Метафизика

Хвосты комет

Очень давно, когда люди жили большими общинами и ютились в пещерах, тогда они очень боялись ночи. В темноте мог затаиться медведь или бесшумно напасть тигр, могла внезапно разверзнуться яма. Но больше всего прочего в те времена людей пугало ночное небо. Оно было черным, безучастным, усеянным звездами. Эти звезды слишком были похожи на глаза тигра. Больше того! В отличие от тигра, их нельзя было потрогать, поймать и убить. Люди боялись звезд, и каждый вечер прятались глубоко в своей пещере, и рассказывали детям о том, что ни в коем случае нельзя смотреть на ночное небо.

Но среди них жила одна девочка. Ее родителей съел медведь, и некому было пугать ее страшными историями и караулить по ночам. Девочка очень часто тайком выбиралась из пещеры, стоило темноте сгуститься. Она гуляла по тихому лесу, вдыхала ароматы ночных цветов и даже подружилась с одним тигренком. Девочка не боялась всего того, от чего ее соплеменники приходили в ужас, напротив! Она была достаточно безумна, чтобы смотреть на небо, смотреть подолгу, пока звезды смотрят на нее. Такие ночи рождали в ней новые чувства, желания. Девочка хотела бежать, бежать быстро, бежать вверх по тропе, карабкаться по скалам!.. И так она хотела слагать истории, не страшные, а красивые! Чтобы другие так же, как она, стремились к чему-то выше.

Девочка стала придумывать разные небылицы о небесных коровах и лучниках, а потом рассказывала их малышам, когда родители засыпали. Она говорила о том, что звезды не хотят зла, что мир вокруг – он не такой враждебный, как говорят родители. Дети слушали, а потом говорили об этом взрослым. И тогда старейшина решил, что девочка опасна. Что звезды затуманили ее разум, вытеснили саму душу и теперь хотят их, людей, всех выманить из пещеры ночью и убить. И он приказал соплеменникам схватить девочку.

Под крики и гулкий бой палок о камни, о кости, о плоть – люди протащили ее по траве, по песку, по холодным камням. Они приволокли девочку в самую глубокую пещеру, где совершались жертвоприношения богам. Там старейшина простер над ней руку, и его сын властной рукой прижал почти детскую фигурку к бурому камню. Люди выли, люди клокотали, люди бились. Старейшина читал слова молитв, а его сын заносил камень над девочкой. Молитва достигла высшей ноты, люди впали в безумство и закричали словно звери. И камень опустился.

Девочка до самого конца видела только звезды.

Агния очень любила спать. Во снах она была свободна. Если ей хотелось, она могла парить над лесами Амазонки, или опуститься на дно Марианской впадины, чтобы рассмотреть невидимых обычным людям чудовищ. Она могла коснуться макушки пирамиды Хеопса, а могла – Эвереста. Могла теряться в улочках Мадрида или блуждать в лондонских туманах. Она могла что угодно, даже окунуться в вымышленную историю из другой эпохи, где становилась героиней потрясающей, головокружительной любовной истории. А самое главное – во сне она могла не быть собой.

Но любому сну приходит конец, и тогда Агния должна была проснуться. Она медленно открывала глаза, надеясь не увидеть над головой привычную трещинку в штукатурке. Но трещинка была на месте, как и обои в цветочек. Страшно некрасивые, неприятные, но у Агнии никогда не было времени и сил, чтобы их переклеить. Эти обои напоминали ей о родителях, которые до самой своей кончины диктовали ей правила жизни. А с их уходом все разлетелось. И юридическое образование стало незначимым, и бытовые вопросы решались со скрипом. Она просто не умела жить так, как правильно – не могла быть хорошей хозяйкой или пробиваться по карьере. Агния старалась всем помочь, всем уступить, и оттого одна работа сменялась другой, пока она не стала социальным работником. Сейчас ей было тридцать пять, но жизнь казалась пустой, бездумной, промелькнувшей вдруг мимо. Иногда, проснувшись, Агния с удовольствием предавалась своей любимой фантазии о том, что она – это потерянная комета. Она несется в пространстве, без цели, по заданной траектории, но однажды она прибудет туда, куда должна. И пока что она видит сон о том, что она всего лишь человек, который во снах рассматривает мир во всех его чудесах и красках.

