Кайрос

I/1

В эту июльскую пятницу она подумала: Если он еще придет, меня не будет дома.

В эту июльскую пятницу он работал над двумя строчками, и так убил целый день. На жизнь-то зарабатывать труднее, чем может показаться, подумал он.

И поделом, так ему и надо, подумала она.

И сегодня из рук вон плохо, подумал он.

Может быть, пластинка уже пришла, подумала она.

У венгров наверняка есть Лукач, подумал он.

Она взяла сумочку и куртку и вышла на улицу.

Он потянулся за пиджаком и сигаретами.

Она прошла по мосту.

Он прошел по Фридрихштрассе.

А она, поскольку автобуса еще не было, заглянула на минутку в магазин старой книги.

Он перешел Францёзишештрассе.

Она купила книгу. И стоила эта книга двенадцать марок.

А когда автобус остановился, он вошел.

Деньги она приготовила заранее.

А как раз когда автобус закрывал двери, она выходила из магазина.

А увидев, что автобус еще ждет, бегом бросилась к нему.

И водитель в виде исключения открыл для нее заднюю дверь.

И она вошла в автобус.

Когда автобус поравнялся с Оперным кафе, небо затянуло тучами; когда доехал до Дворца Кронпринцев, разразилась гроза; когда остановился на Маркс-Энгельс-плац и открыл двери, до пассажиров долетели капли ливня. Несколько человек торопливо протиснулись внутрь, спасаясь от дождя. И потому ее, поначалу стоявшую у входа, оттеснили в середину.

Двери снова закрылись, автобус двинулся дальше, она схватилась за поручень.

И тут она увидела его.

А он увидел ее.

Снаружи обрушивался на землю настоящий всемирный потоп, внутри от мокрой одежды только что вошедших поднимался влажный пар.

Вот автобус затормозил на Александерплац, Алексе. Остановка находилась под мостом берлинской городской электрички.

Выйдя из автобуса, она остановилась под мостом и принялась ждать, когда кончится дождь.

И все остальные, кто тоже вышел из автобуса вместе с ней, принялись ждать под мостом, когда кончится дождь.

Он тоже вышел из автобуса и принялся ждать.

И тут он увидел ее во второй раз.

И он посмотрел на нее.

А поскольку из-за дождя стало холоднее, она надела куртку.

Она увидела, что он улыбается, и тоже улыбнулась.

Но тут она поняла, что надела куртку поверх ремня сумочки. Решила, что он смеется над ней, и застеснялась. Вытащила сумочку из-под куртки, оделась как надо и снова принялась ждать.

Потом дождь перестал.

Прежде чем выйти из-под моста и отправиться по делам, она посмотрела на него в третий раз.

Он ответил на ее взгляд и двинулся в том же направлении.

Через несколько шагов каблук у нее застрял в щели булыжной мостовой, и он тоже замедлил шаг. Ей быстро удалось вытащить каблук, и она пошла дальше. Он тотчас же снова двинулся за ней, в том же темпе, что и она.

Теперь они оба шли улыбаясь, не поднимая глаз.

Так они и шли – вниз по лестнице, по длинному туннелю, потом снова наверх, на другую сторону улицы.

Венгерский культурный центр закрывался в шесть часов вечера, то есть он опоздал на пять минут.

Она обернулась к нему и сказала: Уже закрыто.

А он ответил: Пойдем выпьем кофе?

И она сказала: да.

Вот и все. Все произошло так, как должно было произойти.

В тот день, 11 июля 1986 года.

Как ему отделаться от этой девицы? Что, если его с ней здесь кто-то заметит? И сколько же ей лет? Кофе я буду черный, думает она, и без сахара, тогда он примет меня всерьез. Развлеку ее светской беседой, а потом быстренько сбегу, думает он. Как ее зовут? Катарина. А его? Ханс.

