- -
- 100%
- +
© Jasama Sue, 2026
ISBN 978-5-0070-1995-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НОВЕНЬКАЯ
Лифт в старшей школе пах хлоркой, дешёвой штукатуркой и чьей-то приторной жвачкой. Эвин зашла последней — потому что не хотела, чтобы за спиной кто-то стоял и смотрел. Она всегда заходила последней. Уже шесть лет.
Лифт дёрнулся и пополз на третий этаж.
Эвин смотрела в потолок, потому что боялась увидеть чужой взгляд на своей спине. Не на лице — на спину смотрели чаще. У неё был горб. Небольшой, но заметный, если присмотреться: левое плечо уходило чуть выше, лопатка выпирала углом, как сломанное крыло. В средней школе одна девочка сказала, что Эвин похожа на вопросительный знак. С тех пор Эвин старалась не задавать вопросов вслух.
«Старшая школа — это другое», — говорила она себе каждое утро последние две недели.
В старшей школе никому нет дела. В старшей школе люди взрослее.
Она читала об этом в книжках. В книжках люди вообще были лучше. В книжках даже трагедия имела смысл: страдание вело к катарсису, а боль окупалась любовью. В реальности боль просто была. Текла фоном, как шум холодильника в пустой кухне.
Эвин знала, что это неправда. Никому нет дела — только если ты не выделяешься. А она выделялась. Худая, с вечно синяками под глазами — от недосыпа, от недоедания, от того, что мать опять забыла оплатить счета и отключили свет, а читать при свечке в двенадцать лет было романтично, а в шестнадцать — уже диагноз. И ещё осанка. И ещё тишина, которую она таскала за собой как прозрачный плащ.
Она не умела говорить громко.
Когда Эвин вышла из лифта, в коридоре стояли они.
Она не знала их имён. Но сразу поняла.
Трое. Те, про кого шепчутся даже девятиклассницы, поправляя волосы у шкафчиков. Те, кто заходит в столовую как в собственный клуб. Те, у кого смех звучит громче, чем у всех остальных, и этот смех никогда не бывает добрым.
В центре стоял он.
Эвин увидела его раньше, чем поняла, что смотрит.
Высокий, плечи развёрнуты, как будто места в мире слишком мало для него одного. Волосы тёмные, но на солнце уходили в каштан. Челюсть — резкая, почти грубая. Одет небрежно, но дорого: худи, которое стоило как две их месячные квартплаты, кроссовки, которых она даже не знала названия. В ухе — маленькая серьга, которую он крутил двумя пальцами, пока смеялся над чем-то, что сказал друг.
Не улыбался — скалился. Так скалятся волки перед тем, как побежать.
Рядом — двое.
Первый: рыжий, веснушчатый, глаза хитрые, как у лиса, который уже стащил курицу и вернётся за второй. Он был чуть ниже главного, но шире в плечах, и двигался легко, пружинисто, как боксёр в разминке.
Второй: высокий брюнет с лицом, которое девочки назвали бы «красивым, но грустным». Только никакой грусти в нём не было — была усталая ирония. Он стоял, прислонившись плечом к шкафчику, и смотрел в телефон, иногда поднимая глаза, чтобы что-то прокомментировать. Комментарии у него были короткие, тихие, и от них рыжий ржал ещё громче.
Эвин знала этот типаж. В каждой школе был такой парень. Красивый, богатый, уверенный, что мир — это игра, а остальные люди — фигуры, которые можно передвигать, когда скучно.
Она опустила голову и прошла мимо.
Быстро. Как мышка.
Она слышала обрывок разговора:
— …новенькая?
— Где?
— Да прошла только что. Ты чё, слепой?
— Не видел.
— Ну ещё увидишь. Спина у неё…
Эвин ускорила шаг. Сердце колотилось в горле.
Не слышать. Не слушать. Дойти до класса. Сесть за последнюю парту. Открыть книгу.
