит.
— А лично вы сами как думаете, что это за штука такая у вас, капитан? — спросил Стругацкий.
— Я лично думаю, что это что-то вроде вашей «чёрной брызги», только квадратной.
— Хэ! — сказал Стругацкий.
— Вы же спросили, что я лично.
— А почему вы его никому не показываете? Это вообще правда? Никому?
— Никому из тех, кому я подчиняюсь. У меня есть обоснованные сомнения в разумности этого.
— Какие?
Капитан пожал погонами.
— А учёным?
Тут капитан очень выразительно скривился.
— А я, значит, как автор похожей штуки, оказался достоин, аг-га... Староват я для таких экспериментов, капитан, — сказал Стругацкий. И тут же спросил: — А скажите, а что вы имеете в виду, говоря «пока безопасно» и про случаи вреда?
— Случаев вреда не было. Я имею в виду что у меня, чрезвычайно высокопоставленного работника строго секретной межведомственной службы КГБ и Армии под патронажем лично генерального секретаря ЦК Партии Советского Союза действительно есть серьёзные основания, — тут капитан перенабрал воздуха, — просить вас с братом создать «Меморандум Стругацких», основываясь на модели вашей Зоны Посещения из «Пикника». В реалиях СССР. Современного СССР. Все мыслимые аспекты соприкосновения такой Зоны с государственными, военными, научными и общественными организациями, и с простым населением. Вот такая вот петрушка требуется. И позарез. И срочно. С «комариными плешами», «жгучим пухом», с «ведьминым студнем» ...
— Особенно с «ведьминым студнем», — сказал Стругацкий утрированно понимающе.
— Лично меня больше интересуют живые мертвецы, — возразил капитан.
Стругацкий крякнул.
— Капитан... Кирилл. Отчасти вы правы, я, конечно, да... то есть, вы меня впечатлили. (Слово «отчасти» Стругацкий произносил с ударением на «о».) Это у вас поразительный просто фокус!
— Это не фокус.
Зазвонил телефон.
— Да что ж такое сегодня! Видимо, вас, опять ваш врач, — сказал капитан с удивлением, досадой и озабоченностью одновременно.
— А почему вы уверены? — с одной лишь досадой спросил Стругацкий.
— А по этому телефону сюда никто никогда не звонит. Он вообще не должен звонить.
— Всё это очень странно, товарищ капитан! — заявил Стругацкий, вскочил, решительно проследовал длинными юными шагами к хозяйскому столу, выкопал в книгах телефон, снял трубку и рыкнул:
— Слушаю! Да! Дайте его сюда, а ну-ка! Юра! Слушай! Так! Это я. Садись в машину и езжай на работу. Меня отвезут. Всё нор-маль-но, я тебе говорю. Я тебе повторяю: а-ди-дас! Именно адидас, так! Больше не звони, тут коньяк разливают уже. До вечера, позвоню сразу же тебе. Девкам позвони, передай, что всё адидас. Отбой в танковых войсках! Over!
Он вернулся к столику, уселся поудобней и спросил раздражённо:
— Что у вас там за коньяк?
— «Адидас» — это условное слово? — спросил капитан весело.
— Именно. Всё, мол, окей. Дело не шьют, иголки в уголки глаз не вгоняют.
— А в какую бы вы фразу «адидас» ввернули незаметно от меня?
— Так, дорогой вы мой, если всё нормально, зачем незаметно-то?
Капитан засмеялся.
— Но если бы было ненормально, что надо куда надо тоже ввернул бы, будьте благонадёжны, — продолжал Стругацкий, ухмыляясь в усы весьма самодовольно. — Уж поверьте старому опытному литератору.
— А какое слово тогда было бы?
— Так я вам и сказал.
