Девять принцев Амбера. Ружья Авалона

Глава первая

Похоже, наступал конец тому, что казалось мне вечностью.

Я попробовал пошевелить пальцами ног. Успешно. Я лежал, распластанный, на больничной койке, закованные в гипс ноги – на подвесе, но все еще мои.

Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Трижды.

Стены комнаты наконец обрели четкость.

Где я, черт побери?

И туманы медленно таяли, оставляя остатки того, что именовалось моими воспоминаниями. Ночи… сиделки… уколы. Стоило мне чуточку прийти в себя, всякий раз являлся кто-нибудь и всаживал мне дозу. Вот так вот. Да. Но теперь я хотя бы наполовину я. Значит, с этим пора кончать.

Вопрос, согласятся ли они.

Почему-то упорно думалось: вряд ли.

Природное неверие в чистоту любых человеческих побуждений, единожды придя, угнездилось в моей груди. Меня пичкали наркотиками – вдруг понял я. Без особых на то причин, судя по моему самочувствию, и, значит, нет причин менять распорядок, если за него им и платят. «Так что лучше сделай вид, что ты по-прежнему в отрубе», – сказал голос худшей и более мудрой части моей души.

Так я и поступил.

Медсестра заглянула минут через десять, а я, конечно, лежал себе и похрапывал. Она тут же удалилась.

Я к тому моменту кое-что сумел восстановить в памяти.

Смутно припоминалось, что я попал в аварию. Все, что после, – как в тумане; что было до нее – без понятия. Но я помнил, что сначала угодил в больницу, а уже потом сюда. Как так? Неизвестно.

Но мои ноги вроде восстановились. Достаточно, чтобы я смог стоять, хотя я и не помнил, сколько времени прошло после перелома – а вот сломаны они были, это я знал.

Попытался сесть. Оказалось непросто: тело как кисель. В окно из ночной темноты глазели звезды, нагие и яркие. Я подмигнул им и спустил ноги на пол.

Перед глазами все поплыло, однако вскоре в голове прояснилось, я встал, держась за спинку кровати, и сделал первый шаг.

Нормально. Ноги держат.

Так что теоретически я уже в состоянии отсюда выйти.

Я снова опустился на кровать, лег и задумался. Я весь взмок, меня бил озноб[1]. И небо в звездах-леденцах[2] и так далее.

Упадком пахнет в датском королевстве…[3]

Да, это точно была автокатастрофа. Черт знает что…

Приоткрылась дверь, впустив в палату поток света. Сквозь приспущенные веки я увидел, что это снова сестра со шприцем в руке.

Она приближалась к кровати, крупная такая бабища, темные волосы и мощные руки.

Когда она подошла, я сел.

– Добрый вечер! – сказал я.

– Ох! Добрый вечер, – ответила она.

– Когда меня выписывают? – спросил я.

– Об этом надо узнать у доктора.

– Ну так узнайте.

– Пожалуйста, закатайте рукав.

– Да нет, спасибо.

– Я должна сделать вам укол.

– Нет, не должны. Уколы мне не нужны.

– Боюсь, это доктору решать.

– Вот пусть он придет и сам скажет. А пока я категорически против.

– Но у меня четкие инструкции…

– Вот и Эйхман[4] тоже так говорил, а что вышло? – Я неспешно покачал головой.

– Хорошо, – вздохнула медсестра. – Мне придется доложить…

– Пожалуйста, докладывайте, – сказал я. – Заодно сообщите доктору, что я утром намерен выписаться.

– Нет, это невозможно! Вы ведь даже ходить еще не в состоянии! И у вас серьезные повреждения внутренних органов…

– Ладно, посмотрим, – кивнул я. – Спокойной ночи.

Она вылетела в коридор, ничего не ответив.

А я снова лег и стал думать. Похоже, я в какой-то частной клинике – значит, кто-то оплачивает всю эту музыку. Но кто? Никаких родственников я вспомнить не мог. Друзей тоже. Кто остается? Враги?

Я еще немного подумал.

Ничего не придумывалось.

Ни малейшей идеи насчет предполагаемого благодетеля.

Вдруг я вспомнил: моя машина летит под откос на горной дороге, падает в озеро… Это – все.

Я был…

От напряжения я снова весь покрылся испариной.

Я не знал, кто я.