Иногда, правда, ей снился кошмар. Это страшное видение преследовало ее с самого раннего детства – тогда они с родителями пошли в музей естественной истории. Это была на самом деле краеведческая выставка какого-то небольшого южного городка вроде Ейска, но почему-то сосредоточена его экспозиция была на истории эволюции. И был пример пещерных людей: лохматых, сутулых, оскаленных над искусственным очагом. Эти почти обезьяньи лица со стеклянными глазами так потрясли маленькую Агнию, что она ночью впервые увидела тот самый кошмар и проснулась в мокрой кровати.

В этом сне она видела, как бы со стороны, как маленькая девочка в белом платьице что-то рассказывает пещерным людям, пытается показать им звезды, убедить посмотреть на них, послушать их песни. Девочка была прехорошенькая, как со старой открытки. А люди были страшные, как из музея. И эти люди выли, кричали, боялись девочку. А потом Агния вдруг становилась этой бедняжкой и видела, чувствовала, как ее хватают обезьяньи лапы, рвут в стороны, утаскивают под землю. Она видела воздетые руки старой гориллы и блестящие глаза послушного горилле орангутана. Видела отблески ритуального камня, видела, как он опускается на лицо. И Агния просыпалась, когда сон рассыпался звездами во внезапной тишине и мраке.

Вот и в это утро, еще до рассвета, она проснулась из-за своего кошмара. Точнее, ей показалось, что она проснулась, но на деле пошевелиться Агния не смогла. Ей стало страшно: тело не слушалось, а краем глаза она заметила какое-то движение – будто человек метнулся от ее постели к распахнутому окну и выскочил на улицу. С девятого этажа. Агния моргнула и резко и глубоко вздохнула, переворачиваясь на бок. Ей показалось. Иногда подобные состояния с ней бывали – видимо, плата за яркие, контролируемые сновидения. Она прислушалась: в двухкомнатной квартире стояла давящая тишина, даже холодильник не жужжал. Агния протянула руку и повернула к себе часы на прикроватной тумбе: циферблат не горел. «Понятно, отключили электричество», – обреченно вздохнула, спустила ноги с постели и прошлепала по старому паркету на кухню. Холодильнику было много лет, и она давно его не размораживала, так что надо подстелить тряпку и что-то сделать с продуктами, пока не потек растаявший мороз.

Потом Агния вернулась в постель. До подъема оставался еще час – самое время немного помечтать, пофантазировать о чем-нибудь далеком. Мысли сосредоточились на ярких огнях Лос-Анджелеса. Город с картинки, далекий, чуждый – она крайне редко навещала в своих снах подобные места. Но сейчас ей стало интересно, что там творится. И она погрузилась в забытье, проносясь над Атлантикой.

Вдруг, где-то посреди тихой водной глади, она заметила далеко внизу огоньки. Это был большой корабль, – Агния в них не разбиралась, – который шел в ночной темноте и тишине своим курсом. Он перемигивался красными, желтыми, зелеными сигнальными огнями и напомнил ей ворох звезд, которые куда-то стремятся в темном безвоздушном пространстве. Агния решила опуститься на палубу и прогуляться по ней, подышать воздухом, представить, как холодный металл и просоленное дерево под ногами будут покорно обретать плотность и реальность. Она подошла к одному борту, вдохнула соленый воздух, рассмеялась и перебежала к другому борту. Сонный матрос на вахте посмотрел сквозь нее и прошел мимо. Его широкий смуглый нос лоснился в свете звезд и луны, а глаза, усталые, словно бы смотрели в какую-то другую реальность. Удивительно, что их с Агнией реальности не пересеклись!

– И впрямь, удивительно, – на какой-то конструкции из труб, которая выступала над палубой, сидел мальчишка. У него были озорные глаза и буйные кудри. Мальчишка был бос, одет в какие-то обноски, а еще – грыз яблоко. И он-то точно Агнию видел.

– Ты кто такой? – Она попыталась заставить мальчика исчезнуть. Это всегда работало с непрошенными проявлениями воображения, но в этот раз угловатая фигурка на трубах осталась неподвижной. Напротив! Он словно бы стал плотнее, реальнее – будто проникал в ее иллюзорную реальность извне, протискиваясь через складки фантазии.

– Я? Пауль. Я живу там, – он махнул рукой куда-то за левое плечо Агнии. – Но это не имеет тут значения, верно?

