Тонкий дом

© Жаворонков Я. Д., 2025

© Оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

Автор с прискорбием напоминает о том, что все возможно.

this is evolution

the monkey the man then the gun

какая эмиграция малая ты видела новости

ищи костюм жирафа будем пытаться пролезть на ноев ковчег

Сава гнал так, будто был бессмертным. Ветер с рыком залетал в открытые окна раздолбанного «москвича». Лара – на переднем пассажирском, а сзади – Костян, хозяин тачки, которого Сава упросил: «Дай хоть последний раз, до станции доехать. В городе мне где водить-то». Ехали втроем, и в открытые окна залетала новая жизнь.

Невтягивающиеся ремни висели смешными рудиментами. Болтались ненужными отростками. Лара с Савой ехали навстречу великому будущему, которое, конечно, ждало их в городе – не могло не ждать.

«Как же я рада. Вырваться. Из этой дыры», – хотела сказать Лара. Но она в принципе говорила немного, да и ветер, да и момент не хотелось портить.

Ехали налегке. Ехали-убегали, пока никто не заметил, – бабки встают рано, садятся на старческий скамеечный стрем и зрят подслеповатыми, в бельмах глазами.

Раннее летнее утро полыхало на востоке пунцовым.

– Че-то не верится, что завтра всё, – бросил Костян, смешной нескладный парниша в комбинезоне, даже не глядя на них. Грустил.

– Да и мне. Не верится. – Лара по очереди посмотрела то на одного, то на второго.

Накануне вечером сидели втроем на опушке недалеко от деревни – между черным лесом и разноцветной свалкой. Жгли костер – Сава с Костяном натащили небольших поваленных берез.

– Ты же поможешь? – спросил Сава. – Твой «москвич» бы…

– Не вопрос. Просто… Ну, все это…

Сава с Ларой молча закивали.

– Да, – сказал Сава через полминуты. Тоже было грустно – и страшно.

Лара не ответила. Смотрела в костер.

Бежать хотели давно. Но терпели. Непонятно было, как и куда. Ясно, что в город – кто решается уехать, уезжают туда. Но куда там? Шароебиться по помойкам? Тыкаться в незнакомые двери, ныкаться по переулкам? А здесь – дом, семья, работа. И то, и другое, и третье на ладан дышат, но все же.

Это Ларе стало проще – она похоронила мать. Во всех отношениях стало проще, когда после церкви размером с погреб и со священником с вечной чекушкой в кармане потащили на кладбище дешевый гроб, опустили его в землю и засыпали.

На кладбище Лара открыла банку пиваса. Медленно, смакуя. Тс-с-с-чпок. Под оханья чекушечника и непонятно почему по ее матери горюющих – отхлебнула. Хотела полить на могилу, но как-то ладно уж. Сава увел ее под локоть.

Это ей стало проще, а у Савы-то отец никуда не делся. Делся бы куда – хуже бы не стало, они не ладили. И пчелы ему осточертели. Но бросить все вот так – уже слишком.

Лебедянский – тогда, конечно, еще не Лебедянский, а просто Сережа – расстелил клетчатый, в катышках плед, неловко кособочась, разложил инвентарь: четыре средней спелости яблока, бутылка грузинского, штопор, два стакана.

Нина прикладывала усилия, чтобы опускать брови, которые невольно вздымались при взгляде на это и на то, как юный Лебедянский пытался открыть вино своими тоненькими костлявыми ручками. Мило улыбалась, предлагала помочь, но тот все сам, сам, он же мужчина. Зато в последующие годы насмеялась вдоволь, к месту и не к месту припоминая, как на первом свидании он открывал вино, аж весь трясся от усилий, краснел и потел.

– Отстань ты… Я вообще не хотел на тебе жениться, – тихо, под горбатый, когда-то сломанный нос бурчал Лебедянский и выставлял, как щит, длинные залысины, прикрывался кустистыми бровями.

– Так и не женился бы! Чего женился-то? – вскрикивала Нина.

– Всё родители, – еще тише бурчал он.

– Ну так развелся бы! Чего ж не развелся-то?

– Вот жалею, – совсем тихо отвечал он.

– Чего-чего? Чего ты там вякаешь?

– Ничего, – беззвучно и бесследно шептал Лебедянский.