Чтобы отвлечься, я сел и быстренько снял бинты. Под повязками все было в порядке, значит, правильно я от них избавился. Потом разбил гипс на правой ноге металлическим прутом, вынутым из спинки кровати. Мною овладело странное чувство: казалось, нужно как можно скорее отсюда смыться, нужно успеть сделать нечто важное.

Я проверил правую ногу. Нормально.

Разбил гипс и на левой ноге, встал, подошел к шкафу.

Никакой одежды.

В коридоре послышались шаги. Я снова лег, прикрыв простыней снятые бинты и куски гипса.

Дверь опять приоткрылась.

В палате вспыхнул яркий свет; на пороге высился здоровенный детина в белом халате, рука его касалась выключателя.

– Что вы тут удумали? Сестра на вас жалуется, – сказал он.

Притворяться спящим больше не имело смысла.

– Неужели? – спросил я. – И что же она говорит?

Детина некоторое время, наморщив лоб, обдумывал мой вопрос, потом строго произнес:

– Вам пора делать укол.

– Вы что, доктор?

– Нет, но делать уколы право имею.

– А я отказываюсь, – заявил я, – на что имею полное право. Что вы на это скажете?

– Что укол я вам все равно влеплю, – ответил здоровяк и двинулся к кровати. В руке он держал шприц, которого я раньше не заметил.

Это был исключительно подлый удар, дюйма на четыре ниже пояса. Детина рухнул на колени.

–..! – выдавил он некоторое время спустя.

– Подойдешь еще раз, – предупредил я, – увидишь, что будет.

– Ничего, мы с такими пациентами справляться приучены! – выдохнул он.

И я понял, что пришло время действовать.

– Где моя одежда? – спросил я.

–..! – повторил он.

– Тогда, пожалуй, придется позаимствовать твою. Раздевайся!

После третьего раза мне надоело. Я накинул простыню ему на голову и как следует врезал тем самым железным прутом, которым разбивал гипс.

Пара минут, и я весь одет в цвета Моби Дика[5] и ванильного мороженого[6]. Жуть.

Я запихнул этого типа в стенной шкаф и выглянул в затянутое решеткой окно. Старая Луна с Юной Луной на руках парила над грядою тополей, искрилась серебристая трава, ночь устало торговалась с солнцем. Где я находился – неясно. Вроде бы четвертый этаж, и внизу слева на земле отражался свет из окна где-то со второго этажа: там тоже кто-то не спал.

Так что я вышел в коридор и осмотрелся. Слева коридор упирался в стену с зарешеченным окном. Там были еще двери, по две с каждой стороны коридора – скорее всего, палаты вроде моей. Я дошел до окна и выглянул наружу. Снова трава, деревья и ночь – ничего нового. Я повернулся и зашагал в обратную сторону.

Двери, двери, двери, и ни лучика света изнутри. И тишина, только шарканье моих собственных шагов: позаимствованные ботинки были великоваты.

Часы, тоже позаимствованные у Смеющегося Мальчика[7], показывали пять пятьдесят четыре. Железный прут я заткнул за пояс под белым халатом; при ходьбе прут втыкался мне в бедро. На каждые двадцать футов под потолком приходилась одна лампочка ватт на сорок.

Так я добрался до ведущей вниз лестницы в правом крыле, покрытой ковровой дорожкой и безмолвной.

Третий этаж выглядел в точности как мой четвертый, так что я пошел дальше вниз.

На втором этаже свернул направо, пытаясь найти дверь, из-под которой пробивался бы свет.

И нашел почти в самом конце коридора. Стучать я не стал.

За огромным полированным столом сидел тип в пестром халате и что-то писал в гроссбухе. Это явно была не больничная палата. Тип так и впился в меня глазами, рот распахнулся, готовый закричать, – но крика не было, видимо, я выглядел достаточно решительно.

Он быстро поднялся из-за стола, а я закрыл дверь, подошел поближе и произнес:

– Доброе утро. У вас неприятности.

Людям всегда хочется узнать, какие же неприятности им грозят. Так что секунды через три я услышал:

– Что вы имеете в виду?

– А то, – пояснил я, – что вам грозит судебный иск. За то, что держите меня здесь без связи с внешним миром, и второй, за злоупотребление служебным положением – меня насильно пичкали наркотиками. У меня, можно сказать, уже началась ломка, так что я вполне могу сотворить что-нибудь неприятное…

– Убирайтесь, – был ответ.

Я заметил на его столе пачку сигарет, вытянул одну.