Яблоко хрустнуло снова, и Агния заметила, как сок бежит по пальцам мальчишки. Оно было потрясающе искусно выдумано. Как она смогла такое вообразить?

– Это не ты воображаешь, а я, – Пауль дернул плечами. – Когда-то я воровал яблоки у соседа. Скверный был дед, злющий! Но яблоки у него были такие… никогда не забуду. Дед потом помер, и яблони его захирели. Это, как говорил отец, потому что он всю свою душу в них вкладывал, – мальчишка доел огрызок и закусил хвостик в глубокой задумчивости. Кожа на лбу и вокруг глаз у него собралась сетью морщинок: совсем не так, как должно быть у подростка лет четырнадцати. – Может быть, он теперь сам стал яблоней. Кто его знает. Мы вот с тобой – так и носимся по свету. Кто куда.

Агния стушевалась. Она обхватила себя руками и отшатнулась назад. Воображаемый мальчик не зависел от нее. Значило ли это, что она окончательно сошла с ума? Нет, она подозревала, что нормальные люди не могут в тончайших деталях вообразить брусчатку Венеции, по которой никогда не ступали, или увидеть отблески огней аборигенного племени в непроходимых диких джунглях. Это уже само по себе было ненормально, но оно все словно бы было Агнии подвластно. А теперь вот появился мальчишка, которого она скорее назвала бы Антошкой. И он жил сам по себе. И влиял на корабль так же, как на него влияла она сама. Истинное сумасшествие!

– Так кажется только тогда, когда встречаешь другого сноходца первый раз. Потом привыкаешь. Если, конечно, не едешь крышкой, – Пауль видел насквозь ее мысли. В этот момент Агнии показалось, что это она придумана им, а не наоборот. – Вообще, конечно, я тебя давно видел. Давно наблюдаю… да только ты все никак не хотела увидеть меня. Впрочем, ничего необычного.

Нет, нет, нет! У нее была хотя бы одна особенность, которая позволяла считать себя единственной во всем свете – это сны. А теперь этот наглый мальчишка отнимал эту уникальность. Каждым словом, каждым движением. Агния резко развернулась и прыгнула с разбегу в океан. Борт корабля проскользнул сквозь нее бесплотным духом, а вода не обожгла ни холодом, ни жаром. Она представила себя камнем и стала быстро скользить сквозь пространство вниз, в темноту, к удивительным рыбам и разным гадам, какие есть только за пределами познанного человеком.

К следующему вечеру события прошедшего сна окончательно стали блеклыми. Агния уверилась в случайности этого происшествия: просто она слишком устала, слишком была погружена в тревоги за замороженную рыбу и старые половицы. Вот поэтому и выдумала зачем-то какого-то мальчишку, который по ее бессознательной воле убедил ее в собственной независимости. Словом, просто воображение. Просто ей захотелось, чтобы кто-то ее не послушался, вот и все. Больше такое не повторится.

Агния приняла горячую ванну после долгого и тяжелого дня. Она помогала Клавдии Петровне, старушке восьмидесяти лет, провести генеральную уборку. С утра и до вечера мыла, стирала, готовила, помогала пожилой женщине дойти до туалета, а потом и выкупала ее словно родную. В этих простых делах Агния ощущала себя нужной, важной, и ей было приятно слышать, как Клавдия Петровна благодарит ее и сетует на всех мужчин мира, что, дескать, такую умницу вниманием обходят. Это льстило Агнии, хотя мысли ее были далеко, где-то среди звезд. Там она по-прежнему неслась к чему-то неизвестному, но непременно счастливому. Может быть, даже, за все лишения, однажды ее ждет принц? Почему нет.

После ванны Агния взяла с полки первую попавшуюся книгу и упала в кровать. Не было еще и десяти вечера, но она смертно устала, так что решила лечь пораньше. Забравшись под одеяло и уютно устроившись на свежем постельном белье, открыла первую страницу и принялась погружаться в вымышленный автором мир, где были мальчик и тигр в одной лодке. Слова цеплялись друг за друга, рассказывали трагедию ребенка, его лишения и трудности, и Агния чувствовала, как герои книги навсегда поселяются в ее сознании. История слишком отзывалась в ее сердце, чтобы быть забытой: однажды она непременно увидит сон, в котором укроет мальчика ото всех невзгод своей рукой. Агния так и заснула глубоко за полночь, с почти дочитанной книгой в руках.