Спустя десять предложений он понимает, что однажды уже видел ее. Она оказалась той самой маленькой девочкой, которая на первомайской демонстрации много лет тому назад кричала, хватаясь за руку матери. Точно, это же дочь Эрики Амбах. Она упоминает о «косе», которую ей тогда только что «отрезали», и отпивает маленький глоточек черного кофе. Ее мать, в ту пору аспирантка, работала в том же академическом учреждении, где размещалась и первая исследовательская лаборатория его жены. Вы женаты? Да-да. Вот теперь он точно вспоминает коротко стриженную девчонку, которая перестала кричать, только когда мать посадила ее себе на плечи. Изменение перспективы ее тут же успокоило. Он запомнил этот фокус и потом не раз поступал так со своим сыном. У вас есть сын? Да. И как его зовут? Людвиг. «Людвиг – изверг и злодей, он гроза других детей!»[2], произносит она, надеясь, что он рассмеется. Он смеется и добавляет: А мое любимое – про зайцев: «“Ах, кто это меня обжег?” – и ложку в лапке уволок». В подтверждение этих слов он поднимает собственную кофейную ложечку. Всего-то лет десять тому назад мать еще садилась на краешек ее постели и читала ей «Степку-растрепку», пока она не засыпала. Он откладывает ложечку в сторону и берет сигарету. Вы курите? Нет. Отрезанную косу она еще помнит, помнит и демонстрацию, и как ей было стыдно в таком виде появиться на людях. Однако она забыла, что мать в утешение посадила ее на плечи и пронесла мимо трибуны. Странно, размышляет она, в памяти чужого человека все эти годы обитала частичка моей жизни. А сейчас он мне ее возвращает. А глаза у нее голубые или зеленые? Мне пора, говорит он. А она понимает, что он лжет, что сегодня его не ждут ни жена, ни сын? Его сыну четырнадцать, значит, ей лет восемнадцать-девятнадцать. Ведь уже в семидесятом его жена перешла в другой НИИ, а через год забеременела. Девятнадцать, произносит она и все-таки бросает кусочек сахара в черный кофе. А волосы с тех пор отросли. Да, слава богу. На вид ей шестнадцать с половиной. Не больше. Значит, вы еще учитесь в институте? Я учусь на наборщицу, в государственном издательстве, а потом хочу поступить на факультет прикладной и промышленной графики в Галле. Значит, выбрали что-то связанное с искусством. Ну да, если сдам профильный экзамен по рисунку. А вы? Пишу. Романы? Да. Настоящие книги, которые продаются в книжном магазине? Ну да, отвечает он и думает, что сейчас она спросит его фамилию. Ханс? А фамилия? – и вправду спрашивает она, и он называет ей свою фамилию, она кивает, но явно никогда прежде ее не слышала. Вы моих книг точно не читали. Откуда вы знаете, спрашивает она, и все-таки тянется за сливками. Когда вышла его первая книга, она только появилась на свет. Ходить он научился при Гитлере. Зачем девочке вроде нее читать книгу, речь в которой об умирании и смерти? Она думает, что, по его мнению, она из тех, кто читать не любит. А он думает, что ему страшно показаться ей стариком. А чем теперь занимается ваша мама? Работает в Зоологическом музее. А ваш отец? Профессор, уже пять лет преподает в Лейпцигском университете. Что? Историю культуры. Вот как. Произносятся еще несколько имен, упоминаются друзья ее родителей, ее друзья и их родители. Ему ли не знать все эти старые истории, у каждого с каждой что-то когда-то было, сначала они были молоды, потом сплошь обзавелись друг с другом детьми, переженились и снова развелись, снова влюблялись, ссорились, дружили, сближались или разрывали все связи с прошлым. Вечно одни и те же лица на праздниках, в кабаках, на вернисажах и на театральных премьерах. В такой маленькой стране, выехать откуда не очень-то просто, все неизбежно превращалось в подобие инцеста. Выходит, он сейчас сидит в кафе с дочерью этой Амбах. Солнце поблескивает в зеркальных окнах Паласт-отеля. Как в Нью-Йорке, произносит он. А вы там бывали? Да, по работе. Я в августе, может быть, поеду в Кёльн, говорит она, если получу разрешение. Родственники на Западе? Моей бабушке исполняется семьдесят. Кёльн – ужасная дыра, говорит он. Ну а как же Кёльнский собор, он уж точно не ужасный. Что такое Кёльнский собор по сравнению с церквями московского Кремля? Я еще ни разу не была в Москве. В какой-то момент чашки и маленький стаканчик водки, стоящий перед Хансом, пустеют, он оглядывается в поисках официанта. Но вот девушка оперлась подбородком на руки и снова устремляет на него взгляд. Таких ясных, прозрачных глаз. Чистых. Слово, которое вышло из моды. «Мой замысел чист, благороден и смел». «Волшебная флейта», первый акт. Какие у нее гладенькие плечики. Интересно, и все остальное такое же гладкое?

