- -
- 100%
- +
Сергей ЖАРКОВСКИЙ
ZONA
научно-фантастический сериал
— I have had the honour of dining with him twice. He spoke to me on both occasions.
«Master and Commander»
— Я клянусь, что все убытки, которые принесло вам мое пребывание здесь, будут возмещены. Частично я возмещаю их немедленно — я готов вручить вам ассигнации государственного банка общей суммой на миллион крон. Остальное ваше государство получит золотом, чистым золотом. Что вам ещё нужно?
«Дело об убийстве»
Гай раскрыл учебник наугад, нашёл в конце главы контрольные вопросы и спросил: «В чём заключается нравственное благородство экспансии нашего государства на север?» Мак ответил своими словами, но очень близко к тексту, и добавил, что, на его взгляд, нравственное благородство здесь ни при чём, всё дело, как он понимает, в агрессивности режимов Хонти и Пандеи, и вообще это место учебника находится в противоречии с основным тезисом первой главы о суверенности каждого народа, достигшего представлений о государственности. Гай почесал обеими руками затылок, лизнув палец, перекинул несколько страниц и спросил: «Каков средний урожай злаков в северо-западных районах?»
«Обитаемый остров»
— Madness? Have you looked at this scan carefully, Doctor? At his face? It’s love, in point of fact. Something a good deal more dangerous.
«Serenity»
...но тут опомнился сработал датчик, и сквозь подволок, похоже как холодный обрат в перегретый отсек, засочился аварийный свет — и приговорил меня впервые увидеть его, обрамлённого люком; телом ещё по ту сторону переборки во тьме предшлюза, но босая белая ступня на комингсе, но костяной локоть на пластине наколенника, но живое блестящее лицо впереди остального — здесь, здесь уже, в последнем отсеке реакторной анфилады, в полосатом тенями аварийном сочении, этом сизом сочиве, лицо цедящееся, целящееся чёрными дырами под ослепительным лбом — в меня, морочащее, маракующее, маркирующее — меня; подчёркивающее меня и вычитающее. И я понял, что надежды нет, и я почувствовал, что всё ещё надеюсь, и я сказал ему:
— Здравствуй, машина. Тебя послал бог?
«Фактор человеческий»
В АДУ НАМ НЕ РАДЫ
фантастический роман
Любезный друг! Вы молоды и имеете пылкий характер. Послушайте человека, узнавшего на опыте, что значит пренебрегать вещами, коих мы не в состоянии понять и которые, слава Богу, отделены от нас тёмной, непроницаемой завесой. Горе тому, кто покусится её поднять! Ужас, отчаянье, сумасшествие будут наградою его любопытства.
«Упырь»
— Seeking for carrion? No carrion here, you damn mugs! Go home for carrion. Plenty much there.
«Salto-mortale»
— Ну, ребята, — сказал Рэдрик восхищённым голосом, — теперь у нас пойдет гулянка на славу!
«Пикник на обочине»
ПРОЛОГ
Трость, взятая для солидности и в самый последний момент, пригодилась чрезвычайно. Как выразился бы племянник — «в полный рост». Капут совершенный был бы Стругацкому Аркадию Натановичу кабы не трость, и хлопотать было бы много нечего, "руки его костенеют, а сам еле держится". Капут, капут натуральный, не о чем и говорить.
С Олимпа спущенное повесткой-приглашением мероприятие, которому он был подвергнут, обещавшее тяготы лишь моральные, в крайнем случае этические, неожиданно было полностью затменено самым страшным на планете плюходейством - физкультурой.
