- -
- 100%
- +
В целом тот день обошёлся без приключений, но одна очень любопытная встреча у меня всё же случилась.
Я оказался на Герцена, немного не доходя до консерватории, а следующий адрес на Неждановой был. Улица Неждановой уже длинная, а дом, в который мне билет предстояло доставить, почти на углу с Горького находился. В том здании Дом композиторов расположен, значит, предположил я, в нём различные музыкальные деятели должны жить. Впрочем, фамилия на конверте совсем не музыкальной оказалась, помню, что на букву «С» начиналась, Савушкина или как-то так, и инициалы А. А. Вот эти инициалы, пока я на лифте наверх поднимался, и вызвали в моей голове некую сценку.
Лифт оказался старинным и скрипел нещадно, того и гляди вниз упадёт. Три глухие стены в нём были в зеркалах, а двери, и внутренние, и наружные, затянуты металлической сеткой. Мне в подобном лифте до той поры лишь однажды ездить приходилось. В больнице это было. Тётку я свою навестить пошёл, так меня на похожем лифте на пятый этаж поднимали. Правда, стенки у него деревянными были, а вот двери точно такими же. Но там лифтёрша всем командовала. Я внутрь зашёл, она вначале наружную дверь закрыла, а потом внутренние раздвижные вместе сдвинула, да ещё и соединила их специальной щеколдой – наверное, чтобы не разошлись.
Вот и здесь мне такая же конструкция попалась, а лифтёрши не было. И если бы не тот больничный опыт, пришлось бы бегом по лестнице бежать. А так я всё добросовестно повторил, что та пожилая женщина делала, и на нужную кнопку нажал. Лифт скрипнул довольно отчётливо и медленно-медленно пополз вверх. Пока он ехал, я как следует рассмотрел конверт, который в руках держал. Фамилию с инициалами прочитал и сценку, о которой выше упомянул, просмотрел – мысленно, разумеется.
А сценка такая: толстая воспитательница в детском саду маленькую девочку с огромным бантом на голове двумя руками поддерживает в характерной позе (ну, вы сами её себе представить можете) и повторяет: «Савушкина, а-а, Савушкина, а-а».
Поняли, какую сценку я в виду имел, пока лифт до четвёртого этажа полз? Мне почему-то бант у девочки больше всего запомнился. Вот ведь как бывает. Сценки такой на самом деле и не было никогда, привиделась она мне, а запомнилась как вполне реальный случай из жизни. Я в нужную дверь уже звонил, а всё ещё эту сценку себе представлял. Сам не пойму, что на меня нашло. Меня смех душил, и казалось, что сейчас именно та тётка, что мне привиделась, дверь и откроет.
Когда шаги услышал, попытался придать лицу серьёзное выражение, а оно в улыбке расплывается – и всё тут. Дверь открылась, а там никакая не женщина, а пожилой мужчина, одетый в чёрный костюм с бархатной бабочкой на шее, стоит и смотрит на меня вопросительно. Я в лицо ему взглянул, и мне прежде всего очки в глаза бросились. Тонкие такие и удивительно знакомые. Настолько знакомые, что у меня даже улыбка дурацкая с физиономии сползла. Я стоял и глазами хлопал, забыв напрочь, зачем пришёл. Глядя этому человеку в лицо и понимая, к кому именно в дверь позвонил, я тихо-тихо скорее прошептал, чем проговорил:
– Дмитрий Дмитриевич… – и замолчал. Стоял и смотрел на него, и всё.
Он мне приглашающий жест рукой сделал, посторонился, чтобы я в квартиру зайти смог, и тоже почти шёпотом спросил:
– Автограф хотите?
Я в смятении кивнул головой. Он улыбнулся и сказал:
– Подождите секунду.
И исчез за дверью, которая с левой стороны в большой прихожей была. Вернулся он быстро, с какой-то бумагой в руке.
– Какое моё произведение на вас производит самое большое впечатление?
Неожиданный вопрос заставил меня напрячься.
– Наверное, Ленинградская симфония, – ответил я.
– Тогда подождите ещё немного, – услышал я, а Дмитрий Дмитриевич вновь скрылся за дверью.
На этот раз его не было несколько минут. Вернулся он очень довольным.
– Дома посмотрите, на чём я вам сейчас напишу.
Он присел на специальное сиденье, где удобно обувь зашнуровывать, взял ручку и задумался. Потом спросил:
– Звать-то вас как?
Я ответил:
– Иван Жилин.