– Сядь и заткнись. Нам есть что обсудить.

Он сел, но не заткнулся.

– Вы нарушаете правила…

– Суд определит, кто из нас что нарушает, – ответил я. – Пусть принесут мою одежду и личные вещи. Я выписываюсь.

– Но ваше состояние…

– Не твое дело. Деньги на бочку – или в суд.

Он было потянулся к кнопке на столе, но я отшвырнул его руку.

– Ну нет, – сказал я. – Раньше надо было нажимать, когда я только вошел. Теперь поздно.

– Мистер Кори, вы самый сложный…

Кори?

– В вашу клинику я не ложился, – проговорил я, – но уж точно имею полное право выписаться, когда мне угодно. А угодно мне сейчас. Так что давай.

– Но вы еще явно не в том состоянии, чтобы выписываться, – ответил он. – Я просто не могу вам этого позволить… Я сейчас кого-нибудь позову, вас проводят в палату, уложат в постель…

– И не пытайся, а то узнаешь, в каком я состоянии. Пока у меня пара вопросов. Первый: кто меня сюда поместил и кто оплачивает мое пребывание здесь?

– Ну хорошо, – вздохнул он – тонкие усики песочного цвета огорченно поникли – и сунул руку в ящик стола.

Но я был наготове.

Я выбил пистолет у него прежде, чем он успел спустить предохранитель. Аккуратненький такой «кольт» тридцать второго калибра[8]. Подхватив оружие, щелкнул предохранителем и навел ствол ему в физиономию.

– Ты ответишь на мои вопросы. Ты явно считаешь меня опасным. Возможно, ты прав.

Он бледно улыбнулся и закурил сам. Ошибка, если он хотел изобразить невозмутимость. Ручки-то дрожали.

– Хорошо, Кори. Если вы так настаиваете… Привезла вас сюда ваша сестра.

Не понял.

– Какая сестра?

– Эвелин.

Ни звоночка.

– Странно. Я несколько лет ее не видел, – сказал я. – Она и не знала, что меня занесло в эти края.

Он пожал плечами:

– И тем не менее…

– Где же она теперь живет? Я хочу связаться с ней, – сказал я.

– У меня нет под рукой ее адреса.

– Так найди.

Он поднялся из-за стола, подошел к секретеру, открыл его, порылся там и достал карточку.

Я впился в нее глазами. Миссис Эвелин Флаумель… Нью-йоркский адрес тоже был мне незнаком, но в памяти я его зафиксировал. Судя по карточке, меня звали Карл. Отлично. Дополнительная информация.

Я заткнул пистолет за пояс рядом с прутом, не забыв, конечно, поставить его на предохранитель.

– Ну ладно, – сказал я. – Где моя одежда и сколько ты мне заплатишь?

– От вашей одежды после аварии мало что осталось, – ответил врач. – Вынужден вам напомнить, что у вас были сломаны обе ноги, причем левая – в двух местах. Откровенно говоря, я просто не понимаю, как вы стоите. Прошло всего две недели…

– На мне все заживает как на собаке, – успокоил его я. – Так как насчет денег?..

– Каких денег?

– Отступные, чтобы я не подавал в суд на твое заведение. За всякие злоупотребления и прочее.

– Не валяйте дурака!

– Кто здесь валяет дурака? Согласен на тысячу, но наличными и сразу.

– Даже говорить на эту тему не желаю!

– А ты лучше подумай. Выиграю я суд или проиграю, но какую рекламу получит твое заведение, если я сумею дать несколько интервью еще до суда, а? Я ведь доберусь и до АМА[9], и до газетчиков…

– Шантаж, – заявил он, – и я тут вообще ни при чем.

– Заплатишь ты сейчас или по приговору суда, – отозвался я, – мне, в общем, без разницы. Но сейчас выйдет дешевле.

Если согласится, значит, я прав и здесь что-то нечисто.

Тип в халате долго буравил меня взглядом.

– У меня нет здесь тысячи, – заявил он наконец.

– Тогда назови сумму сам.

– Это грабеж.

– Нет, Чарли[10], это самообслуживание. Итак?

– В сейфе, наверное, сотен пять найдется.

– Ладно. Доставай.

Покопавшись в небольшом стенном сейфе, он заявил, что там четыреста тридцать долларов. Проверять не хотелось: могли остаться отпечатки пальцев. Так что я принял тощую пачку банкнот и сунул в карман.