Началось-то всё для данных обстоятельств хорошо. Подъехали на Юре Чернякове к половине одиннадцатого, с походом, то есть загодя. Оставивши «жигуль» в Лучниковом переулке, под ручку с Юрой минут за десять добрели до означенной в «приглашении» проходной — по морозцу да по выскобленным перед ноябрьскими тротуарам Старой площади вышло чуть ли не в охотку, считай, прогулялись. Но дальше-то с Юрой пришлось расстаться!1 И — десяти минут не прошло, как, после преодоления всех этих шлагбаумов, кордонов этих с быстрыми, но угрюмыми очередями чиновного люду, с подозревающей всех и каждого милиции у трёх турникетов подряд, после заляпанной невыводимыми опасными ледяными кляксами парадной лестницы, в холл бывшего "Боярского двора" Стругацкий попал уже основательно запыхавшимся, и за рукоять трости взялся по-боевому.
И не прогадал. Тут-то всё и началось.
Не дав ему ни воздуху набрать, ни осмотреться, ни опомниться, ни раздеться хотя бы у гардероба, его опознали, схватили и завернули за какую-то колонну, скрывавшую толстую стеклянную дверь с приделанным к ней прапорщиком, в эту дверь просунули и приказали вперёд арш-арш, и пропал старик Стругацкий за той дверью начисто, канул, сгинул, евапорировал. Ввергли его в мрачно медицински освещённые катакомбы, погнали по траншеям рекреаций и переходов, ввинтили в вавилоны лестничных пролётов, — никаких лифтов, никаких фантастических эскалаторов, никакой надежды. Не менее четырёх коридоров, не менее шести этажей вверх-вниз, и один коридор очень длинный, а одна лестница очень крутая... Помогай бог, что хоть приставили сопровождающего. Или ведущего. Или конвоира. Или Вергилия, старшего лейтенанта, представившегося невнятно, неслышно за страшным скрипом портупеи (почему-то вызвавшим у Аркадия Натановича ассоциациика кие-то мебельные), — но хотя бы уж дорогу искать самому не пришлось, мыкаться неизведанным, как элементарный Семён Фарада.
Сначала, впрочем, он запоминал дорогу. (Чтобы, значит, при тактическом отступлении не вонзиться в тупик с очередным крашеным бронзой бородатым бюстом, от которого в бою не будет никакого толку, а может быть будет что и похуже…) Он старался, считал повороты, соображал, сработает ли тут правило правой руки... Но однажды, вытирая лоб платком, сосредоточился на этом, потерял ориентацию и словно компас выронил. И — плюнул. Так было даже лучше. Теперь даже под пыткой не выдать было врагам планов расположения постов охраны и стратегической расстановки бюстов Ленина в здании Центрального Комитета Коммунистической Партии Союза Советских Республик. И дальше он восходил вслепую, на слух: «Сюда, в эту дверь, товарищ Стругацкий. Приготовьте документы». Или: «Вверх по этой лестнице, пожалуйста». Или даже «Прямо и налево. Приготовьте документы».
На очередной лестнице, ведшей их не вверх почему-то, а вовсе вниз, Вергилий вдруг предложил товарищу Стругацкому помощь, а конкретно — скинуть ему, Вергилию, на руки товарища Стругацкого куртку и шапку — и он, Вергилий, с удовольствием их донесёт. (Как будто не он же, Вергилий, и не дал товарищу Стругацкому разоблачиться перед партией в холле, в гардеробе!) «Так, а что, ещё далеко, что ли?» — спросил товарищ Стругацкий, задними ногами тормозя и всем корпусом оборачиваясь. «Ну... ещё сколько-то…» — ответил Вергилий и, поднеся к глазам запястье, осмотрел свои наручные часы так выразительно, с таким человеческим выражением на физиономии, что сразу перестал казаться магическим латинянином. Они опаздывали, как обычные советские люди на производство.
От помощи товарищ Стругацкий отказался, не вполне самому себе отдавая отчёт — почему, и тут же пожалел об этом, и жалел потом всякий раз, после очередной проверки документов переводя дух, навалившись на спасительную трость и ощущая себя марсианским триподом из последней главы.