Но ей и не надо было слышать, она все знала и про него, и про себя, и про них обоих. И разве что хохотала – сначала звонко, потом, спустя тысячу пачек крепких сигарет, басовито, затем хрипло, задыхаясь в кашле, вываливая черный, как настенная плесень, язык, а после его удаления и изматывающего лечения – неслышно, только сотрясая телеса, раззявив темную яму – безжизненную впадину рта.

А тогда – ага, знакомились на клетчатом пледе, пытались полюбить друг друга, запомнить этот чернеющий до смородинового цвета вечер.

Налегке, пара сумок, у Лары вся поюзанная, у Савы поновее. Некогда было собираться, нечего было везти. Решились, потому что не осталось больше сил, Лара освободилась от матери, избушки на курьей жопе, работы за три копейки и уговорила Саву. И теперь он, почти не притормаживая на поворотах, гнал так, будто они все были бессмертными.

Доехали быстро, минут за двадцать. Лес пронесся сплошным черно-зеленым полотном и сделал перерыв на железнодорожную станцию – пятачок с вырубленными деревьями и покосившейся скамейкой. До электрички оставалось немного времени, как подсказывала заранее пожелтевшая книжечка с расписанием, купленная в местном магазинчике (ах, сколько с ним было связано, вырвать бы это все, как несформировавшийся плод, и уничтожить).

– Вы хоть навещайте, – неуверенно пробормотал Костян.

Обнялись втроем.

– Уезжай, Костя, – тихо сказала Лара.

– Да плевать, даже если заметят.

Подразумевалось, что Лара с Савой просто пропадут, испарятся – выкипят из котелка, и никто не узнает, что Костян помогал, к рассвету он уже должен был вернуться в Хунково.

– Да я не про это. Совсем уезжай.

Когда с тяжелым гудением затормозила округлая электричка, Костян уже ехал домой, думая, как хряпнет баночку пива и обратно завалится спать.

А Лара с Савой через пять минут уже неслись навстречу новому дому. Оба, как обычно слегка прихрамывая, доковыляли до середины почти пустого вагона и рухнули на скамью.

– Я что-то не могу, я вздремну. – Сава приник к окну.

Лара кивнула, но он уже закрыл глаза и надвинул капюшон.

Электричка ехала покачиваясь – будто, переваливаясь, бежал неуклюжий толстяк. Лара оглядела вагон. Изрисованные стены. В трещинах и царапинах стекла. Между красных и черных баллончиковых надписей про залупы – грубо намалеванный голубь со здоровенной веткой. Напротив – схематично наляпанный полупес-полусфинкс-полукто с большими крыльями. В конце вагона сидела полупрозрачная бабулька, прижимая измятую, заставшую еще первое пришествие «Марианну». Позади Лары с Савой, запрокинув голову, спал пацан.

Мир за окном электрички менялся медленнее, чем ранее за окнами «москвича». Солнце робко пробивалось через гарнизоны высоких темных деревьев. Лару начало клонить в сон, перед глазами замелькали мрачные всполохи старой жизни, этого почти бесовского вертепа, который два с лишним десятилетия, с самого рождения, крепко держал ее когтистыми руками у самой шеи.

«Никуда ты от меня не денесся», – говорила мать, хрипло посмеиваясь. И Лара это знала: она никуда и никогда от нее не денется. Связывающая их пуповина обмоталась, как огромный червь, вокруг их деревянного домика.

Каждое утро, почти без выходных, Лара, не завтракая, выкуривала четыре-пять сигарет под приглушенные возгласы матери, в чью комнату просачивался дым. И шла через улицу в магазинчик – единственный на всю деревушку теремок, на который, судя по виду, сели несколько медведей сразу, ну или по очереди.

Чаще всего отстаивала смены с малахольной девицей. Та, выпучив глаза, носилась мимо стеллажей за прилавком, пытаясь найти нужную покупателю хрень. Лара спокойно, с невозмутимым лицом отодвигала девицу, находила товар, ставила его на прилавок и подталкивала придурковатую коллегу к кассе, чтобы та рассчитала.

Зачем они там работали вдвоем, Тарас, теремковый владелец, не объяснял.

– Ларис, ну какой охранник?! Где я тебе охранника возьму? – наигранно восклицал он, когда Лара говорила, что вместо малахольной лучше нанять мужика, чтобы следил за порядком. – Из этих, из алкашни этой, что ли? Ну ты посмотри на них. Ты у нас сама как охранник. А вдвоем-то поди не так страшно, а? – и улыбался.

А Лара не улыбалась. Она вообще редко улыбалась, потому что было нечему.

