Девять принцев Амбера. Ружья Авалона
- -
- 100%
- +
– Конечно нет, – ответил я. – Как я могу, учитывая обстоятельства?
Это, казалось, ее успокоило. Она опять улыбнулась, показав очень белые зубы.
– Хорошо, и спасибо. Что бы там ни было, ты джентльмен.
Я с улыбкой поклонился:
– Ты мне льстишь.
– Едва ли, – сказала она. – Учитывая обстоятельства.
Тут я почувствовал себя неуютно.
Гнев мой все еще пылал в груди. «Интересно, – подумал я, – а она знает, против кого этот гнев должен быть направлен?» Я чувствовал, что знает. И боролся с искушением спросить ее об этом напрямик. Искушение удалось подавить.
– Ну хорошо. А что ты намерен делать теперь? – спросила она наконец.
Я был готов и тут же ответил:
– Ты, конечно, мне не поверишь…
– Конечно. Как мы можем?
Я отметил это «мы».
– Что ж. Пока что я намерен оставаться у тебя, где ты сможешь сама присматривать за мной.
– А потом?
– Потом? Посмотрим.
– Что ж, разумно, – кивнула она. – Весьма разумно. И ты к тому же поставишь меня в двусмысленное положение.
Я сказал так только потому, что мне просто некуда было идти, а денег, заработанных шантажом, надолго не хватит.
– Конечно, – продолжала Эвелин, – ты можешь оставаться у меня. Но учти, – и она ткнула пальцем в какой-то предмет, висевший у нее на шее, который я принял было за кулон. – Это собачий свисток. Ультразвуковой. У Доннера и Блитцена[16] есть еще четыре брата, все обучены заботиться о неприятных людях и отвечают на мой сигнал. Так что не суй нос куда не следует. Два прыжка, и перед ними не устоять и тебе. Именно благодаря этой породе в Ирландии перевелись волки, знаешь ли.
– Знаю, – сказал я, осознав, что и правда знаю.
– Хорошо, – продолжала она. – Эрику понравится, что ты мой гость. При таком условии он даже оставит тебя в покое, а ведь ты именно этого и хочешь,n'est-ce-pas?[17]
–Oui[18], – ответил я.
Эрик! Это что-то значило! Я знал Эрика, и это почему-то было очень важно. Когда-то давно. Но тот самый Эрик все еще был где-то здесь, и вот это было действительно важно.
Почему?
Я его ненавидел, вот почему. Ненавидел так сильно, что готов был убить. Может быть, даже пытался.
А еще мы были с ним как-то связаны, я знал.
Родством?
Да, именно так. Ни ему, ни мне не нравилось, что мы… братья. Я вспомнил, о да, я вспомнил…
Эрик рослый и могучий, с кудрявой густой бородой, и глаза точно как у Эвелин!
Меня потрясли эти проснувшиеся воспоминания, в висках застучала боль, от затылка к шее разлилась горячая волна.
Однако выражение моего лица оставалось неизменным. Я лишь позволил себе лишний раз затянуться сигаретой да отхлебнул еще глоток пива. Итак, Эвелин действительно оказалась моей сестрой! Только звали ее вовсе не Эвелин, как именно – не помню, но точно не Эвелин. «Осторожнее, – сказал я себе. – Не надо вообще называть ее по имени, пока не вспомню».
Ну а сам я? Что со мной вообще происходит?
«Эрик, – вдруг осенило меня, – он имеет какое-то отношение к той аварии! Я должен был погибнуть, но выжил. Значит, это он все подстроил?» Чувства мои твердили «да». Это должен быть Эрик, а Эвелин работает вместе с ним, и это она платила «Гринвуду», чтобы меня держали в коме. Конечно, лучше, чем смерть, хотя…
И тут мне стало ясно, что я отдал себя в лапы Эрика, приехав к Эвелин, я его пленник, я открыт для его удара – если останусь здесь, само собой.