Сентябрь-октябрь он чувствовал себя очень сносно, и давление не шалило, и лифты в доме ни разу не ломались, и рука сломанная зажила, но, конечно, после сегодняшнего приключения нагулянному здоровью пришёл капут, капут, совершенный. Амба. Надо было послушаться Крысу2 и на высочайшее «приглашение» с прибором положить. Вот положить и всё тут. Пусть Олимп идёт к нему сам, если уж Олимпу засвербело... Заболел, мол, старый писатель-фантаст, отстаньте! Нет. Восстал из кресел. Попёрся. Д-добрый гражданин... Ну, ладно.
Приключение однако ж есть приключение. На Старой площади, 8 Стругацкий был впервые, и какие-то общие впечатления сквозь даже по экспоненте растущие нездоровье и раздражение просачивались, оседая на памяти чёткими эмоциональными картинками, запоминаясь, что называется, до востребования. (Как всегда.) Было вокруг безлюдно, бело-жёлто или ярко-серо, и везде ватно-тихо, как в детском саду на Новый год перед приходом детишек. Чёрт знает, никто, конечно, не ожидал, что по этим коридорам будут бесперечь шастать (в окружении самых высокообразованных в стране холуёв и самых смачных в Москве секретуток) портреты с газетных передовиц и стендов ленинских комнат, величественно соударяясь животами и мелодично звеня регалиями, но почти тотальная пустынность огромного административного здания в разгар рабочего дня посредине бешеной столицы наводила изумление поистине ноздрёвской мощности. И да, тихо было, как в Мавзолее. Тихо-торжественно. Бархатно-краснознамённо. Церковно-гробово. Если перед зданием и в холле кое-какой народ да, ворковал, наличествуя, а перед гардеробом даже и шумел прилично, толпясь, то сразу же за той, самой первой дверью всё как выключилось разом, как вымерло, и словно бы даже гимн заныл виолончелью на пределе слуха, обозначая властвующее здесь нерушимое правило омерты… Или это меня просто в такие места завели, где и дóлжно быть — никому? Где лишь угрюмые внимательные военные тени расставлены в неожиданных местах, готовые в любой момент отдать честь или в упор выстрелить? Но зачем, зачем меня дёрнули? Я-то тут при чём? Нашли, мать-перемать, Солженицына... Азимова, мать-перемать, одесского диссидента... О-хо-хонюшки. Ну, ладно. Вступая в пятый круг, и так далее, в общем. Оставь надежду, соль и спички.
…Или они тут исключительно по подземным ходам и по тайным застенным коридорам перемещаются меж статуй и кабинетов? Или (может быть) всё ещё тоньше: так задумано изначально? выполняется исконный план? учинена мефистофельского коварства военная хитрость, образующая дикокаменную сущность архитектурного комплекса ЦК? Ведь любому известно, что мировая революция планируется за городом, на природе, в шалашах, избушках, в крайнем случае на дачах, охраняемых умными немыми овчарками. А вся эта старинная сводчатая паркетная сумрачная (в нутряной сути своей сумрачная, освещения-то вдоволь, как в хирургии) цитадель предназначена исключительно и только для отвода глаз вероятного противника, и населяют её лишь специальные смертники курьеры, ведьмы секретарши, берсеркеры десантники, да различные боевые часовые механизмы.
Каковых механизмов, действительно, было не меньше, чем бюстов. На каждом этаже по десятку штук, — от трогательных ходиков с цепями до полу в стенной нише до массивных электронных панелей, с высоты полутора баскетболистов цифрами огненными зияющих… как на Бобкином заграничном калькуляторе, всякий раз вызывавшем непроизвольный позыв прикурить от дисплея.
— Да когда ж это кончится? — вопросил Стругацкий, остановившись бездыханно без всякого уже повода и вытирая влажный лоб под влажной шапкой влажным платком. Сил не было никаких.