По утрам у входа в магазин уже собирались местные алкаши. Кто ходил как зомби, кто сидел, привалившись к заборчику, и покуривал. Если б не знать, что наркоту в этом захолустье достать негде, смотря на покрасневшие безвзглядные глаза, можно было бы подумать, что они словили приход, как Марк со своими дружками, которые, по заверению родителей, сведут его в могилу.

Марк с дружками обычно сидел в городе, или в квартире Йена, или (чаще) на площадке, ведущей на крышу девятиэтажки неподалеку от йеновского дома. Как бы лестничная клетка, но фантомная – без квартир. Голые стены и решетчатая дверь со сбитым замком.

Обычно это был героин, разбодяженный, желтоватый, хотя иногда и белый – если барыги добавляли сахарную пудру или димедрол. Кололи в вены тонкими шприцами, машинками, как они их называли, – одним на двоих или нескольких. Пол на лестничной клетке был усеян шприцами, будто гильзами после перестрелки. Когда только начинали, даже забирались на крышу, но ветер, высота, приходы – в итоге на крышу забили.

По пути домой Марк прятал руки в длинные рукава и заливал глаза сужающими зрачки каплями. Первое время даже ничего не замечали. Отец с ним в принципе почти не разговаривал, разочаровавшись в сыне много лет назад. Мать, тихая, богобоязненная и много-чего-еще-боязненная женщина, даже и допустить не могла, что ее сыночек, тоже всегда тихий и спокойный второкурсник-лингвист, идущий на красный диплом, сядет на иглу. И то, что из красного были только глаза, ее долго не смущало.

Марк – тонкий, высокий, джинсовый, не очень подходящий для жизни – не был в компании своим.

Своими в этой компании были деньги Марка, которые ему давала мать, которая брала их у мужа, который получал их от Министерства обороны. Куда уходило столько, она не спрашивала, все вопросы закрывая для себя тезисами типа «в этом возрасте у всех мальчиков есть девочки, Марочке нужно свою куда-то сводить». Никакой девочки у Марка не было, а куда-то водил он только себя. Почти каждый день Марк после пар (если получалось досидеть, что случалось все реже и реже) плелся в условленные дворы, где всегда ждал кто-нибудь из компании.

– Отлично, – улыбался Йен, подсчитывая принесенные Марком деньги.

Марк сначала думал, что его так зовут на западный манер, типа, Йен Кертис, потом ему сказали, что «Йен» – производное от «гиена». Если бы Марк не словил дичайший приход, он бы заинтересовался любопытным случаем словообразования от усеченного с непривычной стороны корня.

– Просто блеск, – говорил Йен. – Блеск. – Он убирал мятые деньги в карман, вставал и уходил, сворачивал за дом, еще раз, по диагонали шел через другой двор, или за старый детский садик, или мимо ларька с потемневшими овощами – смотря к какому барыге направлялся.

Остальные ребята из компании этого не видели и просто ждали либо сразу шли в нужное место. «Блеск, – любил повторять Йен. – Молодчик, Марк!»

Марк улыбался.

Лара стояла день за днем, а люди приходили к ней (как будут к ней приходить еще долго, по разным поводам) – к ней и малахольной пучеглазой.

Лара была ничего. Светлые волосы ниже плеч, вытянутое лицо с не по-деревенски тонкими бровями и привычными пропорциями. Поэтому мужики разной степени опьянения лезли к ней постоянно. Начинали с утра перед открытием, заканчивали (или нет), когда темнело и Лара закрывала переднюю и заднюю двери теремка. Она всю жизнь провела в Хунково и весь этот сброд знала в лицо, по имени и по историям. Ей всегда все приходилось делать самой, и посылала мудаков она тоже сама, посылала так, что у малахольной глаза круглились еще больше, и, грешным делом, Лара иногда думала, не пришить ли той под глаза небольшие кармашки, а то еще вывалятся, закатятся куда-нибудь, потом не найдешь.

После работы у Лары занятий было немного. В основном гуляла с Савой, случалось, к ним присоединялся Костян. Иногда они сами присоединялись к местным ребятам из школы, до которой нужно было ездить в соседнюю деревню.