Он кивнул головой и начал что-то писать. Тут я заметил в своей руке конверт с билетами и вспомнил, зачем явился в этот дом.
– Простите, Дмитрий Дмитриевич, а могу я увидеть… – и прочитал фамилию, написанную на конверте.
– Её нет, она по делам уехала. А зачем она вам?
– Я ей билеты на поезд принёс, – совсем растерялся я и начал совать ему в руки этот злосчастный конверт.
Шостакович достал билет и рассмеялся:
– Так вы с билетом явились, а я подумал, что вы мой поклонник. Я Анну отпустил, когда нам сообщили, что до полудня билет принесут. Мне в час надо будет уехать, вот я и решил сам билет получить. Так автограф-то нужен?
Я так активно закивал головой, что он опять засмеялся и начал что-то быстро-быстро писать. Затем положил бумагу, на которой писал, в конверт, где лежал билет, и в таком виде отдал его мне. Я уже хотел выйти, как спохватился:
– Дмитрий Дмитриевич, вам следует в ведомости расписаться, что вы билет получили.
И я достал из планшета ведомость.
– Так я же, наверное, деньги должен? – спросил Дмитрий Дмитриевич. – Подождите, я сейчас принесу.
Он быстро вернулся и протянул мне двадцать пять рублей, в то время как в ведомости значилось пятнадцать рублей семьдесят копеек.
Я ему принялся сдачу отсчитывать, а он пятёрку взял, а от остального отпихиваться начал, даже руками замахал. Так мне и пришлось уйти.
Когда я отошёл от дома Шостаковича на достаточно большое расстояние, то достал из планшета конверт, который он мне вернул. Внутри оказалась программа первого исполнения его симфонии в блокадном Ленинграде. На программке было написано: «Ивану Жилину. На память. Я на этом концерте не был, меня эвакуировали. Мне потом, уже после войны, дали несколько программок того концерта. Это одна из них». Ниже была чёткая подпись – Шостакович и дата.
Я раскрыл эту программу и прочитал:
«Большой зал Ленинградской филармонии.
Дмитрий Шостакович. Симфония №7 до мажор. Соч. 60.
Исполняет Большой симфонический оркестр Ленинградского радиокомитета под управлением Карла Элиасберга».
И дата, которая потрясала: 9 августа 1942 года.
Я ещё долго на улице простоял. Сигареты три, наверное, извёл, одну от другой прикуривая, всё встречу эту случайную вспоминая. Потом на часы взглянул и с места сорвался.
Дальше всё путём шло: я – конверт, мне – деньги, пробежался, опять конверт на деньги поменял – и снова вперёд. Пятьдесят четыре адреса обежать в такой круговерти домов – это, я вам скажу, задачка. Где-то на сорок пятом я почти сломался. Есть захотел до невозможности. Ещё подождать да в бюро пообедать нельзя – по субботам и воскресеньям столовая там не работала. Нам разъяснили, что им, тем, кто в ней трудился, отдыхать положено. Мне это было ясно, и сомнений в том, что так должно быть, у меня никаких не возникало. Но один, как мне кажется, вполне закономерный вопрос всё же появился: а где в выходные обедать тем, кого в нашей столовой в будни кормят? Ведь все до одной службы ЦЖБОПа безостановочно трудятся. У всех же скользящие выходные, почему бы и столовой не перейти на такой же режим работы? Я себе этот вопрос на засыпку задал – и сам же на него ответил: «Работало бы руководство по такому же графику, наверное, вопрос был бы решён».
В этот момент я как раз по Большому Гнездниковскому в сторону Горького шлёпал. Ноги гудели. Ещё бы, столько километров им по асфальту намотать пришлось. Если начать считать, то не только за голову схватиться можно. А у меня ведь ещё почти десяток конвертов в планшете. О них забывать нельзя. Правда, к моей радости, три конверта в один дом доставить следовало. В огромный жилой дом, построенный перед самой войной на месте снесённой церкви Димитрия Солунского. Он громадился на углу Горького и Тверского бульвара и носил в народе название «дома под юбкой». Когда-то на ротонде, что возвышается на крыше на самом углу здания, стояла скульптура балерины в пачке. Её давно убрали от греха подальше, говорят, разрушаться начала, побоялись, как бы чего не вышло, а название осталось.