— Ещё немного, товарищ Стругацкий, — сказал старлей с прорвавшейся просительной ноткой. Старлею хотелось сопровождаемого товарища пришпорить, но это было невозможно: товарищ не волынил, исправно шагал, кряхтел, не жаловался, — трудился честно. И прибыл же к означенному в повестке первому подъезду товарищ с запасом, без пятнадцати одиннадцать, для другого маршрута этого бы хватило. Нет, не придраться к нему. Жалко было его. Но всё же они опаздывали, и опоздание было неизбежным, и к сопровождающему могли быть применены санкции. Загадочно, конечно, почему товарища Стругацкого решили пустить от первого подъезда, а не от четырнадцатого, с переулка, где идти было — один коридор, одна лестница. Но начальству видней, или кто-то перепутал, что чаще всего одно и то же. В любом случае, недовольство будет изыскано и выражено, а недовольство всегда имеет продолжение, и сопровождающий был раздражён.
Что опаздывает, понимал и Стругацкий. Придётся оправдываться, а оправдания лишь отягощают. И, главное, противно же!.. Бесчисленные циферблаты лезли в глаза, стрелки с цифрами на решительно всех, как сговорившись, скакали далеко уже за одиннадцатью, и ни стреляющие по-македонски колени, ни паровозная одышка, ни сгущающийся на очках туман не могли уже исказить видение шеренги аггелов-рядовых с разводящим-Хароном на огневой, — рядовые томятся, Харон добивает папироску до картонки, и винтовочки выстыли уж в пирамиде на адском расстрельном ветру, а приговорённый, разгильдяй, растяпа, несерьёзный человек, опаздывает, и вот уж опоздал, вышло время, ушли все поезда, выдохся спирт… и, когда он всё-таки достигает означенного в приговоре места, — там никого из уполномоченных нет, ров под щербатой стеной Дита засыпан, рабочие в телогреечках цедят бетон из тачек поверх ещё шевелящейся породы, столик с делами унесён, окурки расстрельной команды заветрились... и некто с копытцами, нижних гражданских чинов, подъехав лихо на остове козла, равнодушной скороговоркой зачитывает резолюцию на акте исполнения: вам, Стругацкий А Эн, беспартийный, сочувствующий, мужской, да, не привлекался, состоял, любил, ненавидел, жил, приговорено отныне опаздывать всюду вечно, никогда никуда не успевать, и вот вам бог, а вот порог, аминь, рысью арш-арш!..
Тут вдруг выяснилось, что он всё ещё стоит на месте, превратившемся уже в знакомое место, всё ещё вытирается, всё ещё дышит. Старлей скрипел со всех сторон, с реверберацией. Но пока молчал.
Насколько можно было судить после передыху, место находилось в совершенно другом здании — в административном уроде современной постройки, без никаких приятных сводов, уютных ниш и стен, выдерживающих тараны псов-рыцарей и ядра французов. Момента перехода из дореволюционных палат Стругацкий не запомнил, никаких кордонов с проверкой документов, никаких обычных галерей или волшебных порталов не припоминал, но — отдышался он, глянул вокруг, и сама архитектура возопила.
— Чёрт знает, что, так, — сказал Стругацкий, складывая и пряча платок, бывший хоть выжимай. — Давайте, товарищ старший лейтенант, ведите уж дальше! Надо же было предупредить, что так далеко, пораньше б явился… Да идите вы впереди, я не убегу никуда.
Старлей, ни слова не сказав, обогнул Стругацкого и рванул, и Стругацкий пошагал следом, крепко держась и за трость, и за перила. Сросшаяся рука немела, но с коленями в сравнение, конечно, не шла. Лестничная клетка была глухой, безоконной, освещалась настенными светильниками, ковровая дорожка под железным нечищеным прутком была как бы не третьего строка службы и пыльноватой вдобавок.
Долго ли коротко ли — поднялись на самый последний этаж, на площадку с вертикальной железной лестницей на чердак. С чердачного люка свисал чудовищный, похожий на медвежий капкан, висячий замок. Простенькие круглые часы над двустворчатой туманного стекла дверью показывали одиннадцать двадцать. Бухало в ушах, но старлей угадал прямо между ударами:
— Пришли, товарищ Стругацкий!
Вот и всё, почему-то подумал товарищ Стругацкий.