А теперь нужно поторопить официанта, чтобы он побыстрее принес счет.

Выходя, он решает не подавать ей руку на прощание и только говорит: Увидимся.

Три шага, отделяющие их от улицы, они еще проходят вместе, потом он кивает ей, поворачивается и уходит. Она тоже уходит, в противоположную сторону, но выдерживает только до светофора. Там она останавливается. Его фамилия ей известна. Адрес наверняка узнать нетрудно. Бросить письмо в почтовый ящик или дождаться его у подъезда. Звенит трамвай, машины летят по лужам, на светофоре зажигается зеленый свет, потом опять красный. Эта тоска отдается у нее болью даже в кончиках пальцев. Она все еще стоит, не двигаясь, на светофоре снова зажигается зеленый, потом опять красный. На влажном асфальте автомобильные шины то ли чавкают, то ли целуются взасос, такой получается звук. Ей никуда больше не хочется идти без него. Увидимся, сказал он. Увидимся. Даже не подал ей руки на прощание. Неужели она так ошиблась? Но внезапно он произносит, почти прикасаясь губами к ее затылку: Или все-таки проведем этот вечер вместе? Жена с сыном уехали с ночевкой к подруге в деревню.

От Алекса они едут на метро до района Панков, оттуда еще три остановки на трамвае, потом переходят площадь наискосок, под деревом с отпиленными ветвями. Странная у него прическа, у этого дерева, говорит он, она улыбается, но поскольку она и так уже все время улыбалась, разница незаметна, потом они входят в дом и поднимаются на пятый этаж.

В квартире пахнет духами. В передней ковер и сундук, на стене теснятся картины, рисунки, фотографии, «петербургская развеска», говорит он, она кивает и осматривается. Мы живем здесь уже двадцать лет, говорит он, заходите, я вам все покажу. Она вслед за ним доходит по узкому коридору, который поворачивает налево, до распахнутой двери. Кухня, говорит он, перед ней буфет, раковина, кухонный стол, покрашенный синей краской, и деревянная угловая скамья и за ней окно во двор. Даже нет ни единого дерева, говорит он, но каждое утро дрозд заливается, кто знает, почему ему именно здесь так понравилось. В раковине стоит кастрюля и несколько стаканов. Со стола еще не убрана посуда, оставшаяся после завтрака, и банка меда, на тарелках лежит яичная скорлупа, стоит белый эмалированный чайник, три чашки. Там спальня, говорит он на ходу, показывая куда-то во тьму, в глубине коридора, а здесь ванная, стучит он костяшками пальцев в маленькую дверь возле кухни. Напротив, на другой двери, висит написанная от руки табличка «Вход воспрещен». Это комната Людвига, говорит он и берется за ручку, но дверь не открывает. А потом назад, мимо петербургской развески, и дальше, на другую сторону квартиры. Дом же угловой, говорит он.

В большой комнате, куда он ее теперь приводит, стоит круглый деревянный обеденный стол и шесть стульев, все разные. На спинке одного висит дамская вязаная кофточка. В углу горка в стиле бидермайер, с чашками и тарелками мейсенского фарфора. Он подходит к окнам и широко открывает. Если распахнуть окна, кажется, что мы тут наверху почти как на небесах, говорит он. По широкому коридору слева он проходит в комнату, явно служащую гостиной, на полу ковер с синими узорами, стены белые, кожаный диван на шатких ножках, слева рядом с ним печка, справа торшер. Дизайн Лутца Рудольфа, говорит она, у нас дома такой же. Мы с ним дружим, говорит он, открывая окна и здесь тоже. Она стоит на пороге, прислонясь к дверному косяку. Надо запомнить, какая она красивая, когда стоит вот так, в небрежной, расслабленной позе. Он возвращается, проскальзывает мимо нее, стараясь не слишком уж приближаться, потом обходит обеденный стол, толкает пожелтевшую двустворчатую дверь, за которой оказывается другой коридор, ведущий направо. В глубине виднеется маленькая комнатка с книжными полками до потолка, умельца из меня не выйдет, кивает он на кое-как свинченные доски. Она подходит ближе. А книг со временем все больше и больше, говорит он и показывает на стопки, лежащие то тут, то там на полу. Вместе с ней он заглядывает в свою собственную комнату как в чужую. Письменный стол в эркере. Вы тут пишете? Вообще-то редко. У меня есть еще кабинет на улице Глинки, люблю работать не дома. А, произносит она. На улице Глинки хранятся и все мои материалы для работы на радио, там я официально служу. В каком качестве? Любопытная какая, а когда вот так спрашивает, становится похожа на белочку. В качестве автора передач – это называется «штатный свободный сотрудник». «Штатный свободный сотрудник»? За год я должен написать одну передачу, за остальные мне платят дополнительно. А какие передачи? Она снова становится похожей на белочку. Бывает, на исторические темы, когда на стадии предварительных исследований для книги вдруг обнаруживаю что-нибудь интересное, говорит он, а так о музыке, о композиторах, о музыкантах. Я же изучал музыковедение, вам это, наверное, не так интересно. Я люблю Баха, говорит она, и задумывается, а не слышала ли она какую-нибудь его передачу по радио. Я тоже, говорит он. Красного вина? – спрашивает он. И она отвечает: С удовольствием.