Когда впереди показалась арка, выводящая меня из Большого Гнездниковского на Горького, я понял, что всё, хватит бегать, надо прежде всего самому передохнуть, перекусить чуточку, а заодно и ногам немного отдыха дать. Куда пойти? Я даже не раздумывал – конечно, в кафе «Молочная», располагавшееся в трёхэтажном угловом доме на той стороне Тверского бульвара. Кафе это было диетическим, и я иногда забегал в него, когда в тех краях оказывался. Фирменным блюдом там считалась молочная лапша, и, я вам доложу, она была само объедение. Её варили из широкой домашней лапши, которую делали там же. Иногда можно было, сидя с ложкой в руке и наслаждаясь этим неприхотливым блюдом, наблюдать процесс её изготовления. Дверь на кухню открывали, чтобы там свободней стало, и прямо к дверному проёму пододвигали большой стол. На нём вначале долго раскатывали тесто, добиваясь, чтобы оно стало тончайшим, почти прозрачным, а затем уже резали на тонкие полоски, которые оставляли там же сушиться. Что и как было дальше, неясно. Стол убирали, дверь закрывали – и всё, кушайте, дорогие товарищи, спокойно, чтобы ничто вас не отвлекало от процесса переваривания пищи.
Вот я и двинул прямиком к этому кафе. Светофор переключился очень не вовремя: я уже ногу успел на мостовую поставить, а он взял и моргнул красным. Пришлось вернуться на тротуар. Посмотрел, а перед «Эльбрусом» пусто, ни одного человека нет. Чудеса, да и только! Впервые я такое видел, обычно там в любое время народ толпился. «Эльбрусом» шашлычная называлась, очень популярное в те времена место. Да и было отчего. Во-первых, стояла так, что лучше некуда: в самом центре и на таком проходе – другие точки общепита обзавидовались бы. А во-вторых, кормили там… сказать вкусно – ничего не сказать. Находился «Эльбрус» в одном здании с молочным кафе. Только вход в шашлычную был со стороны бульвара, а кафе прямо на площадь с памятником Александру Сергеевичу выходило.
Пока я ждал переключения с красного на зелёный, у меня мыслишка одна проскочила: а не сунуться ли мне в «Эльбрус», вдруг повезёт. Я так по-наглому, или, правильней сказать, с наглой рожей, прямо в дверь шашлычной и ломанулся. Зашёл, а там народа, как всегда, полно, шум, разговоры громкие, смех. Люди ведь туда отдохнуть приходили, посидеть вольготно, чтоб никто не беспокоил, ну а уж коли это шашлычная, значит, и поесть основательно. Я постоял, поозирался, увидел у стены пустующий маленький столик на двоих и моментально его занял. Много раз я в «Эльбрусе» бывал, но чтобы вот так зайти и сразу же за столик присесть – о таком даже слышать не доводилось.
Ассортимент был весь знаком, мне даже меню не потребовалось. Я заказ сделал сразу же, как только мне это меню попытались подсунуть. Нового там ничего не могло быть, а всё другое я уже перепробовал и давно сделал свой выбор, остановившись на бараньих рёбрышках. Они и вкусные, и готовятся быстро.
Сижу, жду, чай, который принести успели, по маленькому глоточку отпиваю. Чувствую, ножки мои начали в себя приходить. У самого окна большая компания расположилась и принялась песни петь. На каком языке они пели, я не знал, и о чём они пели, не понимал, но мне так хорошо от всего этого стало, что я совершенно расслабился и о том, что меня люди ждут, напрочь забыл. А тут ещё и рёбрышки принесли, и я за них принялся. Краем уха услышал, как кто-то из той компании, что у окна сидела, попросил его открыть – мол, душно в шашлычной стало. Официант извинился и сказал, что окна у них не открываются. По требованию милиции они заколочены наглухо. И вспомнил я одну старую поучительную историю, с этими окнами связанную.
Несколько лет тому назад сидел я точно так же в «Эльбрусе» и заказал такие же бараньи рёбрышки. Вроде один сидел, а может, вдвоём с кем, сейчас уж и не вспомню. Но это никакого отношения к делу не имеет. Главное, что я там был, а напротив, у того же окна, сидела немаленькая компания. Два официанта еле успевали её обслуживать. Мне даже казаться стало, что они там наперегонки пытаются есть. Всё время им новые и новые тарелки подносили. А у самого окна удобно устроился явно главный в этой компании. Такой уже немолодой, лет за пятьдесят, плотный мужик в хорошем костюме, со здоровенной золотой печаткой на пальце, модно стриженный – одним словом, ухоженный. Постепенно компания начала уменьшаться: то один встал, со всеми попрощался, официантов поблагодарил и исчез, то другой. В конце концов мужик у окна один остался, рядом с ним бумажник на столе лежал, толстый такой, внушающий доверие. Окно было открыто, и по залу лёгкий ветерок гулял.