– Теперь такси. Какая ближайшая компания обслуживает эту территорию?

Он назвал, я проверил телефонный справочник. Похоже, где-то на севере штата Нью-Йорк.

Я велел ему самому вызвать для меня такси, ибо по-прежнему не знал названия этого места и не хотел, чтобы он знал, в каком состоянии у меня память. Один из бинтов-то был у меня на голове…

Он заказал машину, и я услышал, как он назвал свое заведение: частная клиника «Гринвуд».

Я погасил окурок, закурил новую сигарету и с облегчением плюхнулся в мягкое коричневое кресло возле книжного шкафа, освободив свои бедные ноги от двухсот фунтов живого веса.

– Подождем здесь, потом проводишь меня до дверей, – сказал я.

Больше я от него и звука не услышал[11].

Глава вторая

Было около восьми утра, когда таксист выбросил меня в ближайшем городке. Я расплатился с водителем, побродил минут двадцать по улицам. Потом зашел в кафе и заказал сок, яичницу, ветчину, тосты и три чашки кофе. Ветчина оказалась слишком жирной.

Завтракал я не торопясь, наверное, не меньше часа. Потом снова бродил по городку. Нашел магазин одежды, дождался, пока он откроется в половине десятого, и купил брюки, ремень, три спортивные рубашки, белье и подходящие ботинки. Выбрал еще носовой платок, бумажник и расческу.

Потом отправился на автостанцию «Грейхаунда»[12], где сел на автобус до Нью-Йорка. Никто не пытался меня задержать. Никто вообще не обращал на меня внимания.

Сидя в автобусе и лениво поглядывая на проплывавшие мимо осенние пейзажи, на ясное холодное небо, я мысленно перебирал все, что знал о себе и обстоятельствах вокруг меня.

Итак, моя сестра Эвелин Флаумель поместила меня в клинику «Гринвуд» под именем Карла Кори. Это было следствием аварии, случившейся дней пятнадцать назад, во время которой я переломал себе все кости. Ноги меня, кстати сказать, совершенно не беспокоили.

Никакой сестры Эвелин я не помнил. В «Гринвуде» меня должны были держать «овощем» и очень испугались проблем с законом, когда я вырвался и озвучил эту угрозу. Хорошо. Кто-то меня почему-то боится. Будем иметь в виду.

Я упорно пытался вспомнить хоть что-нибудь об этой автокатастрофе, просто голова распухла. Почему-то я полагал, что авария не была случайной, почему – не знаю, но я выясню, и кто-то за это заплатит. Заплатит по полной! Гнев, жуткий гнев вскипел внутри. Тот, кто пытался причинить мне вред, использовать меня – он пожалеет, что решился на это, и получит по заслугам, кто бы он ни был. Мне захотелось прикончить, уничтожить того, кто несет за это ответственность, и я знал, что не впервые мне приходится испытывать это чувство, и еще я знал, что не раз прежде следовал ему. Не раз…

За окном, медленно кружась, опадали осенние листья.

Первое, что я сделал, добравшись наконец до Большого Города[13], – это постригся и побрился в ближайшей парикмахерской. А затем зашел в туалет и полностью переоделся во все новое – терпеть не могу ходить с волосами по всей спине. Пистолет, конфискованный у безымянного типа из «Гринвуда», сунул в правый карман куртки. Пожалуй, пожелай тот тип или моя сестрица Эвелин организовать мне неприятности с законом, повод вышел бы железный – нарушение «закона Салливана»[14]. Но я все же решил рискнуть. Меня еще найти надо, а мне нужны ответы. Я наскоро пообедал и около часа добирался на метро и автобусе через весь город, а потом на такси прибыл в Вестчестер, к дому Эвелин, моей номинальной сестры и потенциального триггера воспоминаний.

По дороге я обдумывал, какой тактики мне следует придерживаться.

Так что, когда массивная дверь огромного старого особняка открылась через полминуты после моего стука, я уже знал, что именно скажу. Я все продумал, пока шагал к дому по длинной, продуваемой ветрами и вымощенной белым гравием подъездной аллее, по обе стороны которой росли мрачные дубы и яркие клены. Листья шуршали под ногами, ветер забирался под ворот и холодил свежевыбритую шею. Аромат лосьона смешивался с затхлым запахом гниющей листвы, исходившим от увитых плющом старых кирпичных стен. Ощущения чего-то знакомого не было. Раньше я здесь не бывал.