Однако Эвелин сказала, что, если я буду ее гостем, он оставит меня в покое. Я колебался. Доверять не следует никому, конечно, и стоит все время быть начеку. Может, лучше все-таки уехать и подождать, пока память не восстановится?
Но меня преследовало ощущение цейтнота. Я должен как можно скорее выяснить всю историю и, как только узнаю достаточно, – действовать без промедления. Жажда деятельности прямо-таки переполняла меня. Если цена воспоминаний – опасность, а риск – плата за возможность их обретения, что ж, так тому и быть. Я остаюсь.
– А еще я помню… – сказала Эвелин, и до меня дошло, что все это время она о чем-то рассказывала, а я ее не слушал. Может быть, она и не заметила этого, потому что целиком погрузилась в какие-то воспоминания, когда мои ответы ей не очень требовались. Да и мои собственные мысли казались более важными.
– …Помню, как однажды ты побил Джулиана в его любимой игре, а он запустил в тебя бокалом вина. Как он тогда ругался!.. Но ты все-таки выиграл приз. А он еще потом испугался, что слишком далеко зашел. Но ты только посмеялся и потом выпил с ним. Кажется, он очень сожалел, что так разозлился: он ведь всегда такой хладнокровный. Думаю, в тот день он страшно тебе завидовал, помнишь? По-моему, с того дня он и начал во многом тебе подражать. И все равно я его терпеть не могу, надеюсь, скоро он сойдет с дистанции. Думаю, он…
Джулиан, Джулиан, Джулиан… И да и нет. Какая-то игра… Я его обыграл, разбил его практически легендарное самообладание… Да, что-то такое вспоминалось. Нет, я так и не мог вспомнить, что это было.
– А Каин? Как ты его дурачил! Он до сих пор тебя ненавидит, знаешь ли.
Кажется, всеобщим любимцем я не был. Почему-то это радовало.
Имя Каин тоже звучало знакомо. Весьма.
Эрик, Джулиан, Каин, Корвин. Имена эти вертелись у меня в голове, и мне показалось, что им там тесно.
– Столько лет прошло, – произнес я непроизвольно, и это было действительно так.
– Корвин, – сказала она, – перестань вилять. Тебе нужно не просто убежище, это-то я знаю. Ты по-прежнему достаточно силен, чтобы добиться чего-то, если разыграешь карту правильно. Мне трудно отгадать, что именно у тебя на уме, но, может быть, нам удастся договориться с Эриком.
Опять «нам»? Она, видимо, уже определила мое место в игре. И явно углядела возможность кое-что заполучить для себя. Я слегка улыбнулся.
– Ты ведь поэтому приехал сюда? – продолжала Эвелин. – Ты что-то хочешь предложить Эрику? И тебе нужен посредник?
– Может быть, – ответил я. – Но над этим еще надо подумать. Я ведь совсем недавно поправился и не собираюсь лезть на рожон. Мне нужно место, где можно быстро сделать то, что нужно, если я решу, что в моих интересах быть вместе с Эриком.
– Берегись, – сказала она. – Ты же знаешь, что я передам каждое слово.
– Ну разумеется! – воскликнул я, хотя не знал ровным счетом ничего и быстро отметил это. – Разве что – чисто случайно – твои собственные интересы совпадут с моими.
Эвелин нахмурилась, между ее бровями пролегла морщинка.
– Не уверена в том, что ты предлагаешь…
– А я ничего и не предлагаю. Пока. Честно и открыто заявляю тебе, что пока ничего не знаю. Не уверен, что хочу искать союза с Эриком. В конце концов…
Я специально не закончил фразы: не знал, как ее закончить, хотя чувствовал, что сказать что-то должен.
– У тебя есть выбор? – Внезапно Эвелин вскочила и схватилась за свисток. – Ну конечно! Блейз!