Книга — это единственное место, где она была в безопасности. В книгах она была кем угодно. Красивой, смелой, любимой. В книгах мать не пила, а готовила ужин и спрашивала, как прошёл день. В книгах не было горба. В книгах люди влюблялись в таких, как она: тихих, незаметных, с большими глазами и больным сердцем в прямом и переносном смысле.
В реальности её сердце было больным в обоих смыслах. Диагноз стоял в карте с восьми лет: врождённый порок, компенсированный, но требующий наблюдения. Таблетки дважды в день. Стресс — противопоказан.
Стресс был её жизнью.
Эвин толкнула дверь класса.
Пахло мелом, пылью и новым началом. Она нашла последнюю парту у окна, села, положила рюкзак на колени, достала книгу. Потрёпанный томик Бронте — «Джейн Эйр», перечитанный столько раз, что корешок держался на скотче. Джейн тоже была некрасивой. Джейн тоже была бедной. Джейн в итоге получила любовь.
Эвин не ждала любви. Она ждала, что её оставят в покое.
Она ошибалась.
Через три минуты дверь открылась так, будто её выбили ногой — хотя на самом деле просто толкнули ладонью, но у него всё выходило громко.
Главный вошёл первым.
Эвин не подняла глаз от книги. Но почувствовала его затылком, спиной, каждым нервом.
Он прошёл мимо её парты. Остановился.
Она видела только его руку, опустившуюся на край её стола. Пальцы длинные, ногти чистые, на запястье — кожаный браслет с маленькой серебряной пряжкой. От него пахло чем-то тёплым, древесным. Не дешёвым одеколоном, а настоящим парфюмом, который наносят утром в ванной комнате размером с её спальню.
— Это моё место, — сказал он.
Голос низкий. Не злой. Скорее, ленивый. Так говорят с вещами, а не с людьми.
Эвин не подняла голову. Просто смотрела в книгу, хотя буквы перестали складываться в слова.
— Я села первая, — сказала она.
Тихо. Очень тихо. Как будто извиняясь.
Пауза.
Рыжий сзади хмыкнул. Брюнет поднял глаза от телефона. Эвин кожей чувствовала их взгляды: оценивающие, изучающие. Они смотрели на её спину. На то, как она горбится над книгой, пытаясь стать ещё меньше. На то, как дрожит страница в её пальцах.
— Ты, наверное, не поняла, — сказал главный. Теперь в его голосе появился интерес. — Я всегда здесь сижу. Спроси у любого.
— Я не знаю, кто ты, — ответила Эвин, и это была первая честная фраза за весь день.
Она, конечно, врала. Она уже знала. Таких, как он, узнаёшь мгновенно. Ты можешь не знать его имени, но ты уже знаешь его вид. Его породу. Его право забирать.
— Айзек, — сказал он. — Айзек Морган. Теперь знаешь.
Эвин наконец подняла глаза.
И встретилась с его взглядом.
В книгах этот момент описывали как удар. Как молнию. Как «мир остановился».
В реальности ничего не остановилось. Мир шёл своим ходом, за окном гудели машины, кто-то в коридоре смеялся, и сердце Эвин билось с перебоями — неправильно, с задержками, как сломанный метроном.
Но что-то всё-таки случилось.
Она увидела его глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, с золотыми искрами у зрачка. В них не было холода — было любопытство. Так ребёнок смотрит на насекомое, которое ещё не решил: отпустить или оторвать крылья.
Айзек Морган смотрел на неё и видел: девочку со старым рюкзаком, дешёвой стрижкой, которую явно делали дома, книгой без обложки, впалыми щеками, дрожащими руками. И горб. Он заметил горб — она поняла это по тому, как его взгляд на секунду задержался на её плече, а потом вернулся к лицу.
Но он ничего не сказал о нём.
— Ладно, — вдруг сказал Айзек. — Сиди.
И пошёл к другой парте. Рыжий издал удивлённый звук, брюнет поднял бровь, но тоже промолчал. Они расселись у окна — через два ряда от неё.