Из романа в ее сон проскользнул удивительный остров. Он был полностью придуман, правда, не Агнией, а потому существовал так же, как и весь мир: самостоятельно, появляясь в ее восприятии лишь в тот момент, когда она обращала к нему свои мысли и взор. Над островом царила ночь, и он был покрыт густым лесом. Она решила прогуляться по плетистым корням, раскидистым ветвям, пошагать по густым кронам: яд этого причудливого места не мог причинить ей вреда. Она попросту не позволяла себе об этом подумать.

– Ох, кстати. Очень недурная книга, – мальчишка. Агния крутанулась, пытаясь отыскать источник голоса.

– Я не хочу тебя видеть! – Она тонула ногой, капризно и зло. Агния ощутила себя маленькой девочкой, как в кошмаре. Ее старая пижама преобразилась в белое платьице, а корни стали ближе.

– Зачем тогда обо мне думаешь? – мальчишка показал язык. Агния закричала и подпрыгнула. Прочь! К облакам!

Она пронеслась сквозь плотную завесу туч, вверх, к звездам. А потом не задумываясь вообразила падение куда-нибудь. Земля надвинулась на нее, огоньки большого города замерцали внизу, стали ярче, живее, больше. Мгновение – и она сидит на одном из куполов храма Василия Блаженного, в Москве. Родные практически места! Агния вздохнула и подобрала к плоской детской груди тощие коленки. Мальчишка не шел из головы: его глаза казались ей слишком знакомыми. Они напоминали о страшном кошмаре, о камне над головой девочки и, вместе с тем, об очаровательном герое, честном и добром – таком, которого она придумывала для себя, с которым ей было суждено жить долго и счастливо.

– Ну ты чего? Давай поговорим? – Опять он. Агния вскинула на него злой взгляд: рядом сидел паренек лет восемнадцати, в лихо натянутой на лоб кепке, какие рисуют у всяких шалопаев двадцатого века. Буйные каштановые кудри выбивались из-под головного убора, в уголке рта – папироска. Старые ношеные штаны на подтяжках и запачканная углем майка-алкоголичка. Он улыбался, и в морщинках вокруг глаз и рта угадывались черты все того же Пауля.

– Вот еще, – Агния отвернулась и попыталась заставить себя стереть парня из картины воспринимаемого мира. Но он совершенно не хотел исчезать, как и накануне. Его ладонь легла на ее узкое плечо, и она почувствовала, как представленный образ маленькой девочки рассеивается. Теперь она хотела быть ему ровесницей, пусть в том же, беленьком платьице.

– Живешь тут? А я… вот уже много лет живу неподалеку от Мадрида, – он говорил с ней так, как должен говорить взрослый с нахохлившимся от обиды ребенком: уверенно, ласково, внимательно. – Знаешь, мне иногда кажется, что я – это метеор. Где-то там, высоко…

Агния повернулась и уставилась на него во все глаза. Теперь он украдет и ее мысли? Немыслимо! Она фыркнула.

– Я тебя всего лишь воображаю. И теперь, когда ты еще и моими мыслями говоришь, я в этом точно уверена.

– Или это я тебя воображаю? И позволяю тебе думать мои мысли? – Он улыбнулся, и Агния покраснела.

Их встречи продолжались много ночей. Даже если Пауль был просто воображением, Агнии нравилось его представлять: они были то детьми, которые купались в солнечном свете на каком-то уединенном далеком белом пляже, то подростками, которые воруют в соседском саду абрикосы, то почти взрослыми, танцующими на крышах Праги вместе с дождем. Она сама не заметила, как чувство обиды на то, что она не уникальна, стало чувством счастья. Ей нравилось думать, что где-то в мире есть кто-то, кто умеет то же, что и она, кто знает ее, ни разу не встречав. Кто-то, с кем она сможет разделить совершенно безумные мысли. И даже…

– Меня преследует один кошмар, – этой ночью они были в Париже, на самой игле Эйфелевой башни. Агния представила себе зеленое коктейльное платье, в лучших традициях ретро-иллюстраций. Пауль же не изменял образу чернорабочего. – Там девочка. Люди утаскивают ее в пещеру и разбивают ей голову за то, что она хочет смотреть на звезды.

– Вот оно что… – он ответил будто бы невпопад, глядя куда-то далеко за пределы видимых крыш Парижа.

