Тонкий дом

– Ну они же ведущие, а не синоптики…

– А ты синоптик?

– Я в инете беру.

Но скоро Дане действительно решили дать задачу поважнее.

Ну, точнее, было как. Пиар, расширение охвата, новая стратегия, амбициозные идеи на планерках. Но никто не подумал выделить денег, и амбициозные идеи неприкаянными летали по офису, дрожали в туманном далёке блуждающими огоньками, сводили с ума и, как энцефалит, воспаляли менеджерские мозги. Начали думать, как в этих комнатных условиях совершить прорыв. Устраивали мозговые штурмы со всеми вплоть до охранников, продюсеры сами выходили в эфир, запускали программы, звали хоть немного известных знакомых и знакомых знакомых отовсюду, от столицы до последнего Пиздопропащинска. Когда зашла речь об исторической программе, Анжела из маркетинга припомнила, что есть у нее знакомый профессор, но читает он нудновато. Главред с опухшими глазами только услышал о профессоре, сразу сказал звонить. Вот Лебедянский и оказался на «ХопХэй.фм», а Анжеле так надоело в местном умирающем отделе маркетинга, что она вскоре уволилась, так что, даже если бы кто-то задался целью узнать, каким образом этот социофобный старик очутился в студии и сейчас что-то читает в эфире, у него ничего бы не вышло.

Нужен был соведущий. Им решили сделать Даню – с речью у него было нормально; он, проработав три с половиной месяца, в нужный момент случайно зашел на планерку, чтобы отдать распечатки новостей. Вполне возможно, что если бы он не зашел, то соведущим сделали бы швабру, потому что нормальные сотрудники были распределены на другие задачи, а швабра стояла без дела – уборщицу привлекли на какую-то непонятную оптимизационную мелочь.

Так Даня и стал вести еженедельную историческую программу на пару с Лебедянским. Старик читал материал, а Даня прерывал его как бы только что пришедшими в голову вопросами, но на деле составленными им специально по лекциям старика. Общался с дозвонившимися, размышлял и шутил. Лебедянский – читал. Читал и не понимал, почему этого мало, почему нельзя просто читать, зачем нужно подмешивать в самодостаточный цельный научный материал уловки и разговоры.

Даня был счастлив. Он понимал, что грош цена его положению, и все же радовался. Приятное волнение носилось по телу розовым электричеством, Даня одним ладошечным движением зачесал волосы назад, надел наушники и настроился на очередной эфир, оставалось меньше минуты. Он улыбнулся сидящему напротив Лебедянскому в больших, явно инородных для него наушниках, казавшемуся жертвой инопланетного вторжения, заложником пиратов из космоса. Лебедянский кивнул. Эфир начался.

За все время Лара с Савой были в городе только несколько раз. Саву брал с собой отец, когда ездил покупать что-то для пасеки. Лара увязывалась за ними или другими знакомыми (мать ее не возила в город, все работала в том же магазине, куда потом устроила дочь, а позже слегла).

Оказываясь в городе, Лара ловила панику и начинала метаться как шальная. В этот раз больше часа поездной тряски подействовали на нее как транквилизатор, и, выйдя из вокзала, Лара просто настороженно озиралась. Впрочем, решимости ее ничто не убавило – и ничто не могло убавить.

Солнце окончательно вспухло – по краю ярким оранжевым, внутри, как прыщ, белым – и уже слепило, хотя еще не особо грело. Люди были тоже какие-то утренние – волочили себя к переходам, уезжали на медленных автомобилях, горбились и зевали.

Лара с Савой сели в первое попавшееся такси.

Угловатая, со строгими фарами «Волга» везла их по записанному на бумажке адресу. Мелькали невысокие дома, нестриженая трава и нахохлившиеся кусты.

– Черт. – Лара пихнула сумку, стоявшую у нее в ногах. – Мы же не позвонили!

– А. – Сава задумался. – Блин. Слушай, ну она все равно спит, наверное. Просто приедем, может, так и лучше будет.

– Ну, деваться-то некуда. Уже.

– А долго нам, не подскажете?

– Да тут минут пять. – Таксист показал куда-то вперед, по диагонали: – Пробок нет. Щас вот начнутся, – добавил, будто те должны были начаться прямо вот-вот.

Лара достала бумажку – измятый обрывок тетрадного листа, их билет в лучшую жизнь. В очередной раз перечитала адрес и имя, словно те могли подставить ее и измениться или вообще исчезнуть. Три буквы пониже номера и адреса, послужившие толчком, началом многолетней эпопеи, которая закончится столькими смертями и сломанными, как некрепкие старческие кости, судьбами: Юля.