Коньяк оказался внутри Луны: верхняя половина глобуса откидывалась. Стругацкий аж усы разгладил, оценив. Коньяк оказался ординарный, три звёздочки, никаких чудес. Рюмок не оказалось, капитан показал на бокалы, Стругацкий кивнул. Остановил он капитана, когда коньяка в бокале оказалось на два пальца и попросил «тархунчику, разбавить». Капитан сходил к холодильнику, принёс, натурально, бутылку «тархуна» и шоколадку «Алёнка». «Тархун» был вскрыт им также без применения подручных средств или поверхностей. «Вот это и впрямь здорово у вас получается, — сказал Стругацкий, старый капитан запаса. — У нас один майор глазом умел пиво открывать, тоже было дельно. Очень его уважали». — «Глазом сейчас многие наловчились». Стругацкий сам себе разбавил коньяк, отломил дольку от шоколадки. Чокнулись, и как-то без тоста выпили. В нервы ушло. Стругацкий достал высушенные (дома, на батарее) «столичные», предложил капитану, потом спохватился и спросил разрешения закурить. Капитан закурить разрешил, от сигареты отказался, он никогда не курил и начинать не видел причин. Возникла небольшая проблема с пепельницей, капитан разрешил и её, ловко свернув из обрывка подвернувшейся «Вечёрки» фунтик и намочив ему в «тархуне» ножку. Стругацкий спросил, артиллерист капитан или ракетчик (сам он склонялся ко второму). Капитан неожиданно ответил, что на петлицы можно не обращать, это камуфляж, а вообще-то он сапёр-пограничник, прямо с земли, разминирование, постановка, всякое. «Воевали?» — спросил Стругацкий. «На войне — нет, — ответил капитан, — но дважды ошибался». Стругацкий крякнул, зачиркал спичкой. Пока он курил, молчали.
— Чуть уши не опухли, — сказал Стругацкий, туша окурок в мокром. — Никак не бросить, хоть ты сдохни. Можно мне ещё раз посмотреть на этот кубик?
— Да пожалуйста.
Стругацкий понянчил кубик, дивясь и приноравливаясь, поучился его подвешивать в воздухе, посмотрел сквозь кубик на свет, решил его не нюхать, поскрёб его ногтем, вернул капитану. Капитан закрутил кубик в воздухе волчком, налил ещё коньяка, на три пальца, а кубик поймал и спрятал в кобуру, а кобуру — в портфель окончательно.
— Раньше я его в планшетке таскал, — поведал он, — но было неудобно. Заказал вот кобуру. А в командировках — в портфель.
— Это осмий? — спросил Стругацкий и сам ответил: — Да какой там...
— Это вообще не металл. Он продувается насквозь.
— Серьёзно? Вот же, чертяка какой... — сказал Стругацкий, разбавляя. Пригубил. — Не расскажете, откуда он у вас?
Капитан поёрзал на стуле. Чертыхнулся.
— Да не имею я права... — сказал с досадой. Он рассказал бы Стругацкому всё, что знал, и откуда кубик, и почему он у него, капитана, и даже как они лупили с покойным шефом этот кубик кувалдой и что потом было — рассказал бы. И про лунные фотографии. И про спятившие «Москиты». Но с особенным желанием он рассказал бы брату Стругацкому про сусликов и про ефрейтора Хвостова.
Но.
— Угу… Ага… — сказал Стругацкий понимающе. — Интересно, — вдруг сказал он, — я подумал, а если его, чёрный кубик этот, подвесить над табуреткой крутящейся, знаете, как у пианистов, круглой, и начать поднимать сиденье, начнёт он... весить? И в какой момент... А в воде он тонет? — спросил он.
— Когда весит — тонет. Но воду не вытесняет. А когда невесомый... Тоже тонет, но по-другому.
Стругацкий покачал головой. Фыркнул. Подумал.
— Архимеду бы его, гада, подсунуть… — проговорил он мечтательно. — И вся наука к чертям свинячьим, а!
— А потом Ньютону. Вас бы ко мне в штат, Аркадий Натанович, — сказал капитан с приличной долей льствивости.
— Хых! — сказал Стругацкий. — Ладно. Вот ещё спрошу вас... Могу ли я рассудить так. Что в настоящее время где-то в СССР существует... э... подобное нашей Зоне место?
— Нет. То есть не существует. Прямо сейчас — нет.
Слово «пока» он всё-таки не произнёс, вывернулся на интонации. Оставил за кадром, висеть в воздухе, как кубик. И — разлил по третьей, и они выпили. На Стругацкого неотвратимо наступала сонливость. Не болезненная, не от выпитого, а здоровая, хорошая сонливость, славная, сытая. Он давно отвык, даже и забыл про неё, замечательную, возникающую от насыщенного общения с серьёзным человеком. Информация имеет и вес, и калории, и поднимать её очень тяжело, и переваривать очень затратно, и организм совеет, пресыщенный и довольный. А сегодняшняя, высококачественная и поразительная информация весит с коэффициентом... как этот кубик. Стругацкий зевнул, прикрывшись ладонью. Было так тихо тут, так хорошо. И стул удобный, и ничего не ноет, не болит. Почему ничего не болит?
— Инопланетяне, стало быть, существуют, Кирилл? — спросил он уже почти через силу. Прямо, значит, в лоб.