— Приготовьте документы, — сказал старлей. — Чуток опоздали. Прошу!
И распахнул дверь.
Стругацкий подчинился и попал в некий тесноватый и низковатый закуток. Стены закутка украшала пожароопасная лакированная рейка, модная у нас там, где победней. На потолке больше гудел чем светил двухсветный ребристый трубчатый прибор. Кроме двери на лестницу здесь было ещё две.
Та, что вела прямо по ходу, была обита всклень со стенами той же лакированной рейкой, и лишь тёмный зрачок глазка в небрежном квадратном пропиле на уровне усов Стругацкого выдавал её.
Дверь налево была намного интересней. Декорированная самоклеющимся шпоном с пузырями массивная стальная плита, а рядом с ней, на стене справа, в аккуратном ящичке плоский телефонный кнопочный аппаратик, а прямо над ней — дивно небольшая красивая телекамера с козырьком. Направленная прямо в душу всяк сюда вошедшего. Очень бы пошёл этой камере красный зрачок.
Никакой таблички.
И ни одного стула. Или хоть снарядного ящика. Один сплошной паркетный пыльный пол.
Старлей, заслонивши клавиатуру собственным телом, звонко щёлкал кнопками. Вводя секретный код. (И задвигались царственно в недрах железобетонных бункеров умащенные солидолом цилиндры, и, пыхнув солидно жёлтым пахучим паром, загудела драконьим ульем главная электронная машина, и на самых главных атомных часах начался обратный отсчёт.) А где паспорт-то мой опять, куда я его сунул, вдруг подумал Стругацкий. Как же неудобно без сумочки для документов! Юра прав, «ничего в руках, кроме трости», но паспорт-то куда я сунул?
Так. Спокойно. Паспорт, в нём повестка в форме «приглашения», членский билет, в портмонете3 пятьдесят рублей в шести бумажках, и «двушек»4 девять штук на всякий крайний случай, и валидола полжестянки, и нитроглицерин в трубочке. Сигареты, спички. Начнём обыск. Ксивы в боковом кармане куртки (чтоб выхватить по требованию моментально). Раз-два. Тут, вот они. Портмонет у души, за пазухой, с ним вместе и медицина. Три-четыре. Там, нащупаны. Полный полевой набор. Сигареты уже хрен знает, где, и плевать на них пока…
Пока Стругацкий возился, шмоная самое себя, задними мыслями думалось, что по логике пространственного ощущения эта закодированная стальная дверь ведёт-то наружу! Она же в наружной стене явно, тут же явно торец здания, с лестницы же очевидно было. (Или не очевидно?) Часы, значит, достучат, дверь откроется, телекамера кому-то покажет меня, где-то сверят изображение с фотографией в деле, несколько рук подпишут торжественный акт опознания — и вежливый старлей, скрипнув напоследок особенно громко, подпихнёт в спину... Пять-шесть этажей свободного падения до котельной с уютно гудящей топкой пронесутся незаметно. И пожалуйте бриться. Где упадёт эта стрела, там и похороните бедного Робин Гуда. Чёрт знает, что такое! Вот и спички, и расчёска тоже вот.
Старлей, скрипнув совершенно как поезд тормозит, поворотился «кругом», к Стругацкому передом. Лицо и у него было покрыто испариной. Стругацкий насупился. Он был готов ко всему. Ни на жизнь, а насмерть.
— Видимо, придётся обождать, товарищ Стругацкий, — доложил старлей озадаченно. — Что-то не отвечают. А должны ожидать… Будем ждать указаний.
К этому Стругацкий готов не был. Только не торчать здесь, где ничего нет. Трость у меня хорошая, крепкая, четырёхгранная, подумал он, возьму и как врежу сейчас тебе, Сусанин на задании, поперёк хребта. А что, я старенький фантаст, мне можно. Потом камеру расколотить к едрене фене потщательней, а потом на лестницу, пару гранат вниз, в пролёт, — и прорываться. Врёшь, не возьмёшь, вот только очки предварительно протереть нужно. Опять. И действовать. Смело, решительно, по-большевистски. Как же у них тут душно, сил нет. И Юра, он ведь в машине не усидит, он будет бегать взад-вперёд по морозу снизу-вверх по площади, ему же на работу ещё, а к вечеру скандал поднимет наверняка... Международный.