Я постучал в дверь, ответило гулкое эхо. Я сунул руки в карманы и стал ждать.

Дверь отворилась, и я улыбнулся и кивнул возникшей на пороге горничной – смуглая, конопатая, с пуэрториканским акцентом.

– Что вам угодно?

– Я бы хотел видеть миссис Эвелин Флаумель.

– Как мне о вас доложить?

– Ее брат Карл.

– О, пожалуйста, войдите, – пригласила горничная.

Я вошел в холл. На полу – мозаика из мелких плиток цветов лососины и бирюзы, стены отделаны красным деревом, слева – цветочная кадка с чем-то большим и крупнолиственным. Под потолком – куб из стекла и эмали, из которого вниз лился водопад желтого света.

Служанка удалилась, а я вертел головой в поисках хоть чего-нибудь знакомого. Ничего.

Что ж, подождем.

Вскоре горничная вернулась, с улыбкой кивнула:

– Пожалуйста, прошу за мной. Она ожидает в библиотеке.

Я пошел за нею, миновал три лестничных марша, коридор и две закрытые двери. Третья, слева, оказалась открытой, на нее мне горничная и указала. Я вошел и остановился на пороге.

Как все библиотеки, эта также была полна книг. Еще там висели три картины: два мирных пейзажа и одна не менее мирная марина. На полу – тяжелый зеленый ковер. Рядом с огромным письменным столом – гигантский глобус, с которого на меня смотрела Африка. За глобусом – окно во всю стену, восемь прозрачных стеклянных панелей. Но не это остановило меня.

У стола сидела женщина в платье цвета морской волны, с узким глубоким вырезом и широким воротником. Длинные волосы и пышная челка имели цвет, являвший собой нечто среднее между закатом в облаках и ореолом, что окружает пламя свечи в темной комнате, и откуда-то я знал, что это их естественный цвет, а глаза за стеклами очков, в которых она вряд ли нуждалась, были голубыми, как озеро Эри в третьем часу безоблачно-летнего дня[15], а сжатые в сдержанной улыбке губы тоном соответствовали ее волосам. Но остановился я совершенно не поэтому.

Просто я знал ее. Откуда-то. Точно знал. Хотя и не мог вспомнить, откуда именно.

Я подошел ближе, улыбаясь в ответ на ее улыбку.

– Привет, – сказал я.

– Садись, – сказала она. – Пожалуйста.

И указала на кресло с высокой спинкой и массивными подлокотниками, мягкое и оранжевое, и прогибается как раз так, чтобы приятно было плюхнуться.

Что я и сделал. Она внимательно смотрела на меня.

– Рада, что ты снова в деле.

– Я тоже. А ты как?

– Спасибо, все в порядке. Признаться, не ожидала увидеть тебя здесь.

– Знаю, – соврал я. – Но вот он я, и хочу сказать спасибо за твою сестринскую доброту и заботу. – Я намеренно оставил в голосе толику иронии; хотелось увидеть ее реакцию.

Тут в комнату ввалился огромный ирландский волкодав и шлепнулся на пол возле стола. Потом появился еще один, обошел пару раз вокруг глобуса и улегся под ним.

– Что ж, – отозвалась «сестра» с аналогичной иронией, – это самое меньшее, что я могла для тебя сделать. Ты бы все-таки ездил поосторожнее.

– Непременно, – ответил я. – В будущем обязательно приму все меры предосторожности. – Черт его знает, что за игру мы с ней затеяли; но, поскольку она явно не знает, что я не знаю, я решил попробовать вытянуть из нее всю информацию, какую смогу. – Мне показалось, что ты не прочь узнать, в каком я состоянии, вот я и приехал.

– Конечно, не прочь, – откликнулась Эвелин. – Ты голоден?

– Перекусил несколько часов назад.

Она позвонила горничной и велела принести поесть. Потом сказала:

– Вообще я предполагала, что ты выберешься из «Гринвуда», как только сумеешь. Но не ожидала, что это случится так скоро. И уж тем более, что ты заявишься прямо ко мне.

– Знаю, – кивнул я. – Именно поэтому я здесь.

Она протянула мне сигареты и сама взяла одну. Я дал ей прикурить, затем прикурил сам.