У меня баранинка на тарелке потихоньку закончилась, и я рассчитаться решил. Один из официантов ко мне со счётом подошёл, а его напарник на кухню убежал. И вдруг тот мужик на стул как вскочит – и в окно. Выпрыгнул на улицу – и бегом к троллейбусу, у которого двери уже закрывались. В последнюю секунду вскочил в него – и был таков. При этом никто и не заметил, как он бумажник со стола прихватил.
Я когда из шашлычной вышел и в сторону площади направился, видел, как по бульвару милицейская машина с сиреной ехала, явно к «Эльбрусу». Вот, наверное, с тех пор и заколотили там окна.
Пока я вспоминал ту историю, без дела не сидел, последнее рёбрышко догрыз, чаем горячим рот и горло освежил, расплатился и побрёл дальше. Теперь уж с жильцов «дома под юбкой» обход продолжил.
После того жаркого во всех смыслах дня у меня дома к отложенной сумме добавилась почти сотня рублей. Чувствуете, какую неоценимую помощь мне Сергей Иванович оказал?
Глава седьмая
Дни шли за днями. Я настолько втянулся в этот сумасшедший темп, что все они слились в моей памяти в один. Каждое утро, без каких-либо выходных и проходных, когда ещё часы на Спасской башне не успевали пробить шесть раз, я уже стоял в нашем подвале на раскладке. Редко случалось, чтобы попадался заковыристый адрес, который был мне незнаком. Но ежели такое и бывало, то, как правило, даже наши всё знающие о Москве старики разводили руками. В такие мгновения я осознавал, что тоже превратился в профессионала, которого трудно чем-нибудь удивить. Хотя некоторые дни из той нескончаемой череды и сумели осесть в памяти из-за совсем уж неординарных событий.
Прошёл июнь, и начался жаркий до невозможности июль. Дышать в Москве было нечем, вокруг горели торфяники. По улицам тянулся сизоватый дым. В районе восьми часов утра я вышел из подъезда большого жилого дома в Новодевичьем проезде, откуда начал доставку в тот июльский день, и в очередной раз поморщился от рези в глазах. Напротив подъезда виднелись купола Новодевичьего монастыря. Обычно, когда мне приходилось бывать в этом районе, я всегда ими любовался, но в тот памятный день мне показалось, что они расплываются и колышутся в воздухе, так было дымно.
Накануне вечером мне довелось побывать в гостях: у моего приятеля был день рождения. Его отец работал в системе гражданской обороны, был генералом, и именно на его плечи взвалили разборки со славянским богом огня и кузнечного дела Сварогом. Утром того же дня ему пришлось ехать по лесной дороге неподалёку от Бисерова озера. Ничто не предвещало беды. Из земли, правда, сочились струйки дыма – там, в подземелье, всё тлели и тлели торфяные залежи. И вдруг машина начала проваливаться. Пожилой шофёр, прошедший всю войну, вспомнил молодость и не только сумел сам выпрыгнуть из автомобиля, но и открыл заднюю дверцу и помог генералу выбраться на волю. Машина провалилась в тартарары.
После этого приключения у отца моего приятеля защемило сердце, и врачи настояли на том, чтобы он хотя бы один день передохнул. Боевой офицер, начавший войну лейтенантом в июне сорок первого года и встретивший её окончание в Вене майором, командиром полка, он не получил ни одного ранения, а тут чуть было не погиб в мирное время. На меня такое впечатление произвёл его рассказ, что утром, когда я глядел на расплывающиеся в синеватой зыби очертания Новодевичьего монастыря, мне на секунду показалось, что он тоже вот-вот провалится под землю. Это предощущение возможной беды было настолько сильным, что я даже зажмурился от ужаса, начавшего охватывать меня. К счастью, подул ветерок, который немного разогнал дымное покрывало, накрывшее Лужники и всё, что к ним прилегало. «Что-то сегодня должно случиться», – подумалось мне.
Но день шёл как обычно, без особых хлопот. Вот и последние билеты вручены заказчикам. Практически бездумно – всё же устал я здорово тогда, да ещё дым этот поганый много сил, наверное, отнял – зашёл я в наш подвал и удивился: там было пусто. Никого. Уже пятый час, а я один. Быть такого не может! Обычно к этому времени даже наиболее шустрые из временных подтягиваться начинали. Но в кассе подтвердили, что я опять первым пришёл. Чудеса, да и только. По-видимому, не мне одному дым весь день мешал.