Лара выпивала пару-тройку банок пива и шла домой. Там ее ждала мать. Последние годы та уже почти не вставала, и Ларе в этом виделось проявление вселенской справедливости: месть за ее детство, жизнь, за хромоту, с которой она кое-как справлялась, но оставалась увечной. Мать кричала, что Лара ее видеть не хочет, ее – родную мать, которая дала своей дочери все, вы́носила в таком возрасте, жизнь положила, никогда ничего не просила. Орала, что ей приходится вставать и самой переться в туалет, а жрать, жрать-то, на пожрать уже сил не хватает, принесла бы хоть матери что в постель, бестолочь сраная, зачем я тебя рожала. Из комнаты всегда несло. Там стоял запах мочи, гнили, пота и пыли, будто Лара уже убила мамашу, а труп решила не выносить, просто накрыла залежавшимся одеялом. При этом дым от сигарет, которые Лара курила у себя в спальне, матери всегда мешал.

– Зачем рожала? Надеюсь, не только чтобы я тебе еду носила.

– Зря надеешься, – чавкая кашей, иногда отвечала мать, а иногда совсем не отвечала.

Лара много лет старалась ей не перечить и вообще с ней не говорить. После ее смерти она только вздрогнула, дважды: первый раз – как поняла, что мать мертва, второй – хлебнув пива из банки на кладбище, и это был сигнал, что она свободна. Потом еще были небольшие волнения, когда оказалось, что от матери так просто не отделаться, но и с ними Лара свыклась, справилась. Она всегда справлялась со всем, всегда – сама.

По телу рванулась судорога – дернувшись, Лара открыла глаза. В первые секунды ей показалось, что в вагоне, на скамейке напротив сидит и улыбается косматый старик и с его желтых клыков капает слюна, но, когда она окончательно проснулась, я уже ушел.

Лара встала и проковыляла до тамбура. Электричка, отходя от очередной станции, набирала скорость. Лара закурила и оглядела разрисованную стену под кнопкой стоп-крана с рычажком. Кнопка и рычажок не посылали сигналы уже лет десять как. На стене поверх узоров тянулась надпись:

Он за всеми вами придет. Он за всеми вами придет. Он за всеми вами придет.

Засмотревшись, Лара не сразу увидела, как в тамбур вошел мужик и закурил, проглатывая ее взглядом.

Лара отвернулась, потому что время еще не пришло и нужных мыслей у нее еще не было.

Только что очнувшийся Сава смотрел на нее сквозь мутное стекло двери. Даже заспанная, с копной взъерошенных волос, Лара умудрялась выглядеть по его меркам сносно. Сава был с ней с самого детства. Они валялись в одной грязи, учились в одном классе, напивались в одних компаниях, зависали в одних заброшках, поджигали одни свалки. Были как брат и сестра, и Сава скрывал, что у него на нее встает, что с его лет одиннадцати она приходит к нему во снах и доводит до обильных, полноводных поллюций.

Родители его были пасечниками. Большой участок занимали десятки ульев, одинаковых, как панельки в городе. Каждый год с весны по осень у дома Савы бродили отцовские помощники, а окна страшно было открыть – особенно если роение или сбор. Сотни банок меда и всякой побочки типа маточного молочка, прополиса, воска, яда, пыльцы; продавали в соседние села и даже в город – пасека приносила хорошие деньги.

Мать Савы умерла несколько лет назад от поздно диагностированного менингита (Сава с Ларой вместе стояли на похоронах, а до того ездили в кислогорскую инфекционную, ждали на улице, смотрели на посеревшее лицо матери, когда та с трудом дотаскивала себя до окна).

Отец воспитывал Саву в строгости, в эмоциональном аскетизме. Его звали Никита Никитыч, впрочем, все, говоря с ним и о нем, ограничивались отчеством. Он прочил Саве успешный пасечный бизнес, когда сам отойдет от дел.

Пытаясь от них отойти, он понемногу отходил в мир иной – ковылял с тростью, кашлял, реакция уже была не та. Саве срочно нужно было всему обучаться, но он лет с четырех ненавидел и боялся сраных пчел – они изжалили его во время неправильно проведенного тогда еще начинающим пасечником Никитычем переселения. Сами неподалеку попа́дали мертвые, как те же отстрелянные гильзы, как героиновые шприцы на лестничной клетке, а у него – жар и боль, на открытых руках и ногах – сыпь и отеки.

– Сдались мне твои пчелы, – говорил Сава. Думал пойти на учителя.