Пока он отправляется в кухню за вином, она на несколько шагов заходит в комнату и осматривается. На полках с книгами стоят маленькие фигурки и жестяные игрушки, к книжным корешкам прислонены почтовые открытки, к доскам приколоты кнопками фотографии: маленький мальчик верхом на пони, очевидно сын, безлюдный пейзаж с облаками, красивая женщина на качелях под навесом, вероятно жена, она улыбается фотографу, то есть, возможно, ему, Хансу, своему мужу, но теперь, навечно запечатленная на снимке, улыбается всякому, кто посмотрит на фотографию, а значит, и ей, гостье своего мужа. За ее спиной он звенит бокалами, он держит оба в одной руке, а в другой – бутылку, хотите, послушаем музыку? – спрашивает он и направляется в гостиную. Да, отвечает она и идет за ним следом.

Пока он выбирает первую пластинку, надевает очки, чтобы прочесть на обратной стороне конверта, какую по счету композицию поставить, затем вынимает черную пластинку из полиэтиленового пакетика, кладет на диск проигрывателя, смахивает щеточкой пыль с дорожек и ставит головку звукоснимателя точно в промежуток между двумя композициями, у нее наконец появляется время без помех его рассмотреть. Его узкие плечи. Его вихры. Торс слишком короткий по сравнению с длинными ногами и длинными руками, и потому движения у него всегда размашистые. Собственно, со спины он похож на подростка, ее ровесника, только когда он поворачивается и подходит к ней, снова превращается во взрослого. Его прямой нос, маленький рот, серые глаза. Она устраивается на шатком диване, он садится в кресло рядом. Очки для чтения он теперь опять снимает, убирает в карман рубашки и закуривает сигарету. Он налил вина в бокалы, но чокнуться они не успевают, ведь Святослав Рихтер уже заиграл мазурку ля-минор Шопена. Поставив ей свою музыку, он отдается ей во власть. Чувствует ли она это? Она сама играет на пианино, выучила несколько вальсов Шопена, но только теперь, слушая вместе с ним, осознает, насколько близко к краю бездны эта музыка подводит. Скерцо си минор, полонез ля-бемоль мажор, все это время они молчат, не проронив ни единого слова, не встретившись ни единым взглядом, они лишь согласно безмолвствуют. И только когда пластинка начинает медленно крутиться на холостом ходу и рычаг звукоснимателя со щелчком поднимается, он кивает ей, берет бокал и чокается с ней. Они выпивают по глотку, потом он встает поменять пластинку, и с улицы из открытого окна в наступившей тишине до нее доносится писк ласточек.