Надо было бы домой идти, но сил даже на это не было. Решив выпить чайку, направился в секретную комнату. Комната – это громко сказано. Там был маленький закуток, где уборщица хранила всякие свои хозяйственные принадлежности: швабру с тряпкой, ведро и всё такое прочее. Кто-то туда стул колченогий поставил, чтобы на него никто не уселся – развалиться он мог, а на небольшую полочку Петрович чайник электрический с пёстрым матерчатым шнуром приладил. Пожарники запретили пользоваться такими электроприборами, вот и пришлось от них прятаться.
Мне-то уже давно в эту каморку доступ был. Я чайник включил, на сломанный стул аккуратненько присел да и задремал. Редко со мной такое бывало, а тут вот случилось. Проснулся от стука двери. Чайник кипит, надрывается. Я его приподнял – нет, к счастью, не до конца выкипел. Не слишком долго я спал, значит. В общую комнату заглянул, смотрю, Андрей вернулся. Я ему рукой помахал и насчёт чая спросил. Он отказываться не стал. Я тут же два стакана налил, сахару положил – себе две ложки, а Андрюшке три, знал, что он сладкий чай любит, – пакет с пряниками взял и из каморки вышел.
Сидим молча, чай пьём. Сил даже на разговоры у меня не было. Судя по всему, у Андрея тоже. Вдруг к нам влетел – именно влетел – Виктор Петрович, начальник всей этой конторы, товарищ Топорковский, как я его, про себя конечно, величал. Обычно такой степенный и неторопливый, он размахивал руками, будто на пожар прибежал:
– Сергей Иванович где?
Ну, мы ему объяснили, что все ещё на доставке. Мол, мы первыми сегодня пришли, день такой вот необычный. Все задерживаются.
– Да уж. Действительно необычный… – Виктор Петрович даже пот со лба вытер. – Представляете, что ваш Сидоркин учудил?.. Нет, даже говорить вам не хочу. Как Сергей придёт, пусть ко мне пулей летит, поняли?
Он повернулся и ушёл, а мы как сидели, так и продолжали сидеть, только нам даже чай в глотку перестал лезть. Что там этот Сидоркин учудил, нам было неведомо, но, видимо, что-то серьёзное случилось, раз начальство так волнуется. Нам бы домой отдыхать отправиться, но какой тут отдых может быть. С одной стороны, любопытно даже, что самый тихий и спокойный из всех постоянных работников, Пётр Павлович Сидоркин, учудить мог, с другой – нам велено Сергея Ивановича дождаться и ему начальственное поручение передать. Вот и сидели, ждали.
Чай потихоньку допили – сил поболее стало, даже о ситуации на чемпионате страны по футболу разговор завели. Тогда неожиданно для всех лидировала «Заря» из Ворошиловграда. Договорить нам не удалось – пришёл Сергей Иванович. И только мы хотели ему сказать, чтобы он к Топорковскому зашёл, как тот уже сам к нему убежал. Наверное, ему дежурный милиционер позвонил.
– Иваныч, дело серьёзное. Сидоркин в дупель пьяный в милиции, а при нём куча недоставленных билетов. Надо срочно меры принимать.
Сергей Иванович даже раздумывать долго не стал:
– Алексей, Андрей, давайте собирайтесь. Наверное, документы какие-то оформить требуется. Это вам всё Виктор Петрович объяснит. Поступаете в его распоряжение.
Он выглядел таким решительным, что начальник бюро молча с его приказами согласился. «Вот что значит человек войну прошёл», – подумал я.
Оформили нам доверенность на получение недоставленных билетов, и мы с Андреем отправились в Марьину Рощу, в милицию, где находился Сидоркин. Там нам рассказали, что патруль обнаружил во дворе одного из домов пьяного человека, который в руках держал хозяйственную сумку с булкой хлеба, бутылкой кефира и каким-то свёртком. Он так вцепился в эту сумку, что патрульные не стали её из рук вырывать, а так с ней в перевозку и погрузили. Доставили его в ближайшее отделение милиции, а там при досмотре обнаружили в свёртке, который в сумке находился, большую сумму денег и пачку конвертов с железнодорожными билетами. Конверты были фирменными, там был указал телефон, по нему и позвонили. Мы с Андреем билеты разделили и лишь в одиннадцать вечера оба, почти одновременно, вернулись в наш подвал. Вот это был тот ещё денёк.