Отец не хотел слышать и не слушал. Приходил и объяснял: вот дымарь, вот роевня, чтобы пересаживать новый улей, а это стамеска, и не просто, а специальная, вишь эти штуки с двух сторон, а не с одной. И напяливал на себя и сына костюмы, и тащил через весь участок, показывал, как осматривать, вскрывать ульи, следить за маткой и развитием приплода, подкармливать и прочее, пока Сава не убегал, посылая отца на хуй (хотя матерился редко), на хуй (впрочем, это бывало все чаще), на хуй (постоянно).

Сбежать ему хотелось все больше и дальше, но было ссыкотно, стыдно, стремно – отец же еще живой. Заряд ему дал очередной заскок Никитыча, на этот раз – насчет Лары, насчет Савы и вообще всего.

– Тебе двадцать два гребаных года, – сказал разозленный Никитыч, обычно мягкий, тягучий как мед. – А ты якшаешься с этой дурой. Она тебя чему… Она куда тебя заведет вообще? Стоит за кассой уже сколько, а по вечерам только и делает, что тебя водит черт знает куда, а ты и рад, рад же, да? Она тебе ни-ни, а ты за ней носишься с самой школы! Да чхала она на тебя! Чха-ла!

Ларина мать умерла очень удачно – вскоре после того, как Сава решил, что нужно бежать, и сказал об этом Ларе.

– А помнишь то лето-то, – потом спросил Никитыча друган. – Свалили ночью, такой кипиш был, всей деревней искали. Дак я ж тоже тогда бегал, меня к речке послали. Соседи думали, вдруг там тела всплывут…

– Ой, не напоминай даже, – отмахнулся Никитыч, зафиксировал колеса инвалидной коляски и затянулся сигаретой. – Даже думать об этом не хочу.

– Что-что вы говорите?

– Даже думать об этом не хочу, – тихо бурчал и отмахивался Лебедянский.

– Слушайте! – Терпение продюсера сгорало как бикфордов шнур. – У нас современная станция. Да? Со всяким интерактивом, вовлечением и прочей мутью, которой я даже грузить вас не буду. Но я прошу одного – только чтобы вы хоть какое-то участие проявляли. Не просто лекции. Просто лекции и я могу, вон из «Википедии»…

– Не можете! – нахмурился Лебедянский.

– Ну хорошо. Не могу. Как вы – не могу, – согласился продюсер Миша, хотя ни одной программы мафусаильного профессора полностью не осилил, не дослушал. – Но рейтинги. Вы видели рейтинги?

Лебедянский слегка помотал головой, потому что даже не знал, где их смотреть, потому что даже не интересовали они его.

– Ну вот а я видел. А лучше бы нет. Не может Даня один все тащить. Он пацан еще – прости, Даня.

– Да нет, ничего, – ответил Даня, делая вид, что занят чем-то очень важным в рабочем компе.

– Я вас прошу, вот просто по-человечески прошу, да? Иначе придут и очень сильно дадут по шее всем. – Миша встал, кивнул Лебедянскому и Дане и вышел из комнаты, увешанной плакатами и постерами.

У лестницы его догнал пацан.

– Михаил, простите, подождите!

– У вас же с ним эфир через…

– Да я на минуту. Я хотел сказать про Сергея Геннадьевича. Он же, понимаете, старается, просто такой формат для него в новинку… – И Даня поехал рассказывать о сотворенном себе кумире – великом Сергее Геннадьевиче Лебедянском, профессоре, докторе наук, авторе кучи статей, монографий и чего-то там еще, черт его знает, у него очень много заслуг, выдающийся человек, вы понимаете, для него это просто все сложно, он же привык читать в университете, но вы не переживайте, я и сам нормально, я за него не прочитаю ничего, но поговорить-то в эфире я всегда…

– Да нет, ты не понимаешь. Эта программа его – хотя это же даже не его программа – она в принципе задумывалась… Пошли, дойдешь со мной? У меня срочный созвон сейчас. – Давно не молодой Миша начал подниматься по лестнице, медленно, не отрываясь от перил, будто троллейбус – от проводов. – Она в принципе нужна была для имиджа, потому что так-то сама по себе – неформат. Показать, что мы все из себя такие классные, разнообразные, да, что мы можем не только ржать и включать музон какой-то, но и за культуру тоже шарим. Тема же узкая, да, ну ты понимаешь.