Эвин выдохнула. Воздух в лёгких кончился быстрее, чем она думала.
Она не знала, что в этот момент Айзек уже не слушал, что ему говорит рыжий друг. Он смотрел на затылок новенькой, на тонкую шею с выпирающим позвонком, на то, как она перелистнула страницу.
В нём проснулось то самое любопытство.
Опасное.
То, которое всегда заканчивалось чьими-то слезами.
— —
Вечером того же дня Айзек, Люк и Эштон сидели в подвальном помещении дома Морганов — огромного особняка с бассейном, кухней размером с квартиру Эвин и баром, который отец Айзека пополнял чаще, чем видел сына.
Люк — рыжий — развалился на диване и кидал в потолок мячик для гольфа. Эштон — брюнет с фейсом «грустный плейбой» — сидел в кресле с ноутбуком. Айзек стоял у бильярдного стола и гонял шары, даже не целясь.
— Ну и что это было? — спросил Люк. — Ты уступил место? Ты? Айзек «убью-за-кроссовки» Морган уступил место какой-то… — он покрутил в воздухе рукой, подбирая слово.
— Горбунье из подвала, — подсказал Эштон, не отрываясь от экрана.
— Я не уступал, — сказал Айзек. — Просто настроения не было.
— Настроения? Ты даже не попытался её выжить. Это же спорт.
— Спорт — это когда есть сопротивление. А она просто… — Айзек осёкся.
«Просто что?» — хотел сказать Люк, но не сказал, потому что заметил: Айзек замер с кием в руке и смотрит в одну точку, как будто решает уравнение.
— Она странная, — сказал наконец Айзек.
— Да ладно? — хмыкнул Эштон. — Горбатая, с книжкой за три копейки, молчит как рыба, одета как сирота. Всё с ней нормально, бро.
— Нет. Она меня не боится.
Люк перестал кидать мячик.
— Чего?
— Посмотрела на меня. И сказала «я не знаю, кто ты». Не «прости, я уйду». Не «пожалуйста». Просто сказала — и всё.
Пауза.
— И это тебя завело? — уточнил Люк.
Эштон отложил ноутбук. Теперь они оба смотрели на Айзека, как зрители на теннисный матч.
— Спорим, — медленно произнёс Айзек, — что я смогу.
— Что сможешь?
— Всё.
— Всё — это что? Переспать с горбуньей? Айзек, фу.
Айзек впервые за вечер посмотрел прямо на Люка. Во взгляде было что-то новое — не веселье, не злость, а холодный, расчётливый интерес. Азарт игрока, который увидел сложную мишень.
— Нет, — сказал он. — Сделать так, чтобы она в меня влюбилась.
Эштон присвистнул. Люк открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Чувак… Зачем тебе это?
Айзек пожал плечами.
— Скучно.
— А если не получится?
— Тогда проиграю. Тысяча баксов. И месяц драю ваши тачки.
Люк переглянулся с Эштоном. На лицах обоих медленно расползались улыбки.
— Ты болен, — сказал Эштон с уважением.
— Я знаю.
— И какой план?
Айзек положил кий на стол. Подошёл к бару, плеснул себе колы, сделал глоток. Лёд звякнул о стекло.
— План простой, — сказал он. — Я стану её другом.
— Ты? Другом? Ты даже с нами не дружишь, ты нас терпишь.
— Вы — другое дело. Вы мне как братья. А она… — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Она — проект.
В комнате повисла тишина. За окном шумел ветер в кронах дубов, посаженных дедом Морганом полвека назад. Где-то в городе, в маленькой квартирке с запахом перегара и старых книг, сидела Эвин, не зная, что она только что стала чьей-то игрой.
И не зная, что впервые в жизни Айзек Морган ошибся.
Она его боялась.
Она просто умела это прятать.
— —
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОЛОД
На четвёртый день Айзек сделал первый ход.