— Со всей ответственностью заявляю, что у меня нет достоверной информации об инопланетянах. У меня нет обломков летающих тарелок, трупов гуманоидов и киносъёмок марсианских треножников. То, что я вам показал, есть объект абсолютно неизвестного происхождения.
— Так. Объект. А какие-то влияния от него, ну, скажем, типа телепатического…
— Я не имею права ответить, — сразу же перебил его капитан. И тоже зевнул.
— Так, — сказал Стругацкий, ответный зевок давя с некоторой яростью. Всё-таки не дома. — А явления, — не объекты, значит, вроде вашего кубика, а — явления — имели всё-таки место где-то быть?
— Это государственная тайна, Аркадий Натанович. Серьёзно. Это только под расстрельную подписку. Но вы спрашивайте.
— Что ж, как Чернобыль, не дай бог?
— Не дай бог, — ответил капитан Кирилл.
— Это населённый район?
— Да, к сожалению.
— А эвакуировать его к чертям свинячьим начисто?
— Это невозможно. И это дико дорого. И это никак нельзя обосновать. Никому. Пока не рванёт. Или не лопнет. Я не знаю, что.
— А если этот кубик, значит, э?.. представить? — Стругацкий показал большим пальцем вверх.
— Будет ещё хуже. — Капитан опустил большой палец вниз. — И так, знаете ли... тяжело. Кому его предъявлять-то, змеиное молоко?! — сказал он истово. — Ну вы сами представьте! Министр обороны — и этот кубик...
— Отставить морочить мне голову... — сказал Стругацкий, покивав.
— Ещё хуже, Аркадий Натанович. Болтовня! И так уже чуть ли не качучу вашу пляшем, чтобы не утекло.
— Так. Понимаю... Понимаете, Кирилл, — сказал Стругацкий, доливая очередные два пальца коньяку тремя пальцами «тархуна». (В бутылке осталось на посошок, пожалуй.) — Задачку мне вы задали ого-го, в жизни таких, сами понимаете, у меня не было. Хотя... — Он что-то вспомнил, махнул рукой. — Ладно. Нас, конечно, и так особо одарённые читатели с Борисом Натановичем за пришельцев принимают. Но, похоже, к вам это не относится. — Тут капитан шумно вздохнул, возведя очи горе. — Полноте вам, полноте! — сказал Стругацкий сварливо. — Будем серьёзными, товарищ капитан Кирилл... Задачка интересная! Врать не буду, чувствую я себя сейчас прямо Горбовским, вставшим с одра. Это наш с Борькой, с Борисом Натановичем, герой такой. А вот наш Бромберг с его мероман... меморандумом... Наш-то Бромберг ведь помер от натуги, написавши этот ме-мо-рандум! Соображаете? Вот этого бы не хотелось мне. И с государством, опять же, связываться... Старенькие мы, дорогой вы мой Кирилл.
Капитан сглотнул с кончика языка «пр-роклятые годы» и сказал:
— Аркадий Натанович, я профессионально знаю и нашу фантастику, и мировую. Я знаю, кто такой Горбовский, и почему он встал с одра. Не надо объяснять про ваших героев. Изучение фантастики входит в мои служебные обязанности. Но...
— Так-так-так. Стоп! Вот за это надо выпить. За изучение фантастики в рамках служебных обязанностей, — сказал Стругацкий, развеселившись, как спичка вспыхнула. Они чокнулись и выпили. И на посошок ещё хватит. Полбанки на двоих держу нынче как старший лейтенант, мелькнуло в голове. Вообще ни в одном глазу. — О чём бишь я? Так. Ладно, государственная тайна, расстрел, это всё зола. Но вы хоть вообразите, с Борисом-то быть как! Тут нужна конкретика, понимаете?..
Вот тут капитан что-то хотел сказать, но остановил себя, и Стругацкий не заметил момента.
— ...Это же вы только представьте: вот так сесть, поехать в Ленинград и там убедить Борьку, что это я не свихнулся от пьянства на старости лет... Это, товарищ капитан, я вам доложу, похуже министра обороны — Борька... Ему кубик ваш показывать надо!.. Да! Отдельная это проблема — Борис Натанович. Имейте в виду — в Москву его притащить очень сложно. Придётся врать, а я не люблю ему врать.
— Ленинград не проблема, Аркадий Натанович. В Ленинграде найдётся такая же вот комната. Только без... спиралей на стене, да глобуса там нет. Коньяк будет. Врать не придётся. Кубик покажу.