– Сядь, – сказал я. – И не городи чепухи. Стал бы я тогда предаваться в твои руки, безоружный, чтобы ты скормила меня своим собачкам, едва вспомнив это имя?
Она села, пожалуй немного успокоенная и даже смущенная.
– Может быть, и нет. Но ты азартен, это я знаю точно, и предательство тебе не в новинку. Если ты явился сюда, чтобы покончить с лазутчиком, то можешь не трудиться. Не так я много значу, ты должен был уже это понять. Кроме того, я всегда считала, что в целом нравлюсь тебе.
– Так было, и так есть, – кивнул я. – Тебе беспокоиться не о чем, так что забудь. Интересно, однако, что Блейз – первое имя, что пришло тебе на ум.
Наживка, наживка, наживка! Мне еще столько нужно узнать!
– Почему? Значит, вы с ним все-таки связывались?
– Я бы предпочел пока оставить эту тему, – сказал я, рассчитывая зацепиться попрочнее. Заодно узнал, что Блейз – «он»[19]. – Даже если бы Блейз ко мне обратился, я ответил бы ему то же самое, что и Эрику: я подумаю.
– Все-таки Блейз! – повторила Эвелин.
И у меня в голове вертелось это имя. Блейз! Ты мне нравишься, Блейз. Не помню, почему, и знаю, что есть причины, почему не должен бы. Но ты мне нравишься, твердо знаю.
Мы некоторое время молчали. Я чувствовал себя разбитым, но виду не показывал. Мне надлежало быть сильным. Я знал, что должен быть сильным.
Так что я улыбнулся и сказал:
– Замечательная у тебя библиотека.
– Спасибо, – ответила она. Затем после некоторой паузы повторила опять: – Блейз… Как ты думаешь, а у него есть шанс?
Я пожал плечами:
– Кто знает? Уж точно не я. Может быть, есть. А может быть, и нет.
Эвелин вдруг изумленно уставилась на меня, полуоткрыв рот.
– Уж точно не ты? – переспросила она. – Ты же не намерен попытаться сам, а?
Я рассмеялся – затем лишь, чтобы снять напряжение.
– Не говори глупостей. При чем тут я?
Однако своим вопросом она будто задела в самой глубине моей души некую сокровенную струну, которая глухо прогудела: «А почему бы и нет?»
И я вдруг испугался.
Эвелин же, казалось, испытала облегчение, услышав мой отказ от претензий – неизвестно на что. Улыбнулась и, показывая на встроенный бар слева от меня, сказала:
– Я бы выпила немного «Ирландского тумана»[20].
– Я тоже, кстати, – ответил я. Поднялся и налил ей и себе.
– Знаешь, – продолжил я, вновь опускаясь в кресло, – а это приятно – вновь вот так посидеть с тобой, хотя бы недолго. Возвращает воспоминания.
Эвелин улыбнулась в ответ. Само очарование.
– Да, ты прав. – Она пригубила напиток. – Когда ты рядом, я чувствую себя почти как в Амбере.
Я чуть не выронил стакан.
Амбер!.. Словно молния сверкнула в моем мозгу. А она вдруг заплакала, и мне пришлось утешать ее, обнимая за плечи.
– Не плачь, малышка. Ну, не плачь. Когда ты плачешь, мне тоже хочется завыть.
Амбер! В этом слове нечто прямо-таки магическое!
– Не плачь, – повторил я тихо. – Еще придут хорошие деньки.
– Ты правда в это веришь?
– Да, – сказал я твердо, – верю!
– Ты все-таки сумасшедший, – сказала она. – Наверное, поэтому я тебя всегда любила больше других братьев. Я почти всегда верю любым твоим словам, хоть и знаю, что ты сумасшедший.
Она еще поплакала, потом перестала.
– Корвин, – сказала она, – если ты все-таки попробуешь… если благодаря какому-нибудь выверту Тени у тебя получится… ты не забудешь свою сестричку Флоримель?