— Долго я ждать не могу, товарищ старший лейтенант, — сказал Стругацкий строго. — Не на чем и присесть тут!
— Придётся, товарищ Стругацкий, — возразил старлей ещё строже. — Вы паспорт приготовьте заранее всё-таки, — напомнил он.
Стругацкий демонстративно-независимо похлопал себя по груди, сдвинул шапку на затылок, навалился на трость, выдвинул нижнюю челюсть дальше усов и прикрыл глаза. К стенам не прислоняться, по помещению не слоняться.
Неужели же всё-таки из-за Брайтона этого вонючего меня сюда дёрнули? А больше-то — что? Дочь, оптимистка, считала, что да, именно из-за Брайтона. Крыса — что из-за чего-то нашего, специального, потягостней, неизвестного и непредставимого. А на дворе-то перестройка, мать-перемать, на дворе новое мы̀шление! Открытость и свобода! А тягают, как маленького. Надо было Боре позвонить, надо. Почему не позвонил, ведь хотел? Чёрт знает, почему. Не позвонил, и всё... Зачем тогда вообще нас выпускали? Больше никогда, ни в жисть, никуда. Если только в Монголию. Надо было наплевать и не идти. Пусть бы сами являлись, коль у них свербит. Давненько меня не вербовали... Почему-то вспомнилась история с рентгеновскими обысками в квартире покойного «шефа» Иван Антоныча5. Сама собой выскочила на поверхность памяти, как поплавок, когда рыба сорвалась. При чём тут это-то, мать-перемать? Не в комитет же вызвали, как Бориса...
Вообще комитетчики любят частные оперативные квартиры. Или отели. Или уж сразу в гости, вдвоём, и от коньячка не отказываются, и сколько нальёшь —столько и выпьют. А сами меня не поили на этих встречах, ни одна сволочь ста грамм не налила... Если б допрос — это бы на Лубянку. Или нет? Зачем сюда, в ЦК?.. Да что я придумываю за них, подумал он вдруг. Да пусть они подавятся. Это же вообще всё моча, кто вызвал, зачем вызвал, почему вызвал, — настоящий-то вопрос, серьёзный, мирового уровня философский вопрос таков: где у них тут сортир?
Больше получаса я не выдержу, это точно. А то и меньше не выдержу... Хоть бы табуретку поставили, суки, хоть бы ящик из-под пива. Пьют же они здесь наверняка, невозможно ведь сидеть в этих стенах и не пить запоем! Не закинуть ли нитроглицеринчику? Или валидолу? Валидол вкусней.
В одиннадцать сорок две где-то — как будто за тридевять подземелий отсюда — залпом грохнули засовы, провернулся цепной барабан, грянули торжественный печальный сигнал фанфары титановых петель, и стальная дверь пришла в движение. Старлей слова не успел вымолвить — разъярившийся в ожидании страстно жаждущий в туалет писатель, перехватив трость подмышку набалдашником перёд себя, в другой руке, как кинжал, по-сицилийски, в ладонь, сжимая горячий паспорт, ринулся вперёд. И дверь распахнулась перед ним настежь, открывая вроде бы тамбур, узкий наподобие корабельного, и там, в тамбуре, в сумраке мелькнул масляный блик на лысине ленинским аллюром несущегося навстречу человека, и Стругацкий, не в силах затормозить, налетел на этого лысого, толкнул его животом и с размаху встал ему на ногу.
— ********! — воскликнул лысый, но не матом.
Хорошо, что боты надел, а не чоботы английские, с подошвой, подумал Стругацкий. Тогда бы у него перелом плюсны, а мне век воли не видать. Кого же это я, да так удачно?