— А! Это дело другое... Тут-то его снова инфаркт и хватит, — заметил Стругацкий задумчиво, наблюдая за пополняющимся бокалом. — Он же не я, он же учёный, он же вцепится в ваш чёрный кубик... Как вы его называете?
— «Чёрный кубик».
— Аг-га... Да он просто его вам не отдаст обратно!.. — Они выпили. — И, главное, Кирилл, это ведь дело не дня, не месяца, — такое нам сотворить. Такой вот, как вы выразились, «Меморандум». Мы уже вялые, мы своё-то еле тянем. Я, во всяком случае.
— Если вы согласитесь, я хочу очень ясно это выразить, это официальная работа, и сумму определите вы. Я очень платёжеспособен. Я, мать его перемать, до сих пор привыкнуть не могу, насколько я платёжеспособен, — добавил он, глядя внутрь себя.
Впечатлившись, Стругацкий, тем не менее, отмахнулся.
— Погодите. Послушайте же. Вам вот что понять надо, Кирилл. Да! Вы вот меня поразили, даже увлекли. Но вот я сейчас домой пойду, лягу на свой диван... Уже завтра мне всё это покажется…
— Розыгрышем.
— Да не розыгрышем, конечно, не бывает таких розыгрышей, с натуральным генсеком в массовке... К чертям собачьим вы же мне всю мировую науку в голове перевернули своим кубиком... Воду он, видите ли, не вытесняет… Нет, не розыгрышем... но чем-то не очень серьёзным. Лично для меня! — добавил он поспешно. — Лично для меня... Чтобы мне всерьёз в это впрячься, так. Это же дело по гроб жизни. Старость херовая штука, Кирилл. — Стругацкий горестно покивал. — Не хочу я вам, действительно, трепачом показаться, хоть мы с вами и пять минут знакомы... Могут погибнуть люди? — спросил он.
И, задав этот вопрос, впервые на лице капитана Стругацкий увидел гримасу. Лицо у капитана вообще мало выражало эмоций, эмоции проскальзывали в интонациях, в действиях, как с этим кубиком, как он с ним играл, как о нём говорил, а лицо оставалось твёрдым, будто маска. Сейчас он словно удар пропустил, и дрогнуло лицо, что-то показало, выдало что-то запрещённое, что-то более настоящее, чем даже этот его фантастический кубик. Впрочем, капитан быстро справился. Он сам был из настоящих, и на своём месте.
— Я не знаю, Аркадий Натанович. Либо погибнут, либо не погибнут. Орёл-решка. Как в жизни.
— Там что же, прямо город?
— Да. Поблизости.
— И прямо в городе такие вот кубики?..
— Никак нет. Но один такой кубик берёт за... В общем, достаёт. Достаёт до города.
— Массаракш, — сказал Стругацкий сам для себя неожиданно, не рисуясь. — Но чем же вам поможет подобный наш... «Меморандум»?
— Польза инструкций, — ответил капитан.
— А! — сказал Стругацкий. — Чтобы, когда если что, никто не выдумывал, а сразу.
— Так точно. На основании вашей модели причина легендируется, составляются инструкции, закладываются в конверты, конверты — в сейфы...
— А! — повторил Стругацкий. И воцарилось молчание. Даже так: воцарилось и длилось минут пять очень насыщенное молчание. Его нарушил всё-таки капитан.
— Ещё выпьете? У меня есть.
— Нет, — сказал Стругацкий и прокашлялся. Он уже работал, он примерно представил уже, с чего там начать, да и припомнилось кое-что из обсуждений «Пикника» с Бобом, даже в черновик не попавшее, сигареты ещё у нас кончились, шли по обочине к ларьку станционному и придумывали наперебой... Ему потребовалось усилие, чтобы вернуться в кабинет капитана Кирилла, и ещё дополнительно помотать головой пришлось, отгоняя талант. — Мы, в общем, с Борисом в двадцатых числах так и так должны встречаться... В Репино.
— Вот как! — сказал капитан.
— По своей работе, — объяснил Стругацкий и попыкал губами. Продолжения не последовало. — Ну что ж. А который сейчас может быть час?
— Половина четвёртого.
— Ох ты тох ты, — сказал Стругацкий. Капитан развёл руками. Стругацкий вдруг осознал, что давно понял, что у капитана нет на руках часов. Определяет время с большой точностью без часов. Где я это читал? Или я это опять писал?.. Может, он ещё и бессмертен заодно?