– Не забуду, – ответил я, твердо зная, что это ее настоящее имя. – Тебя я не забуду.
– Спасибо, Корвин. Я передам Эрику только суть. А насчет Блейза вообще ничего не скажу. И о своих подозрениях тоже.
– Спасибо, Флора.
– Но тебе я все равно не верю ни на грош! – добавила она. – Тоже не забывай.
– Это уж само собой.
Потом она позвала горничную, и та проводила меня в отведенную мне комнату. Я как-то умудрился разоблачиться, рухнул в постель и проспал одиннадцать часов.
Глава третья
Утром Флоры не было, сообщения она также не оставила. Горничная подала мне завтрак на кухне, а сама отправилась по своим горничным делам. Пытаться раскрутить ее на информацию я даже не стал: она либо ничего не знает, либо все равно не скажет мне то, что я хочу знать, и несомненно доложит обо всем Флоре. В общем, раз уж дом оказался в полном моем распоряжении, я решил отправиться в библиотеку и посмотреть, что мне удастся выяснить там. Опять же библиотеки нравились мне. Так уютно и надежно, когда вокруг стены из слов, прекрасных и мудрых. Всегда как-то спокойнее, когда есть барьеры против Теней.
Доннер или Блитцен, а может, один из их братцев, появился из ниоткуда и потопал за мной по коридору, обнюхивая мои следы. Я попробовал подружиться с псом, но это все равно что обмениваться любезностями с полицейским, который как раз велел тебе прижаться к обочине. По дороге я заглянул в другие помещения – просто комнаты, обычные и безобидные.
Итак, я вошел в библиотеку, и снова взгляд мой упал на Африку. Я закрыл дверь, оставив собак снаружи, и прошелся вдоль полок, читая названия на корешках.
Масса трудов по истории. Собственно, они составляли большую часть здешнего собрания. Немало и книг по искусству – большие дорогие альбомы. Некоторые я полистал. Самые лучшие мысли приходят в голову, когда думаешь вроде бы о чем-то совсем другом.
У Флоры явно денег куры не клюют. Откуда, интересно? И если мы родственники, значит, кое-какое состояньице есть, наверное, и у меня? Я задумался, каков мой экономический и социальный статус. Чем я занимаюсь, откуда я родом… У меня возникло ощущение, что о деньгах я никогда особо не беспокоился – понадобятся, есть масса способов добыть их. Был ли у меня такой же просторный особняк? Вот этого я не помнил.
Чем же все-таки я занимался?
Сидя за столом, я сосредоточенно пытался откопать в своей памяти любые шкатулки с возможными знаниями. Копаться в себе вот так вот, словно со стороны, нелегко. Наверное, поэтому у меня ничего и не вышло. Что твое, то твое, оно часть тебя и находится там, где и должно быть, внутри. В том-то и дело.
Я врач? На это меня натолкнули анатомические наброски Да Винчи. Я невольно начал вспоминать различные стадии хирургических операций и понял, что в прошлом не раз оперировал людей.
Однако же нет, не то. Медициной я тоже занимался, но лишь как частью чего-то большего. Практикующим хирургом точно не был, это я почему-то знал. А что же тогда? К чему я еще имел отношение?
Тут взгляд мой выцепил кое-что иное.
Сидя за столом, я глядел на дальнюю стену, и на ней среди всего прочего висела антикварная кавалерийская сабля – как-то в первый раз я ее просмотрел. Встал, подошел, снял с креплений.
И мысленно покачал головой, глядя на состояние оружия. Сразу захотелось взять точильный брусок и масляную тряпку, чтобы привести клинок в божеский вид. Я определенно кое-что понимал в старинном оружии, особенно в клинковом.
Сабля легко и надежно лежала в руке как родная. Я встал в позицию, сделал выпад, парировал удар воображаемого противника и рубанул в ответ… Да, такая штука мне знакома.