— Э-э-э... — сказал он, силясь отступить, хотя бы сойти с мягкой отдавленной ноги, и дополнительно топча её. Назад ходу не было: мощно подпирал старлей, сопя, скрипя и лязгая, как танк, не давая табанить.
— Товарищ Стругацкий! — отчаянно крикнул старлей прямо в ухо.
Отдавленный лысый молчал и бился всем телом о живот Стругацкого.
— Э... Я прошу прощения! — сказал Стругацкий, силясь сориентироваться. Перед ним в тамбуре ведь не только этот лысый с отдавленной ногой был, их было двое спереди, этот лысый в очках, на кого он налетел, и за ним какой-то квадратный, через лысину первого с сопением упирающийся Стругацкому в грудь ладонями. Видны оба были контражуром, на фоне освещённого коридора. Тамбур был узкий и длинный. Лысый отчаянно, молча и безуспешно возился. Ладони второго были огромные и каменные.
— Вот это, так сказать, хорошенькое дело! — закричал, наконец, лысый, прекращая сопротивление. — Валера, да убери ты руки свои, выпусти меня назад!
— Слушаюсь, — сказал квадратный близко и жарко. Огромные манипуляторы в пиджачных рукавах отодвинулись, втянувшись. Перед Стругацким образовалось свободное пространство, ногу из-под него выдернули. И сразу стало светлей.
— Ну проходите же, товарищ! — сказал знакомый голос, весьма недовольный.
Стругацкий шагнул из тамбура в предстоящий коридор. Его ждали. Горбачёв, потирая грудь под галстуком, а пострадавшую ногу поджав, смотрел на Стругацкого с удивлённым любопытством, раздражённо, но не зло. Родимое пятно у него на лысине действительно было.
— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, товарищ Горбачёв, — проговорил Стругацкий. — Я прошу прощения. Сослепу налетел. Вот мой паспорт.
И он протянул Горбачёву паспорт.
— Не ему!.. — пискнул басом кто-то ещё. (Да сколько же их тут? А, вот, ещё один, третий. Какой-то подполковник с полуобнажённым пистолетом. Это он пискнул басом. Вообще-то странно, что всего трое. Должно же быть человек двадцать. Или нет?..) Тут Горбачёв засмеялся, опустил ногу, взял паспорт и раскрыл его, поправляя очки.
— Струɦацкий Аркадий Натанович, — прочитал он с выражением. — Аɦа! Так вот это кто ɦенеральных секретарей топчет, ба-ба-ба! — провозгласил он, обильно жестикулируя свободной рукой. — Известный писатель о фантастике Аркадий Струɦацкий! Ну что же. Наслышан, наслышан. Ну, увсё правильно, увсё верно. Увам сюда. Увас там ожидают! Увот и повестка тут же, аɦа. Опаздываете, товарищ Струɣацкий! Это же как в том анекдоте, товарищи! — объявил он, повернувши корпус как-то так, что стало ясно, что он обращается сразу ко всем людям доброй воли, включая колеблющихся и беспартийных. — Не знаю, так сказать, укто едет, но шофёром у него сам Леонид Ильич! Ха-ха-ха! — Смеялся Горбачёв заразительно и с удовольствием. — Ну, что ж! А у нас, товарищи, ɦенеральный секретарь, Председатель Президиума6 паспорта у посетителей проверяет стало быть. А должны это делать увы, подполковник! — вразумляюще проговорил он непосредственно подполковнику и похлопал его по галстуку паспортом. — Ну что ж, ничего, товарищи. Смешно увышло. Даже я как-то повеселел. У нас увсе профессии почётны! Увы согласны со мной, товарищ Струɦацкий? Нате вам свой паспорт. Увы как ɦора! Простите, что задержал, проходите. Отдавили мне ноɦу несильно, не беспокойтесь. А то чуть теракт у нас с вами не вышел! Расскажу сегодня моим, как писатель Струɦацкий мне ногу отдавил, ха-ха-ха, не поверит никто!