– Да. Я в конце оказываюсь этой девочкой и… это так страшно, – Агния поежилась. Даже родителям она не рассказывала о своем кошмаре.

– Ничего. Мне тоже снится этот сон. Камень, поднятый над маленькой головкой, поющий старик. Это вот все, – он поскреб подростковую щетину. – Может быть, все, что мы воображаем, это наше прошлое? И кошмары – тоже?

– Не знаю, – она вздохнула. Разделить страх с Паулем оказалось так просто! И то, что он знал ее кошмар, видел его – это тоже было хорошо. Она больше не одинока.

– Знаешь, давай я тебе кое-что покажу. Позволишь?

Он протянул Агнии ладонь, и она с готовностью вложила свою руку в его. Ей было интересно, что же он ей покажет, куда отведет? Она видела все достопримечательности мира, о каких только слышала – неужели он откроет ей нечто потаенное? Может быть, что-то личное?

Они шагнули с иглы Башни и направились куда-то прочь из Парижа. Мир под ними проносился быстрее, чем под крыльями самолета, а они шили рука об руку среди облаков, высоко над землей. Здесь, в мире снов, пространство существовало условно, опосредованно через желания спящих сноходцев.

– Это Мадрид. И, если поехать по этой улице… – город сомкнулся вокруг них. Они были в самом центре столицы, по обыкновению всех столиц неспящей. Людей кругом было мало, но Агния к ним и не присматривалась: они двумя призраками понеслись по тротуару, взметнулись по столбу и побежали по проводам. Мадрид промелькнул как видение за несколько секунд, и вот они уже окунулись в пасторальный сельский пейзаж.

Дорога несколько раз разветвлялась и поворачивала, и Пауль каждый раз комментировал: «тут направо», или «по прямой», или «нет, проскочили поворот – надо было налево». Агния покорно следовала за ним, едва касаясь травы и наслаждаясь тихими местами. А потом перед ними вырос забор. За ним – что-то вроде пансиона: комплекс зданий, ухоженный дворик, мерцающие несколько окошек.

– Если захочешь, можешь… найти меня тут, – Пауль замолк и, выпустив ее руку, отступил за забор.

– Это какая-то частная школа? – Агния улыбнулась. Выходит, он был школьником? Почему-то из-за этого сердце больно защемило.

– Вроде того.

– А как я тебя узнаю? И вообще… – ее материальные представления о сложностях посещения чужих детей в подобного рода заведениях просочились в сон, и забор, который их с Паулем разделял, стал будто бы плотнее и толще.

– Приезжай. Тебя пустят. И проводят, – он явно нервничал.

– Хорошо, я приеду, – просто согласилась Агния и улыбнулась. Перенести сон в реальность показалось заманчивой авантюрой.

Пришлось распотрошить ради безумной идеи свои накопления на черный день. В отпуск-то руководство отпустило Агнию без проблем, но вот замену ей пришлось искать самой – не было в их конторке людей, кто хотел взять на себя заботы о Клавдии Петровне. С грехом пополам, за свой счет, Агнии удалось уговорить коллегу – Лилечку, составить старушке компанию. Уговорились на нескольких часах в день: достаточно, чтобы что-то убрать, приготовить еду и помочь помыться. Лилечка, конечно, относилась к этой работе с нескрываемым неприятием, как к необходимости. Она была студенткой и временно работала на полставки. Не ради помощи другим – ради денег. Это в Лилечке Агнии претило, но все остальные коллеги были заняты под завязку.

Дорога промелькнула как сон: аэропорт, проверки, самолет, аэропорт, проверки, вокзал, разговорник, такси… Агния показалась таксисту ужасно странной: ткнула на бумажной карте в точку, и попросила туда отвезти. Конспирация? Он заподозрил в ней секретного агента, а образ серой мышки с удивительно глубокими темными, опасными глазами лишь укрепил его уверенность. Вдобавок, она искусно делала вид, что ничего не понимает ни на испанском, ни на ломанном английском, что было просто невообразимо в современном-то мире.

Таксист всю дорогу молчал, лишь в самом начале что-то активно пытался Агнии объяснить на своем, чужеземном. Она не понимала, что конкретно он спрашивает, объясняет – это касается места, куда они едут? Спрашивает, какого черта ей надо в закрытом пансионе? Поэтому, когда он наконец озвучил стоимость поездки, Агния просто добавила сверху пять евро. За молчание – так она сказала с жутким акцентом и осталась собой совершенно довольна. Словно шпионка из какого-нибудь боевика.