Так каково же оно, мое прошлое? Я снова огляделся, надеясь наткнуться на какой-нибудь еще ключик к разгадке.
Не нашел.
Сунул клинок обратно в ножны и повесил на место, вернулся к столу и, усевшись в кресло, решил осмотреть ящики. Начал со среднего, затем ящик за ящиком осмотрел левую тумбу и, наконец, правую.
Бумага, конверты, почтовые марки, скрепки, огрызки карандашей, резинки – всякая чепуха.
Тогда я вынул из стола все ящики один за другим и, по очереди ставя себе на колени, начал копаться в каждом. Такой вот обыск был не экспромтом, это часть полученной мной некогда подготовки – которая и подсказала, что нужно также проверить стенки и днища ящиков.
Вот тут-то и нашлось то, что я сперва проглядел и заметил лишь в последний момент: задняя стенка у нижнего правого ящика была пониже остальных. Что-то это да значило, и, когда я влез внутрь, там обнаружилась небольшая коробка, закрепленная на задней стенке тумбы. Запертая к тому же на отдельный замок.
С минуту я ковырялся в замке скрепкой, английской булавкой и, наконец, металлическим рожком для обуви, который нашел в другом ящике стола. Рожок все же отжал язычок запора.
В коробке была колода игральных карт.
И рисунок на рубашке заставил меня замереть на месте. Меня бросило в жар, я едва дышал – как был, коленопреклоненный.
Это был восстающий белый единорог, обращенный вправо, на поле цвета травы.
Я знал этот герб, и мне было больно оттого, что я не мог назвать его по имени.
Открыв колоду, я стал рассматривать карты. Обычная колода в стиле Таро[21] – жезлы, пентакли, кубки и мечи. Однако Старшие Козыри[22] заметно отличались.
Я поставил на место все ящики, стараясь не защелкнуть замок на секретном. Потом продолжил изучать колоду.
Они казались почти живыми – Старшие Козыри, словно готовые шагнуть ко мне сквозь блестящую оболочку. Сами карты холодные на ощупь, и держать их было невыразимо приятно. У меня тоже были такие – вспомнил я вдруг.
Я принялся раскладывать их на бюваре.
На одной был нарисован остроносый смеющийся человечек с лукавой физиономией и целой копной волос соломенного цвета. Одет в нечто в стиле эпохи Возрождения в оранжевых, красных и коричневых тонах – длинные чулки и расшитый дублет в обтяжку. И я узнал его. Его звали Рэндом.
Со следующей карты на меня равнодушно смотрел Джулиан. Длинные темные волосы, голубые глаза – бесстрастные и безжалостные. Весь закован в чешуйчатые белые доспехи – не серебристые и не стальные, а словно покрытые эмалью, однако я знал, что они чертовски прочные и надежные, несмотря на весь их изысканно-декоративный вид. Именно этого человека я когда-то обыграл в его любимую игру, за что он и запустил в меня кубком с вином. Я знал его и ненавидел.
Затем возник Каин, смуглолицый и темноглазый, весь в атласе, черном и зеленом. Темная треуголка набекрень, длинный зеленый плюмаж спускался ему на спину. Он стоял в профиль, подбоченясь, носки сапог загнуты вверх, на поясе кинжал, украшенный изумрудами. Этот человек вызывал у меня двойственные чувства.
Следующим был Эрик. Красавец, что ни говори. Волосы иссиня-черные, как вороново крыло, буйная кудрявая борода, вечно улыбающийся сочный рот. Одет просто: кожаная куртка и такие же штаны, простой плащ, высокие черные сапоги. На красной портупее с рубиновой заколкой – длинная серебристая сабля, высокий ворот плаща оторочен красным, обшлаги рукавов в том же стиле. Руки мощные, крупные, большие пальцы за поясом. Пара черных перчаток заткнута за ремень на бедре справа. Именно он, уверен, пытался убить меня в тот день, когда я почти умер. Я внимательно смотрел на него и, правду сказать, боялся.