Эвин сидела в библиотеке — единственном месте в школе, где воздух не давил на грудную клетку. Здесь пахло книжной пылью, старым деревом и одиночеством — запах, который она любила больше всего. Она сидела в дальнем углу, за стеллажом с энциклопедиями, куда никто не заходил, потому что кому нужны энциклопедии, когда есть телефон. Свет падал из высокого окна косым жёлтым прямоугольником, в котором танцевали пылинки.
Она читала «Грозовой перевал». Не потому что любила Хитклифа — она его ненавидела. А потому, что Кэтрин была как её мать: красивая, дикая, разрушительная, любящая не тех. Эвин читала и думала о том, как странно устроена литература: чем больнее персонажам, тем прекраснее текст.
Дверь библиотеки открылась.
Она не подняла глаз — за четыре дня привыкла, что сюда иногда заходят ученики. Обычно — тихони вроде неё, или пары, которым нужно «позаниматься» в уединении. Но шаги были другие. Тяжёлые, уверенные. Кроссовки по линолеуму — не шарканье, а поступь. Так ходят люди, которые не боятся, что их услышат.
Айзек Морган появился из-за стеллажа.
Эвин подняла глаза и почувствовала, как сердце пропустило удар — в прямом, медицинском смысле. Пауза между «тук» и «тук» была слишком длинной. Она знала этот симптом: аритмия, доброкачественная, говорили врачи. «Просто стресс», — говорили врачи. «Просто не нервничай», — как будто это можно включить и выключить.
— Привет, — сказал Айзек.
Он стоял, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел на неё сверху вниз. Никакой агрессии. Никакой насмешки. Почти… дружелюбно.
Эвин молчала. Книга в её руках чуть дрогнула.
— Я искал тебя, — продолжил он. — Ты Эвин, да?
— Да, — сказала она. И тут же пожалела. Голос был слишком тихим, почти шёпотом. «Говори громче, тебя не слышно!» — голос миссис Харрис из пятого класса. «Что ты там шепчешь, как мышь?»
— Я Айзек.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Ты сказал. В первый день.
Уголок его рта дрогнул. Не улыбка — скорее, намёк на неё.
— А, точно. Слушай… — он вытащил из заднего кармана джинсов сложенный листок. — Я по биологии вообще ноль. Мне сказали, ты шаришь.
Эвин моргнула.
— Кто сказал?
— Да какая-то девчонка из твоего класса. Не помню. Ну так что, поможешь?
Это была её территория. Учёба. Единственное, в чём она была лучше других. Единственное, где горб не имел значения, потому что формулы и термины не смотрели на тебя с брезгливостью. Эвин знала биологию так, как другие знают соцсети: наизусть, на интуиции, с пониманием глубинных процессов.
Но она не была дурой.
В её мире красивые парни не подходили к таким, как она, с просьбой о помощи. Разве что в книгах — но в книгах это всегда оказывалось ловушкой. Или спором. Или розыгрышем.
С другой стороны… если бы он хотел посмеяться, он бы привёл друзей. Он пришёл один. В библиотеку. Где никого нет.
— Ладно, — сказала она осторожно. — Что конкретно?
Айзек сел напротив. Не рядом — напротив, через стол. Близко, но не слишком. Это был рассчитанный жест: достаточно близко, чтобы казаться доверительным, достаточно далеко, чтобы не спугнуть. Эвин не знала этого тогда. Она узнает позже.
— Митоз и мейоз, — сказал он. — Я их вечно путаю. Ну и вообще — деление клеток, фазы эти.
Эвин прикрыла книгу. Ей нужно было собраться. Объяснение — это безопасно. Когда объясняешь, ты контролируешь разговор.
— Митоз — это деление соматических клеток, — начала она. Голос всё ещё был тихим, но теперь — сосредоточенным. — Из одной диплоидной материнской клетки получаются две диплоидные дочерние. Генетически идентичные. Фазы: профаза, метафаза, анафаза, телофаза…
Айзек слушал. Вернее, делал вид.
На самом деле он не слышал ни слова. Он смотрел на неё.
На то, как она преображается, когда говорит о том, что знает. Исчезала сутулость — не физическая, её нельзя было убрать, — но внутренняя. Плечи чуть расправлялись. Глаза, обычно опущенные, поднимались и смотрели прямо — не на него, на невидимую доску, где она мысленно рисовала схемы деления клеток. Пальцы переставали дрожать. Голос становился ровнее.
Она была умна. Реально, чертовски умна. Не «зубрила» — такие просто запоминают. Она понимала. Она видела систему там, где другие видели хаос.
Айзек не привык, что девушки говорят с ним о чём-то, кроме вечеринок и сплетен. Это было… неожиданно.
— …и в анафазе хромосомы расходятся к полюсам, — продолжала Эвин. — А в мейозе есть кроссинговер, поэтому дочерние клетки генетически разные. Это важно для эволюции. Понимаешь?
— Угу, — сказал Айзек.
Она поймала его взгляд. Не на схеме — на ней.
И тут же замолчала. Щёки вспыхнули. Она опустила глаза и сгорбилась снова, как цветок, который закрывается от прикосновения.
— В общем… если хочешь, могу дать конспект, — сказала она уже тише, отводя взгляд в окно.
— Лучше объясни ещё раз, — сказал Айзек. — Ты хорошо объясняешь.
Она не подняла глаз. Но он увидел, как дрогнули её ресницы.
Через три дня они занимались снова.
Айзек пришёл не один. С ним были Люк и Эштон. Эвин, увидев их в дверях библиотеки, внутренне сжалась. Она привыкла к Айзеку — насколько можно привыкнуть к лесному пожару за три дня. Но его друзья были другими. Громче. Опаснее. Особенно рыжий — Люк. Он смотрел на неё, чуть прищурившись, и в этом прищуре читалось: «Серьёзно, чувак? Эта?»
— Они тоже по биологии отстают, — сказал Айзек, и в его голосе прозвучало что-то похожее на извинение. — Я сказал, что ты лучшая.
— Единственная, — поправил Люк и ухмыльнулся. — Кто согласился с тобой возиться.
— Заткнись, — бросил Айзек без злобы.
Они сели. Эштон, как обычно, был спокоен и вежлив. Он даже сказал «спасибо», когда Эвин дала ему распечатку с фазами митоза. Люк не сказал ничего, но периодически бросал на неё взгляды — любопытные, не враждебные. Как будто она была диковинным зверем в зоопарке.
Эвин вела «урок» сорок минут. Под конец даже Люк, кажется, что-то понял — или сделал вид, чтобы от него отстали.
Когда они уходили, Эштон задержался у двери.
— Ты реально круто объясняешь, — сказал он. — Лучше, чем училка.
И вышел.
Эвин осталась одна. Она прижала ладони к горящим щекам и попыталась выровнять дыхание. Сердце билось с перебоями: тук… тук-тук… тук…… тук-тук. Она полезла в рюкзак за таблетками. Маленький пузырёк, без этикетки — аптека выдала их в стандартной упаковке, а мать потеряла коробку. Она проглотила таблетку, запила водой из старой бутылки.
И вдруг поняла: она улыбается.
Это было так странно и так давно, что она почти забыла, как это ощущается. Мышцы лица двигались непривычно. Она не узнавала себя.
«Не привыкай», — сказал внутренний голос. Тот самый, который всегда звучал как мать в трезвые моменты — резко, без иллюзий. «Добром это не кончится. Добром для тебя никогда не кончается».
Но другая часть неё — та, что читала «Джейн Эйр» и верила, что даже некрасивые, бедные и больные заслуживают любви, — эта часть прошептала: «А вдруг?»
И это «вдруг» было опаснее всего.
Дома, в своей квартире, Эвин закрыла дверь на замок.