А теперь он ставит ей экспромт ля-бемоль мажор Шуберта, хроматическую фантазию Баха, сюиту ми минор и третью часть фортепианного концерта си бемоль мажор Моцарта. Иногда он покачивает головой в такт музыке, иногда произносит: Как же хорошо, ведь правда? Иногда она произносит: Чудесно. Иногда она спрашивает: Кто исполняет? Тогда он называет имена пианистов: Артур Рубинштейн, Гленн Гульд, Клара Хаскил. Между Бахом и Моцартом она сходила в туалет и увидела в ванной висящие на веревке вельветовые штаны его сына. А у зеркала стоял флакончик духов, которыми так приятно пахло в квартире, «Шанель № 5». И три зубные щетки в одном стаканчике. А на табурете ночная рубашка его жены, небрежно брошенная и забытая за повседневными делами. «Сойди к нам, май зеленый, цветами все усей»[3], призывает фортепиано в самом конце, но сейчас уже июль, за окном летний вечер сменился летней ночью, красное вино выпито. Хотите есть? Да. Тогда пойдем куда-нибудь. Да.

Как хорошо идти рядом с ним, думает она.

Как хорошо идти рядом с ней, думает он.

Двадцать минут пешком, в ночной тьме. Он прекрасно знает этот ресторанчик, бывал там неизвестно сколько раз, официант как обычно посадит его за столик, отводимый завсегдатаям.

Она знает, что, прежде чем приступить к еде, салфетку нужно положить на колени, она знает, что, прежде чем отпить вина, нужно аккуратно промокнуть губы, она знает, что суповую тарелку нужно наклонять не к себе, а от себя, она знает, что нельзя ставить локти на стол, она знает, что нельзя резать ножом картофель. От любых страхов, от любых надежд, от всего, что нельзя предугадать и чего не хочется предугадывать, спасает знание о том, что нож и вилку после еды следует класть параллельно, расположив ручки с правой стороны тарелки. Глядя на этого человека, который во время ужина кажется ей необычайным счастьем, несчастьем и загадкой, она осознает: сейчас началась жизнь, а все прошлое было только подготовкой к ней.

А он думает: как она красива, даже когда жует.

А теперь?

А потом они, не сговариваясь, снова направляются домой. «Домой» и для нее теперь означает: назад, к нему.

Снизу они поднимают глаза на по-прежнему ярко освещенные окна.

Может быть, он вышел вместе с ней из дому только для того, чтобы вернуться. Чтобы предаться иллюзии, будто все, что ему так хорошо знакомо, привычно и ей тоже. Она уже совершенно уверенно, не дожидаясь его, первой направляется в гостиную, пока он идет в кухню за второй бутылкой вина. Когда он приходит в комнату, она стоит у окна. Подоконник такой низкий, что запросто можно выпасть, думает она. В доме напротив тоже кто-то еще не спит, говорит она. Наш друг, говорит он, художник. Она наверняка замечает, что он сказал «наш». Ничего, думает он, пусть знает, во что ввязывается. Она оборачивается к нему. Он держит в руке пластинку, в уголке рта у него свисает сигарета. «Да вынь же из пасти трубку, мерзавец и негодяй!»[4] Вот это «Реквием». Наверное, он сейчас не очень подойдет, говорит она. Сейчас, сказала она. Мертвые, которые покоятся в земле, не спят, они ждут. Хорошая музыка всегда подходит, говорит он и вынимает изо рта сигарету. Тогда да, говорит она. Он вытаскивает пластинку из полиэтиленового конвертика и осторожно проводит щеточкой по бороздкам, а потом кладет на диск проигрывателя.

И тут все гробницы становятся прозрачны для взора, и они переносятся на усыпанное могилами кладбище, и остров живых оказывается не более чем клочком земли у них под ногами. Пока она снимает с него очки и откладывает в сторону, а он впервые заключает ее в объятия, человечество молит ниспослать ему покой и вечный свет. Она берет его лицо в ладони и целует, едва-едва касаясь. Тут к небесам возносится одинокий юный голос, он славит Господа, ведь если он восхвалит Господа, то Господь, быть может, пощадит его. Какое же гладкое на ощупь нагое девическое плечо, как точно оно входит в его ладонь во время этой молитвы, он до конца своих дней этого не забудет. «К тебе придет всякая плоть», да, именно так, еще успевает подумать он, а потом погружается в забытье. Поцелуи, хоры, ее волосы, миг перед самым концом Вступления, настойчиво повторяемая мольба живых о мертвых: «Даруй им свет вечный!»[5] – затихающая под сводами пустой церкви. Ответ люди должны дать себе сами, мрак по-прежнему царит там, где живут они, их желания бессильны. Он прерывисто дышит, и она прижалась к нему щекой и тоже прерывисто дышит.