Дорога была дорогой из сна, с поправкой на то, что во сне она промелькнула за считанные шаги, а теперь они размеренно ехали в разогретом авто. Мадрид сменился пригородом, пригород – пасторалью. И вот, когда они не забыли свернуть налево, впереди показался такой хорошо знакомый забор. Сердце Агнии забилось в трепетном восторге и страхе: реальные санкции, злые родители, тюрьма – все это охватило ее существо. Она поддалась глупому порыву совершенно бездумно, и теперь страх настигал ее, накатывал волна за волной. Она со своими снами никогда не сможет подстроиться под реальность. Над ней только посмеются: нет никакого Пауля в этой школе, и в помине не было!

Расплатившись у ворот, она подошла к калитке и пропускному пункту. Там сидела благодушная с виду женщина, в обхвате как три Агнии, почему-то в медицинском халате. Подменяет охранника? Она замялась.

– [Здравствуйте], – ломанный, искусственный испанский давался с трудом. Женщина подняла на посетительницу круглое лицо и улыбнулась. Теперь уже Агния заметила, что и охранник есть: крупный пожилой мужчина в углу будки КПП. – [Я к Паулю.]

Она долго репетировала эти слова перед зеркалом, но теперь, из-за страха, слоги смешались и слиплись в один комок.

– [А, вы его русская родственница!] – Агния не поняла ни слова, но женщина так оживилась, так подскочила на месте! Сложно было представить, будто она с таким радостным тоном собирается кричать: «Караул! Полиция!» — [Наконец-то! Он один, все время, пока живет тут. Мы уже отчаялись! Идемте, скорее!]

Она махнула рукой и выскочила из КПП вперед Агнии. Женщина что-то радостно тараторила. Если бы гостья понимала хоть немного испанский, то она бы услышала, что ее провожатая постоянно говорит слова: «странный», «добрый», «удивительный». Если бы Агния понимала испанский получше, то разобрала бы в суетливом рассказе историю об удивительно найденных Паулем потерянных ключах от администрации. Но Агния все это не понимала. А еще она вдруг перестала понимать, где находится. Дворик, ночью пустой, теперь был наполнен людьми. Вот только это были не школьники: вокруг крутились нянечки, молодые люди в специальной форме и старики. Много стариков. Кто-то в кресле, кто-то на скамейке, кто-то под руку с другим стариком. Агния похолодела, сжимаясь внутри в тугой комок, засмотрелась по сторонам и споткнулась. Сама того не осознавая, из возросшего страха, разочарования, непонимания – она схватила камень, о который ударилась носком, и сунула его в карман куртки. Женщина-тараторка даже не заметила заминки со стороны гостьи и уже убежала на несколько метров вперед. Агния ускорила шаг.

– [Вот, пожалуйста, проходите! Говорю же, удивительный человек – почти не выходит из палаты теперь, но все знает!] – Женщина что-то болтала, потом ойкнула и, пропустив Агнию в комнату, поспешно удалилась. Агнии показалось, что, она сказала что-то вроде: «я скоро вернусь» в конце.

Она замерла у изножья постели. Слева было окно, справа – дверь. Солнце освещало древнюю, покрытую старческим пухом сухую голову на высокой подушке. Человек в постели смотрел на нее, и морщинки вокруг глаз и сложенных в усталой улыбке губ были теми самыми, что были во сне. Агния хмурилась, сунув руки в карманы куртки. Из вещей у нее с собой была лишь небольшая сумка, которую она оставила в аэропорте: она думала приехать, разочароваться в реальности своих умений и уехать, чтобы добровольно лечь в психиатрическую клинику. Теперь же она не понимала: куда ей ложиться?

– Я жить много, – голос старика был тихим, тенью голоса из снов. – Видеть война. Знать чуть русский. Для тебя.

Хотелось выбежать, кричать, броситься куда глаза глядят! Прочь, пока усталость, смертная усталость не скует мышцы. Упасть на землю, врасти в нее, перестать быть человеком – проснуться падающей звездой. Агния шагнула к изголовью и, не понимая того, достала камень из кармана. Если ее кошмар – это прошлое, возможно, сама судьба привела ее теперь сюда ради мести? Череп старика казался таким же хрупким, как череп ребенка.