Ещё один день из череды остальных безликих выбился. Если бы я рекорды регистрировал, я бы его по результативности, разумеется для себя, однозначно поставил на первое место. Хотя для государства, может, он и так себе оказался, не знаю. Он был обычным будним. Когда я с утра уложил доставшиеся мне конверты с билетами в планшет, тот буквально раздулся, так много адресов было, более шестидесяти, а по времени я сумел уложиться в пять часов. Девяти не было, когда я из бюро вышел, а в два пятнадцать уже обедать отправился. Всего две или три квартиры было, а так – сплошные организации. Я уже навострился звонить с предыдущего адреса на следующий. Пока шёл, заказчики уже чуть ли не на улице меня встречали. Ждать почти не приходилось. Слово «почти» я специально употребил, а почему, вы сами вскоре поймёте.
Начало было как на заказ: одни учреждения, и везде меня уже дожидались клиенты, зажимая деньги в руках. Всех дел – пара-тройка минут. Они билеты рассматривают, нет ли там ляпа какого, а я им ведомость подготавливаю да ручку подсовываю. Затем в следующую контору звоню и не спеша туда направляюсь. Хотя иногда приходилось и к бегу прибегать, простите за тавтологию, если расстояние приличным оказывалось.
Наконец попал я в учебный институт тонкой химической технологии. Туда я доставил четыре толстых конверта, и в каждом лежало по три десятка билетов. В институтском вестибюле меня встретил довольно молодой человек небольшого росточка, сухощавый, блондинистый, с яркими голубыми глазами.
– Доцент Петрученко, – представился он, – везу четыре группы студентов на практику. Пройдёмте со мной в кабинет, тут совсем рядом. Там мы все вопросы и решим.
Действительно оказалось рядом. Небольшой чистенький кабинет. Горячий, только что вскипевший чайник и пачка любимого мной в то время печенья «Юбилейное».
– Налить? – спросил он, протягивая руку к чайнику.
Сам не знаю почему, вопрос застал меня врасплох, хотя вроде бы я всё заметил и даже оценить успел. Пришлось собраться и кивнуть головой:
– Спасибо большое, не откажусь. На улице уже жарковато, что-то днём будет.
– Это здесь жарко. Представляю, что нас на Украине ждёт. Мы в Рубежное, в Ворошиловградскую область, едем. Студентов на практике сопровождать буду. Я уж не первый год этим занимаюсь. Немного желающих находится со студентами на практику кататься. Вот в этом году, кроме меня, вообще никто не захотел. А я с удовольствием езжу. Согласился даже с четырьмя группами сразу в путь отправиться.
– Слушайте, – вдруг оживился он, – так здорово придумана эта доставка билетов. В прошлые годы я столько времени терял в очередях на вокзале, чтобы билеты купить, а в этом студентку одну посадил у телефона, и она, представьте, через пару часов все вопросы решила. И вы так удобно с самого утра пришли. Даже благодарность хочется написать. У вас с собой случайно жалобной книги нет? Я бы с таким удовольствием туда благодарственные слова написал.
Я головой покачал, а он засмеялся своей шутке.
Пока я чай пил, он внимательно билеты рассматривал, даже лампу настольную включил, всё пытался в них что-то найти, водяные знаки, что ли, я так и не понял. Затем, убедившись, что всё в порядке, он билеты пересчитал и из верхнего ящика стола достал перетянутую резинкой, вырезанной из пальца резиновой перчатки, увесистую пачку денег.
– Пересчитайте, пожалуйста. – Он протянул эту пачку мне. – Извините, но в кассе у нас были только десятки, вот и получилось столько.
Я посмотрел в ведомость. Общая сумма за билеты туда и обратно составляла 1874 рубля. Однако денег оказалось намного больше – 1994 рубля.
– Простите, вы лишнее мне даёте, – сказал я, указывая на сумму в ведомости и протягивая ему 120 лишних рублей.
– Всё я правильно посчитал, – с обидой в голосе произнёс он. – Все знают, что за доставку надо заплатить по рублю за каждый билет. Вот это, – и он пальцем указал на деньги, которые я ему протягивал, – за доставку. Поверьте, я никогда не ошибаюсь, – с явной гордостью произнёс он, а потом добавил: – Да и деньги мне в институтской кассе выдали, так что берите, не беспокойтесь.