Она жила на четвёртом этаже панельной пятиэтажки без лифта. Квартира была маленькая: кухня, совмещённая с гостиной, и две комнаты — её и матери. Ремонта не было со времён постройки дома. Обои на кухне отклеились возле плиты и висели жёлтыми лоскутами. На полу — старый линолеум, протёртый до дыр в коридоре. Из мебели — то, что не развалилось. Холодильник гудел так, будто умирал, и, возможно, так и было.
Но в комнате Эвин был порядок. Почти стерильный. Кровать заправлена — старое одеяло с выцветшими розами, но без единой складки. Учебники сложены стопкой на подоконнике. На стене — одна-единственная полка с книгами: библиотечные, потрёпанные, с жёлтыми страницами и запахом чужих рук. Пять книг. Она перечитывала их по кругу.
Матери дома не было — и это значило одно из двух: либо она на работе (кассиршей в круглосуточном магазине), либо… в общем, не на работе.
Эвин прошла на кухню. Открыла холодильник.
Яйца. Молоко — полпакета. Хлеб — позавчерашний, но ещё не заплесневел. Масло на донышке. Этого хватит на ужин. И на завтрак. Может, и на обед завтра, если растянуть.
Она привыкла. Голод был её старым знакомым. Он не кричал, не требовал — он тихо сидел в углу живота и напоминал о себе только к вечеру, когда сил оставалось ровно на то, чтобы лечь и закрыть глаза. Иногда она засыпала, не поужинав. Во сне голод исчезал, зато приходили сны о еде — мучительно подробные, яркие, где она открывала холодильник, а там было всё.
Её мать, Линда, много пила. Не каждый день — периодами. Иногда уходила в запой на неделю, и тогда Эвин ходила в школу с синяками под глазами не от недоедания, а от бессонницы — потому что мать могла включить музыку в три ночи или начать плакать, или звать её, или падать в коридоре, и нужно было поднимать, тащить на кровать, убирать.
Когда мать была трезвой, она была другой. Тихая. Винилась. Покупала Эвин какую-нибудь мелочь — шоколадку или дешёвую заколку — и смотрела на неё глазами побитой собаки. «Ты же моя хорошая. Ты же моя умница. Ты же понимаешь, мамке трудно». И Эвин понимала.
В начальной школе она ещё пыталась кому-то рассказать. Один раз. Социальному работнику, которая пришла в класс с лекцией о безопасности. Эвин подошла после урока. Сказала, что мама иногда пьёт и что дома бывает страшно.
Социальный работник поговорила с матерью. Мать сказала, что у ребёнка фантазия, что девочка странная, сами видите — горбатая, тихая, придумывает. Социальный работник посмотрела на Линду — трезвую, опрятную, с честными заплаканными глазами, — и поверила.
Эвин больше никому не рассказывала.
Она поняла: взрослые верят другим взрослым. Дети — это просто шум на заднем плане.
С тех пор она перестала жаловаться. Вообще. Даже когда в школе её запихивали в шкафчик для обуви. Даже когда одна девочка сказала: «С такой спиной тебя даже на органы не возьмут». Даже когда одноклассники на перемене изображали, как она ходит — сгорбившись, шаркая, «как горбун из Нотр-Дама».
Она молчала и читала.
Книги были единственным местом, где с такими, как она, случалось хорошее.
Эвин поджарила яйцо, съела с хлебом, запила молоком. Вымыла тарелку, вытерла насухо, поставила в сушку. Открыла учебник биологии, но мысли вернулись к Айзеку.
Она не понимала его.
Он был красив. Богат. Популярен. У него были друзья, которые смотрели на него с обожанием вперемешку с лёгким ужасом. У него была уверенность, которая не спрашивала разрешения, — она просто была, как сила тяжести, как факт. Он мог выбрать любую девушку в школе. И судя по слухам, которые долетали до Эвин даже сквозь её изоляцию, он многих выбирал.