– Ты всегда был непредсказуем, – наконец сообщила она. – В прошлом это тебе нередко помогало, но сейчас я бы на подобное не рассчитывала.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сейчас ставки слишком высоки для блефа, а ты, по-моему, как раз блефуешь. Явился прямо сюда, надо же!.. Меня всегда восхищало твое мужество, Корвин, но ведь ты не дурак и прекрасно знаешь, каков расклад.

Корвин? Что ж, запомним и это, вместе с «Кори».

– А может быть, я ничего не знаю? Не забывай, я ведь довольно долго был вне игры.

– Ты хочешь сказать, что с тех пор ни с кем не общался?

– С тех пор, как очнулся, как-то возможности не представлялось.

Она склонила голову набок, прищурив свои прелестные глаза.

– Сомнительно… Но – возможно. В целом возможно. Есть шанс, что ты говоришь правду. Есть. Предположим, я тебе поверила на данный момент. В таком случае ты сделал хороший и умный ход. Что ж… я подумаю.

Я затянулся сигаретой, надеясь, что она скажет еще что-нибудь. Но она молчала. Тогда я решил воспользоваться тем преимуществом, которого, похоже, добился в этой загадочной игре с неведомыми мне игроками и слишком высокими ставками, о которых не имел ни малейшего понятия.

– То, что я здесь, о чем-то да говорит, – заявил я.

– Разумеется, – ответила она. – Это я понимаю. Но ты непрост, и говорить это может много о чем. Поживем – увидим.

Поживем? Увидим? Что увидим?

Служанка принесла бифштексы и кувшин с пивом, так что я на время был избавлен от необходимости делать загадочные и многозначительные замечания, которые моей собеседнице казались хитроумными и уклончивыми. Бифштекс был превосходный, розовый внутри и истекающий соком. Я впился зубами в кусок свежего, хрустящего хлеба, жадно запивая еду пивом. Она, смеясь, наблюдала за мной, отрезая маленькие кусочки от своей порции.

– Мне нравится, с каким аппетитом ты относишься к жизни, Корвин. Вот одна из причин, почему мне будет крайне неприятно, если тебе придется ее лишиться.

– Мне тоже, – пробормотал я.

Пожирая мясо, я размышлял. Она вспомнилась мне в платье с низким вырезом, зеленым, как морская гладь, с пышными юбками. Музыка, танцы, голоса… а я был в черном и серебряном, и… Видение исчезло. Но это точно было реальное воспоминание. Я знал это и мысленно чертыхнулся, потому что не мог вспомнить все целиком. Что она, облаченная в зеленое, говорила тогда мне, черно-серебряному, той ночью, полной музыки, танца и голосов?..

Я налил ей и себе еще пива и решил проверить.

– Помню одну ночь, – проговорил я, – ты тогда была в зеленом, а я носил свои цвета. Какой прекрасной казалась жизнь – и музыка…

Ее взгляд вдруг стал задумчивым, щеки порозовели.

– Да, – промолвила она. – А разве не была она тогда именно такой?.. Но ты правда ни с кем не связывался?

– Слово чести, – произнес я торжественно, чего бы это ни стоило.

– Дела стали гораздо хуже, – сказала она, – а Тени таят больше ужасов, чем казалось возможным.

– И?..

– И у него по-прежнему куча сложностей, – договорила Эвелин.

– Неужели?

– Ну конечно! И он, разумеется, захочет узнать твою позицию.

– Я здесь, – сообщил я.

– Ты хочешь сказать?..

– Пока, – быстро добавил я. Может быть, слишком быстро, потому что глаза ее вдруг изумленно расширились. – Я ведь еще не полностью представляю себе расстановку сил, – что бы это ни значило.

– А.

И мы покончили со стейками. Две кости достались псам.

Потом мы пили кофе, и во мне вдруг проснулись братские чувства. Но я подавил их.

– А как остальные? – спросил я. Это могло означать все, что угодно, но звучало вполне безобидно.

На секунду у меня, правда, возникло опасение, что она спросит, кого конкретно я имею в виду. Но она ничего не спросила, а откинулась на спинку кресла и проговорила, глядя в потолок:

– Как обычно. Ни от кого никаких известий. Твой вариант, вероятно, был самым мудрым. Мне, во всяком случае, он тоже нравится. Но разве можно забыть о славе?..

Я опустил глаза, так как не знал, что они должны в такой момент выражать.

– Нельзя, – сказал я. – Ни за что.

Последовало долгое и какое-то напряженное молчание. Потом она спросила:

– Ты меня ненавидишь?