– Ну да, это что-то такое… для эстетов…

– Для, прости, хер знает кого это сейчас, получается. – Миша наставил на Даню палец в перстне, будто погрозил. – Никто на бешеные охваты и не рассчитывал. Но так-то вначале нормас было, кто-то из рекламодателей даже, кто там постарее, такие: «Ниче се вы молодцы». А потом, как все поехало, оказалось, что охваты не то что не бешеные, что они вообще никакие. Понимаешь? И щас смотреть будут – если не изменится ничего, то закроют. Потому что это же деньги, это же время, да? Ну понимаешь. Видишь, даже всякие ништяки типа розыгрышей не помогают. А бюджета-то особо нет, вообще нет его.

– Так, то есть сейчас нужно как-то активи…

– Зря мы его, конечно, позвали. Такой чисто прям научный чувак.

– Да не зря, мне кажется, просто надо его немного…

– А все почему? Потому что кто-то там знаком с ним был. Черт разберет уже кто, поувольнялись все. – В поисках ключей от кабинета Миша шарил в карманах, набитых всякой дребеденью. – Текучка же, сам видишь, какая.

– Там уже начало скоро, я…

– Да и времени особо не было, надо было быстро запускать. И, типа, имя же, типа, известный какой-то чувак… А где вообще кого в этом городишке-то брать, а? Я вот, когда в Москве работал, я же в Москве работал, знаешь, да, и вот там, я тебе скажу, прям мастодонты сидят, там и выбрать есть из кого, а тут…

– Мне правда пора, там уже эфир…

– Да иди, иди. Ну, я тебе сказал: смотреть будут. Да? Только ему, хэзэ – говори, не говори – как бы инфаркт не хватил прямо в студии. Хе-хе-хе, хотя эфир тогда б вышел, конечно… Я шучу. Все, давай, у меня созвон срочный.

Вытирая мясистой ладонью пот со лба, Миша зашел в кабинет, а Даня запрыгал обратно по серым ступенькам вниз.

Перед каждым эфиром его охватывало приятное волнение, как перед свиданием, перед дальней поездкой, перед чем-то, чего еще никогда не происходило. Похолодевшие руки покалывало, во рту становилось сухо, как в пустыне, голову чуть кружило, и всего его буквально ворочало и несло, приподнятого над полом, в студию.

На радио Даня устроился полгода назад, летом – так, подработка на полдня, пока каникулы, походить, посмотреть, как оно, стоит ли поступать на радиотехническое, ну и на карманные, конечно, чтобы больше не брать у матери – взрослый уже, семнадцать, хватит. Он не знал, куда поступать, что делать после школы, кем быть – как и все его одноклассники. Окончил десятый класс, решил глянуть, как работается в медиа, а медиа в Кислогорске – приблизительно полтора, вот и пришел на собеседование на «ХопХэй.фм».

Молодящееся, как и его продюсер Миша, «ХопХэй.фм» возникло в результате ребрендинга древнего «Радио Горск». Отчаянно пытавшиеся завлечь молодых слушателей, руководители поначалу даже как-то обрадовались Дане, совсем юной крови, но сникли, узнав, что школьник, что неполный рабочий день, что без опыта и вообще непонятно что. Это «непонятно что» сначала хотели взять безоплатно, но оно, сжав волю в свой небольшой кулак и вообще-то ни на что не надеясь, сказало, чтобы платили, иначе зачем оно сюда будет приходить. «Ладно, – буркнули там, – какую-нибудь копейку тебе поставим. Но приходить каждый день будешь, понял?» Когда после собеседования Даня возвращался домой, в нем бурлила радость из-за грядущего соприкосновения с чем-то интересным, доступным не для всех и квасилась легкая горечь из-за осознания, что последнее в жизни беззаботное лето обросло, как струпьями, почти ежедневными задачами. Но потому, что тесны врата и узок путь хоть в какую-то, а особенно в счастливую жизнь, ничего интересного на «ХопХэй.фм» для него не нашлось – во всяком случае, сразу.

– Что ты там делаешь-то хоть? – спрашивала мать, возвращаясь с работы, отстраненно заботливая, почти не седеющая, для своих сорока трех вполне себе выглядящая женщина. – Что-нибудь важное поручают?

– Да ни фига, – пожимал плечами Даня. – Провода таскаю, встречаю гостей, там, почту разношу. Прикинь, сейчас еще кто-то присылает письма! Прямо бумажные.

Марина, и в лучшие годы не писавшая писем, за всю жизнь написавшая только прощальную записку, и то ее не за чем было отправлять, хмыкнула.

– А, еще прогноз погоды приношу ведущим!

– А сами-то они на что?! – удивлялась Марина.