Затем возник Бенедикт – высокий, суровый, очень худой, с узким лицом и обширнейшими познаниями. Одетый в оранжевое, желтое и коричневое, он вызывал в памяти ассоциации с соломенной скирдой и пугалом с головой-тыквой, а еще с легендой о Сонной Лощине[23]. Мощная челюсть, орехового цвета глаза и каштановые, совершенно прямые волосы. Он держал под уздцы буланого коня и опирался на копье, перевитое цветами. Смеялся он редко. Он мне нравился.
Когда я открыл следующую карту, сердце мое забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди.
Это был я.
Я видел себя в зеркало в парикмахерской, и это был тот самый парень за зеркалом. Зеленые глаза, черные волосы – и одет в черное с серебром, да. На плечах плащ, чуть раздуваемый ветром. Черные высокие сапоги, как у Эрика, и я тоже носил клинок, только потяжелее и не такой длинный. На руках – перчатки, отливающие чешуйками серебра. Застежка под горлом в виде серебряной розы.
Я, Корвин.
А со следующей карты на меня смотрел могучий и мощный мужчина. Довольно похож на меня, только челюсть у него потяжелее, да и сам он был покрупнее меня, зато не такой быстрый. Силищей он обладал поистине легендарной. Просторное парадное одеяние серо-синих тонов, перехваченное в талии широким черным поясом. Он стоял и смеялся. На груди на массивной цепи висел серебряный охотничий рожок. Короткая бородка, усики. В правой руке – кубок с вином. Я ощутил внезапную приязнь к нему, а в памяти всплыло имя. Жерар.
Потом возник огненнобородый человек, рыжий, словно коронованный пламенем, одетый в красное и оранжевое, в основном в шелка. В правой руке меч, в левой кубок с вином, а в глазах, таких же синих, как у Флоры и у Эрика, плясали черти. Подбородок узковат, но это скрывала борода. Меч украшен тонкой филигранью золотистых тонов. Два массивных перстня на правой руке и один на левой: изумруд, рубин и сапфир соответственно. Это, я знал, и был Блейз[24].
А потом возник еще один, похожий на Блейза и на меня. Черты лица – почти как у меня, только помельче, мои глаза, волосы Блейза, а бороды нет. Одетый в зеленый костюм для верховой езды, он сидел на белом коне, глядя вправо. В нем чувствовались сила и слабость, предприимчивость и отрешенность от мира. Он и нравился, и не нравился мне, чем-то привлекая и отталкивая. Звали его Бранд. Я вспомнил это, лишь только взглянул на него.
Более того, я понял, что знал их всех, помнил их всех, их силы, их слабости, их победы, их поражения.
Ибо все они мои братья.
Я добыл из Флориной сигаретницы табачное изделие и закурил. Потом откинулся на спинку кресла и стал размышлять о том, что успел вспомнить.
Да, это были мои братья – восемь странных людей, одетых в странные костюмы. Однако то были их костюмы, и они имели полное право одеваться именно так, точно так же, как я имел право на черное с серебром.
А потом я фыркнул, вспомнив, во что одет сейчас – что именно я купил в том магазинчике, когда сбежал из «Гринвуда». На мне были черные брюки, а все три купленные мною рубашки были серебристо-серого цвета. Куртка тоже была черной.
Я опять взял карты в руки. И передо мной появилась Флора в платье цвета морской волны, в том самом, в каком вспомнилась мне накануне. А потом была черноволосая девушка с такими же голубыми глазами, волосы очень длинные, облачена в черное, на талии – серебряный поясок. Мои глаза вдруг наполнились слезами, сам не знаю почему. Имя ее было Дейдра[25].
Потом последовала Фиона; волосы в точности как у Блейза или Бранда, мои глаза, а кожа белая, как жемчуг. И сразу же во мне вспыхнула ненависть.