Ее контакты пришли через Костяна. Будучи за рулем, он часто ездил в Кислогорск, много кого возил и потому много кого знал. Нужна была комната, и через несколько тайных кличей, звонков, обещаний и просьб комната вроде как появилась. Во всяком случае, очертания ее стали чуть более явными. Сава часто представлял ее: какие будут кровати, куда будет выходить окно, что там с туалетом. Лара же о таких деталях не думала. Ее мысли больше занимала сожительница, эта трехбуквенная неоформленная нежить, с которой придется делить хату и которой придется отдавать деньги. Она не чувствовала благодарности – она чувствовала только опасность. Знала, что нужно накинуть панцирь и быть ко всему готовой.

Юля оказалась стройной, невысокой, наполовину якуткой. Она всю жизнь прожила под Кислогорском, недавно переехала в город («Ага!» – Лара зафиксировала у себя в голове пример успеха), всегда слушала как-то отрешенно и мало говорила, чем очень понравилась Ларе и благодаря чему стала быстро переименована в полноценную человеческую Юлю. С таким же отрешенным выражением лица она первый раз открыла перед ними дверь и после коротких расспросов и пояснений пропустила в квартиру.

Как обычно прихрамывая после давнего перелома, Сава отнес их с Ларой вещи в указанную комнату и вернулся к девушкам, которые тем временем перешли в кухню. Перебарывая неловкость, он пытался завести, а потом поддержать разговор, рассказывал про их жизнь, родную деревню, в какой-то момент от отчаяния чуть не вывалил все, что знал о пчелах. Юля отвечала кратко, но не агрессивно – о квартире, доставшейся от бабушки, о родителях в провинции, о работе в автомастерской приятеля. И с полуулыбкой поглядывала на Лару, мол, забавного ты привезла паренька. Лара вежливо дотягивала свои губы до такой же полуулыбки.

На середине какой-то из Савиных фраз Юля спросила:

– Вино будете? Из ежевики.

Наступила двухсекундная пауза, а потом засмеялся Сава, и даже Лара хохотнула. Юля все поняла, достала из холодильника бутылку и поставила на стол. Добавила три стакана:

– Бокалы, сколько тут живу, у меня так и не завелись, – и села на табуретку, оказавшись между новыми знакомыми. – Сладкое. Но не сильно.

Тогда все подумали, что проблем друг с другом не будет.

Этот трамвайный маршрут, проходящий через полгорода, от Лятманской до Нижнего рынка, был старым как мир. Они ездили по кривому кольцу, трамвайному уроборосу, разрывая его своей остановкой. Это было время, когда Сережа (уже потихоньку превращающийся в серьезного, смурного, тяжелого на подъем Лебедянского) и Нина думали, что смогут полюбить друг друга. Их уже знали все кондукторы, сначала поглядывали на них с умилением (кто подобрее и поромантичнее) или с опаской (кто поприземленнее), потом перестали их замечать, как часть привычного окружения. Лебедянский с Ниной встречались после работы и на выходных. Его тело ходило в мятых, на ветру колыхающихся рубашках, а пышная она всегда была затянута в платье, обернута в вязаные платки. Они гуляли, сидели у фонтанов, забегали за эскимо, иногда у нее получалось вытаскивать его на природу или в кинотеатр, а он же катал ее на трамвае, как прежде все время катался сам. Просто катал и катался, это было в его стиле. Без пересадок, остановок и прогулок на конечной. Он садился у окна и замирал, засматриваясь на картинку, становился недоступен, как отключенный за неуплату телефон. Она садилась с ним рядом, думая, что так и нужно, что все по плану, пусть хоть в стенку смотрит, лишь бы дальше встречал ее с цветами и вручил цветы в загсе.

Им было задано друг друга полюбить. Лебедянского найти жену поскорее упрашивала мать задолго до своей тихой смерти, что случилась пару лет назад. Нину тоже пододвигали к нему родители. Делали ставку на профессию: преподаватель в приличном институте, без пяти минут кандидат наук и доцент, и это ему еще нет и тридцати. Будущие статус, зарплата, отпуска. Да и целая квартира – прописка.

Он был потомственным преподавателем, она – труженицей отдела кадров, отличницей из рабочей семьи. Оба понимали важность выполнения всех заданий и это постарались выполнить на отлично. У обоих не получилось.

Лебедянский ехал по этому маршруту и сейчас. Его немного подбрасывало после продюсерских речей. Он кривился и бурчал под нос, шестидесятилетний суставами наружу старик, дергал головой, прокручивая в ней диалог с продюсером. С тем, который пытался влезть в его программу, да черт с ней, с программой, покушался на его стезю, предназначение. С тем, который пытался попрать его право на преподавание. Лебедянский прикидывал, что за свою жизнь провел больше лекций, чем этот сучий продюсер – дней на земле. А этот сосунок его еще работать учит.

По-тихому взбешенный (тихий ужас, как говорила мама, тихий ужас, Сережа), Лебедянский протопал от лифта к квартире и буквально залез в нее, как залезают в норы. Темная вечерняя гостиная дыхнула плесенью. Несколько раз сжала и разжала стены, словно Лебедянского проглатывал громадный змей. Обои давно не держались на стенах – сползали омертвевшими лоскутами. Все потому, что сюда заходила Нина.

Лебедянский сел в осыпающееся кресло и взял с журнального столика чашку с утренним чаем, подернутым маслянистой пленкой, впрочем видной в темноте едва-едва.

– Когда ты уже сгинешь, – прошептал он себе под нос.

– Хе-хе, – хрипнула Нина, вышла у него из-за спины, не спеша укуталась в шаль и села напротив Лебедянского.

Тот вздохнул и начал рассказывать умершей два года назад жене, как прошел день и как его разозлил мерзостный продюсер.

Неподалеку от этого трамвайного пути, проходящего по городу кругом, как оборонительная стена, Лара с Савой обживались и свыкались с тем, что пришлось отбросить хвосты. Первые недели Сава все думал, что за ним пошлют. Сам бы отец не поехал, здоровье не то, но послать мужиков вполне мог.

Сава выглядывал из выходившего во двор окна их комнаты и сквозь деревья высматривал кого-нибудь подозрительного. От Никитыча, однако, никто не появился.

Никитыч много лет прожил у себя на участке безвыездно: на инвалидной коляске особо не погоняешь, тем более по местной глине. Даже в гости не ходил. Поначалу залезал в чью-нибудь машину или коляску мотоцикла, когда собирались у кого-то дома, но ему это быстро надоело. Он жил на своем большом участке безвылазно, руководил содержанием пчел и сбором продуктов – делал все, чему в свое время научился у отца. Когда пасека впадала в спячку, Никитыч распускал мужиков. Только один продолжал к нему приходить до весны, приносил продукты, помогал по дому и получал за это копейку. С началом весны большинство мужиков возвращались. Работа была не очень сложная, а Никитыч не жмотился. Главной побочкой оставались укусы – иногда, когда что-то шло не так, пчелы вихрем носились по участку и жалили, словно направленные чьей-то шаловливой рукой, как египетская саранча. Но чуть сноровки и чуть привычки – и вот жалили меньше и даже будто бы не так больно. Зато не приходилось разгружать тонны мешков с песком, торчать у станка, и образование, главное, образование получать не нужно было, зачем оно надо, образование-то, – вот и работали.

Соседи сами приходили к Никитычу. Благо до всего в деревушке было недалеко, она помещалась в себе и не желала – в отличие от Нининой опухоли – расти. Сам же он в теплые вечера, когда с пасекой на день было покончено, выкатывался на веранду и сидел с бутылочкой пива и книжкой. К нему постоянно поднимались знакомые, кто жал руку, кто садился в кресло рядом, но подолгу он мало с кем разговаривал.

Никитыч никого и никуда ни за кем не посылал, и город его давно перестал интересовать – в общем-то с тех пор, как все это произошло. Он никого не посылал и у ездивших в Кислогорск никогда не спрашивал, как оно там, слышно ли что, видел ли кто кого. Все вокруг знали, что с Никитычем об этом лучше не говорить, и все вернувшиеся из города в беседе с Никитычем ни о каких поездках своих не упоминали. Где-то внутри него пролегла большая морщина, и он много лет не смеялся, не радовался искренне, даже ни о чем не волновался. Пока – эти много лет спустя – не увидел приехавшего в деревню парня, чей спокойный, внимательный взгляд он узнал моментально.

Ну а пока Лара с Савой обживались на Лятманской. Десять минут на трамвае в одну сторону – ж/д вокзал, родной, что впустил их в жизнь. Пять минут на автобусе в другую сторону – Моргородок с его кладбищами и заброшками.

Жили в одной комнате, спали на одной кровати. Сава прятал от Лары утренние (и не только) стояки, отсекал свои похотливые взгляды.