Я быстро перевернул следующую карту, и там была Ллевелла с глазами цвета нефрита и волосами тех же тонов, в мерцающем серо-зеленом платье, перетянутом лиловым поясом. Выглядела она какой-то мокрой и печальной. Почему-то я был уверен, что она совсем не такая, как все мы, но и она тоже моя сестра.
Я ощутил вдруг ужасную тоску, ибо был так далеко от них. С другой стороны, явственно казалось, что они где-то рядом.
Карты были очень холодными, и я положил колоду на стол, хотя не очень хотелось выпускать их из рук.
Однако на этом и все. Все остальные карты – Младший Аркан – были обычные, и еще я почему-то – ах, опять это «почему»! – знал, что нескольких здесь недостает.
Но я в жизни не ответил бы на вопрос, что должно быть изображено на недостающих Козырях.
От этого мне почему-то стало совсем грустно. Я снова закурил и задумался.
Почему я сразу же вспомнил этих людей, едва открыв карты? Их самих, но не того, что с ними связано? Теперь я знал больше, чем утром, но все это были лишь имена и лица. И, в общем, все.
Я не мог вычислить, почему так важно то, что мы изображены на картах именно вот так. Однако мне очень хотелось получить такую же колоду. Если забрать эту, Флора тут же увидит, что их нет, и у меня будут неприятности. Так что я сложил карты в коробочку, запер и убрал на место.
Господи, как я после этого пытался растормошить свою память! Увы, без толку.
Пока не вспомнил волшебное слово.
Амбер!
Вчера вечером, услышав его, я был поражен в самое сердце. Мне было так больно, что потом я старался даже не думать об этом. Теперь же слово «Амбер» манило меня, и я крутил его так и сяк, изучая все ассоциации, какие оно несло с собою.
Прежде всего я почувствовал страшную тоску, даже ностальгию. В слове этом, в самой сути его, скрывалось все: запретная красота, великие достижения, ощущение власти – ужасной и почти неограниченной. Слово это каким-то образом входило в мой активный словарный запас. Слово это каким-то образом было частью меня, а я сам – частью него. Это было название… места, понял я. Название места, которое я некогда хорошо знал[26]. Картинок, однако, в памяти не всплывало, только чувства.
Сколько я так просидел, не помню. Время как будто растворилось в моих воспоминаниях.
Из глубокой задумчивости меня вывел легкий стук в дверь. Потом дверная ручка медленно повернулась, и в библиотеку вошла горничная, которую звали Кармела. Ее интересовало, не проголодался ли я.
Мысль была здравая, и я, проследовав за ней на кухню, с удовольствием уничтожил половину цыпленка и выпил кружку молока.
Кофейник я прихватил с собой в библиотеку, благополучно избежав новой встречи с собаками. И как раз наливал себе вторую чашку, когда зазвонил телефон.
Хотелось самому снять трубку, но я решил, что в доме есть параллельные аппараты, так что Кармела ответит на звонок.
Я, однако, ошибся: телефон трезвонил все дальше. Наконец искушение победило.
– Алло, – сказал я, – резиденция миссис Флаумель.
– Будьте любезны, попросите ее к телефону.
Это был мужчина. Он говорил быстро и, похоже, нервничал. Дышал с трудом, словно запыхался. К тому же в трубке слышались еще какие-то неясные звуки, шорохи и голоса. Мужчина явно звонил издалека, из другого города.
– К сожалению, ее сейчас нет, – ответил я. – Что-нибудь передать, или сказать, чтобы она перезвонила?
– А с кем я говорю? – потребовал он ответа.
Я замешкался, но все же сообщил:
– Это Корвин.
– Боже мой! – воскликнул он и вдруг надолго умолк.
Я уж было решил, что он повесил трубку. Но когда сказал: «Алло», проверяя, там ли он, – собеседник заговорил одновременно со мной: