- -
- 100%
- +
Глава 1. Из пепла…
Патологоанатом Сергей Васильевич, семидесятилетний доктор, который работал больше по привычке, чем из-за зарплаты, пришел на смену как всегда бодрый и энергичный. Его сменщик, «молодой» врач, всего пятидесяти лет, встретил его хмурой улыбкой.
– Петрович, ты чего такой смурной? Здоровье подводит, или жена разлюбила?
– Ты Васильич, сейчас тоже смурной станешь. Нам привет из 90-х прилетел, вон, ночью менты привезли кучу братков, их где-то недалеко в разборках положили. Я двоих успел вскрыть, там огнестрел, делов-то. А еще пять в холодильнике, тебе останутся. Не успеешь, завтра пусть дамы режут. Менты, то есть полицейские, за бумагами приедут не раньше, чем через неделю.
– Эт-то где у нас такие войны опять пошли?
– Да где-то в области, говорят залётные на московских наехали. Вот им одну машину взорвали, там жмур весь обгорелый как головешка, а вторую машину из автоматов покрошили. А нам теперь работы подбросили.
– Ладно, иди домой, я разберусь.
Рабочий день начинался неудачно, обычно «клиентов» было мало – районная больница лечила пациентов неплохо, умирали редко, и работу в основном подкидывала полиция – то бомж где-нибудь замерзнет или упьется палёнкой, то автомобили на трассе столкнутся.
Сергей Васильевич просмотрел журнал, клиентов привезли три часа назад. Начинать надо было не откладывая, работы много. Он подумал, и решил первым отработать с обгоревшим, со свежими силами, там более сложно. Велел санитарам готовить тело, а сам пошел курить на задний двор. Когда вернулся, санитары уже срезали с трупа одежду. Тело обгорело всей передней стороной, особенно пострадали руки и лицо. Васильич включил диктофон и стал делать описание тела.
– Так, мужчина, лет 35-37, сложение спортивное, отмечается глубокие ожоги рук и ног, лица, – тут он попытался поднять веко, – пострадали глаза.
Ему показалось или веко дрогнуло? Он быстро приложил палец к артерии на шее, нет опять кажется? Или все же есть пульс – редкий, нитевидный? Он стал искать еще точки, где прощупывается пульс, прислушался – человек дышал, тихо, редко и прерывисто.
– Да что ж вы, суки, делаете то, – выругался он на полицейских, – он же жив еще, хотя и не жилец. Я ж не могу живого вскрывать!
Забыв о запрете курить в прозекторской, достал сигарету и затянулся.
– Да мужик, ты кремень. Три часа в холодильнике, а еще жив. А сколько со взрыва прошло, хрен знает. Вот только вряд ли тебя скорая возьмет, да и шансов у тебя ноль.
Он вспомнил, как на встрече с друзьями, его одногруппник, ожоговый хирург из известного центра, рассказывал, что они ведут испытания искусственной кожи, ноу-хау чисто российское, наносят ее как крем из пульверизатора. Результаты хорошие, но испытывать на людях нельзя, надо кучу согласований получить.
– Ну что, мужик, это твой шанс. Если там не вытащат, нигде не вытащат.
Он набрал телефон друга, дождался ответа и заговорил:
– Здорово, Аркадий Моисеевич! Узнал? Долго жить буду. Да, все там же, тружусь конечно. А что делать, внуков-правнуков нет, мои давно в Австрии живут. Я один, да мой пес, вот и вся жизнь. Я к тебе по делу, Аркаша. Слушай, мне пострадавшего привезли, по бумагам он труп. А мужик жив, хоть три часа в холодильнике пролежал. Твой случай, ожог процентов 50, степень третья и четвертая. Но мужик кремень, держится. Забери его, а? А то скоряк его увезет хрен знает куда, и завтра он будет труп, как только из шока выведут. А тебе твои ноу-хау надо испытывать, вот клиент.
Через полчаса во дворе больницы опустился маленький санитарный вертолет, и бывшего жмурика забрали.
В расстроенных чувствах, Сергей Васильевич не заполнил в журнале, что клиент оказался жив, и его увезли в ожоговый центр. Дальше навалилась работа, и об этом случае все забыли.
Полицейские получили заключения о смерти пятерых братков, пожали плечами – обсчитались, видимо. За покойниками приехали дружки, такие же братки, вели себя скромно, пытали еще об одном теле. Но попали в «дамскую» смену, где были посланы далеко и надолго.
Ник, а это был он, не приходил в себя долго. Только те, кто думает, что человек в коме ничего не ощущает, глубоко ошибаются. И боль, и жар в обожжённом теле были равны адским мукам, ему казалось, что он до сих пор горит в пламени. В его воспаленном мозгу все стояла картина огненного вихря, слизывающего плоть с его рук, и ударившего в лицо. Он опять и опять чувствовал нестерпимый жар, треск горящей кожи на лице и веках, удушающий запах горелой плоти.
… Потом кошмары сменили направленность, и он видел себя голодным ребенком семи лет, в грязной замусоренной комнате. Вот, кажется мужики, которые вчера принесли водку и еду, ушли. Он на пальцах тихонько подходит к двери кладовки и выглядывает в щель. Никого нет, только на груде грязного белья, в которую превратилась постель лежит его мать, в отвратительно-вульгарной позе. С задранным подолом халата и бесстыдно раскинутыми ногами. Мальчик выходит, опускает подол халата, потом закрывает мать простынью. На столе, среди бычков и огрызков, видит надкусанный бутерброд, почти целый! Проглатывает его за секунду, но пустой желудок просит еще. В тарелке осталась какая-то еда, вроде бы картошка, но в ней погасили сигарету, и есть это невозможно. Он берет огрызки хлеба, усаживается на стул, и ест, запивая хлеб водой из-под крана.
Возле кровати он замечает шприцы, это его пугает – мать раньше никогда не кололась, только пила. Он подходит к постели и пытается заглянуть в лицо. Маленький мальчик, он боится узнать, что эта женщина, грубая, визгливая, но единственная, окажется мертвой. Постояв минут двадцать, трогает мать за плечо. Реакции нет. Слезы катятся из глаз, без звука, пацан трясет ее за плечи. Рука сваливается с кровати и остается висеть. Мальчик ищет зеркало, в кино так проверяли, жив человек или нет. Но у матери давно нет косметички и зеркальца. Тогда он снимает небольшое зеркало в ванной, идет в комнату и пытается приложить его ко рту. Зеркало все же достаточно велико, получается не сразу. Стекло остается чистым, но мальчик уже и так знает, что мать мертва. Садится на пол, и надолго замирает. Никто не придет, никто не поможет – родственников нет, соседи давно ненавидят мать за постоянные шумные гулянки.
Потом мальчик вспоминает, что мать всегда заставляла наводить в доме порядок, это у нее было вбито на подкорке пьяного мозга. Аргумент был один – люди же придут.
И мальчик идет наводить порядок. Открывает балкон, несмотря на сквозняк. Он собирает в мусор всю посуду со стола, тащит таз с водой и моет полы. Водой или ручьями слез, непонятно. Потом он достает из шкафа лучшее платье мамы, в котором она два месяца назад отводила его в первый класс. Трезвая и веселая, он так надеялся, что навсегда.
Мокрым полотенцем вытирает лица, причесывает волосы. Долго мучается чтобы снять грязный халат и натянуть платье. Когда в доме чисто, мать лежит со сложенными на животе руками, спокойная, без вечно пьяной гримасы, ему опять кажется, что она жива. Он начинает трясти ее и плакать.
Когда слезы иссякли окончательно, ослабевший пацан идет и звонит в соседскую дверь. Ему открывает тетя Нина, вечно сердитая и горластая тетка, мать двойняшек Саньки и Сеньки.
– Чего тебе, Коля? – Спрашивает она, и замечает, что пацан сейчас упадет, подхватывает его на руки. Ее руки теплые и сильные, отчего слезы опять начинают лить, только теперь рыдания не дают дышать, и он не может выговорить ни слова. Женщина несет его на кухню, садит на табурет, и приговаривая «тише, тише, милый», дает воды.
– Мама, мама умерла, – заикаясь выдыхает Колька.
– Господи, как? Когда?
– Вчера, поздно вечером.
– Как вчера? Почему ты только сейчас пришел? – Женщина в шоке и недоумении.
– Я полы мыл, мама всегда говорила, если люди придут, должно быть чисто.
Глаза Нины принимают неизъяснимое выражение, она прижимает его голову к груди, и плачет сама.
Дальше все закрутилось, как на карусели. Прибежал муж соседки, начались звонки, приехали врачи, милиция, опека. Кольку напоили лекарством, накормили, и полусонным куда-то везли. Неделю он провел в больнице, где кормили целых три раза в день, и была чистая постель! А потом его повезли в детский дом. Нянечки смотрели на него с жалостью, а он не понимал, почему. Дом же детский, он представлял это себе как сказочный, пряничный, игрушечный дом, где все принадлежит детям. А привезли его в казенный детский ад, не слишком сильно отличающийся от тюрьмы.
…Девушка… Лика … целует его и плачет. Тоненькая сероглазая девочка, его любовь, его душа.
– Коля, Коля а вдруг в Афган! – она рыдает и цепляется за его одежду. Он пытается отцепить её руки и обнять её, прижать к себе. Но девушка исчезает, а вместо неё он видит старый обшарпанный спортивный зал.
…. Он, Колька, ему 8 лет, и взяв ключи у дяди Гриша сторожа, он занимается утром до завтрака, пока все спят. Пацан ничего не умеет, но упорство гонит его: сперва бег по кругу, потом он отжимается, подтягивается на турнике, всего пять раз… Потом сдирая ладони лезет по канату. Дверь спортзала открывается и заходит такой же тощий пацан, как и он, в такой же майке и застиранных трусах. Свистящим шепотом он спрашивает:
– Слышь Колян, ты чего?
…. Как хочется пить, во рту скрипит песок, губы высохли и потрескались. Солнце печет, жара обжигает легкие. Он пытается открыть глаза, боль в простреленной руке и в боку чуть не отбрасывает его опять в беспамятство. Их десант почти полностью был расстрелян в воздухе. Он слышит чужой гортанный голос, потом выстрелы.
«Добивают раненных», понимает он. Закусывая губы, достает гранату, и вытащив чек ждет, зажимая её в руке. Вот силуэты в этих их балахонах приближаются, и уже чувствуя, что теряет сознание он из последних сил бросает гранату. Взрыв и темнота.
… Боль, боль везде. Грохот работающего двигателя. Вертушка, нашли, свои. Он опять теряет сознание и слышит крик:
– Нет, сержант! Держись! Мы тебя почти уже спасли!!
… Какой сержант? Он Колька Костаниди, детдомовец, ему 13 лет и у него сегодня первый бой. Это он так называет бой – на самом деле драка, один на один. С этим уродом по прозвищу Скотина, который терроризирует весь детдом и насилует кого хочет. Ему 16 лет, но он выглядит на все двадцать, здоровый туповатый мужик, сс рано проснувшейся сексуальностью. Они бьются на пустыре за школой – вокруг стоят его друзья, и подпевали Скотины. Но здесь и сейчас он должен, и он победит. Рыжая ухмыляющаяся рожа, с толстыми губами качается перед глазами, Скотина замахивается кулачищем, но у него кроме веса ничего больше нет. Колька ловко уходит из под удара и бьет его в под-дых. Тот сгибается, подставляя голову … Еще удар, и Скотина на земле. Он вскакивает с рыком и налитыми кровью глазами…
… Он стоит с вещмешком в отделе кадров местного отделения полиции. И вальяжный майор, посмотрев его документы, медленно говорит:
– Вы комиссованы по ранению, и по документам к службе не годны. Приходите через годик, как долечитесь.
Он стоит на крыльце, и думает, куда идти. Через год? А что кушать этот год? Где спать? Детдомовцам положено жилье, но квартира его матери куда-то делась, потом его забрали в армию. Рядом останавливается машина, из неё выходит мужик, толстый и навороченный, в кожаной куртке и дорогих джинсах.
– Не узнаешь, солдат? Я Серега, ну Серега-фарцовщик? На три года старше тебя, мы вместе на борьбу ходили. Поехали, что-ли.
… Он Ник, Ник Бешеный, ему двадцать семь. И они с друзьями зубами выгрызают право на жизнь – сперва шиномонтажка, потом гоняли подержанные машины из-за границы. Сейчас он пытается удержать небольшое частное охранное агентство. И вот, пара быков привезла его на разговор к авторитету. Наверно будут отжимать фирму, и требовать процент. Но высокий седой мужик, кивает, и быки уходят.
– Я много слышал о тебе, Коля. Ну не криви рожу-то, передо мной ты пацан. Так вот, Коля, назревает война. Некоторые авторитеты оборзели, и их давно нужно поставить на место. Свои я не могу доверить такое дело, есть обстоятельства. Но ты ж афганец, руки замарать боишься, я знаю, что ты никого не убил. Так вот, Коля, сделаешь для меня одно дело – и никто никогда тебя больше не тронет. Но об этом никто, слышишь никто не должен знать! – Он кидает на стол фотографию – женщина и пацан.
– Нужно вывезти из города, да и из страны. Если узнают, что это мой сын, пацану не жить. Вывезешь их ты. Тебя со мной никто связать не сможет. Не смотри на меня, ну и что, что вор в законе? Я что, не человек? Нельзя чтобы узнали, что у меня есть семья, не положено. Да и боюсь за них.
… Он в домике, деревня, маленький дом бабушки Лики. Они ждут оформления визы – маленькая учительница английского и пацан Дениска. Сейчас женщина с ребенком сжались в один комок на диване, а в дверях стоят, ухмыляясь бойцы Быка. И друг, Витька, подходит сзади забрать пистолет.
– Прости, Колян. Но каждый сам за себя, бабки обещали нехилые. – Ник бьет головой назад, разбивая лицо Витьки в кровь, выхватывает оба пистолета и стреляет в ухмыляющиеся лица бойцов. Женщина кричит, пацан воет. Это предательство жгёт грудь, но – не верить. Никому. На улице стрельба и вбегает Макс, увидев, что все целы, переводит дыхание.
– Ник, урод! Я думал не успею! Хорошо, эти дебилы хвастались, что поехали тебя брать с курочкой Седого.
… И опять картина смерти матери, которая снова менялась на ад огненного смерча, и он горел, горел в огне, сжимая до боли зубы. Не кричать, не плакать, не жаловаться. Первые заповеди детдомовца. И он молчал. Молчал, сжав зубы. Иногда ему казалось, что к нему прикасаются прохладные руки, иногда он проваливался в сон, слышал голоса, которые говорили, что какой-то мужик боец и отлично держится. Но потом огненный вихрь опять возвращал его в ад, потом в грязную квартиру с мертвой пьяной матерью. И так без конца.
Первый раз он пришел в себя через полгода. На глазах была повязка, руки и ноги болели нещадно, лицо и грудь были покрыты влажными повязками.
– Где я? – голос был чужим, тихим и скрипящим до омерзения. – Где я? Где я? – Началась истерика, быстро прибежали люди, вкололи в вену укол, и он опять провалился в забвение.
Следующий раз был легче, сознание было яснее, он понял, что в больнице. Медсестра ему пояснила, что он в ожоговом центре, что в принципе сочеталось с огненным бредом. Но вот вспомнить, кто он и почему здесь, не удавалось. На вопрос врачей, помнит ли он свое имя, ответил:
– Колька я, наверное. Больше ничего не помню.
Документов при нем не было, так и внесли в историю болезни – Николай Неизвестный. Потом было еще полгода жутких болезненных процедур, шрамы начали расти и стягивать руки, проводились операции по возвращению подвижности кистям. Ступни частично отняли, когда он был в бреду. Шрамы на веках не давали закрыть глаза, зрение сумели спасти – процентов на десять. То есть, он видел силуэты, немного различал цвета, но не мог читать, смотреть телевизор. Один из пациентов при выписке отдал ему транзистор, и он слушал радио. Это было все доступное ему удовольствие. Через год его планировали перевести в дом инвалидов, он был готов к беспросветному нищему существованию, и все гадал, где и как он жил все годы после того, как пацана Кольку привезли в детдом.
Память вернулась внезапно, просто обрушив все плотины сознания. Вернулась, когда он услышал, как кто-то в коридоре окликнул кого-то именем «Макс!»
Макс – и тут же хлынули картинки, детский дом, пацан на соседней кровати, клятвы о вечной дружбе, колледж, первая автомойка, бригада пацанов.
– Телефон, дайте телефон, мне нужно позвонить. Только номер, номер наберите, я не увижу.
Он диктовал номер, брал трубку дрожащими пальцами, и услышав в ней знакомый голос, прошептал:
– Макс, братан. Детдомовцы своих не бросают. – Там застыла тишина, на том конце трубки, потом друг так же шепотом спросил:
– Ник? Братан, это ты? Ты? Ты где? Ты же погиб год назад!
– Я, я жив, Макс. Приезжай. Сейчас тебе расскажут, где я.
Макс прилетел тем же вечером, а через три дня они полетели в Израиль. Еще год операций, процедур, несбывшихся надежд. Коляска с полным фаршем электронного управления, четкое знание, что это навсегда, и отвращение – зверское отвращение – к этому телу, обезображенному глубокими шрамами, к скрюченным, несмотря на все процедуры рукам, жуткой маске вместо лица, с вечно приоткрытыми глазами.
Но Ник был Ником, пацаном, который в семь лет дал отпор подросткам-насильникам в детском доме, бился до крови за каждого малявку, и создал первую банду из таких же малявок как он. Они бились металлическими прутьями от железных кроватей, стояли друг за друга – и к двенадцати его годам в детском доме не осталось насильников. Да, девочки спали с мальчиками, по желанию, за подарки. Но насиловать никто их не смел, как и мальчишек.
И теперь, он вернулся в свой город, встал на свое место, и по-прежнему управлял своей империей. Только теперь его никто не видел, за светом направленной в лицо гостю лампы.
Когда все дела были приведены в порядок, ушлый оборотень, взорвавший его машину, был наказан, Ник спросил Макса про Куклу. Выслушал без эмоций, велел отправить людей на наблюдение и для охраны.
Глава 2. Не спеши на тот свет
Ксения шла за подобравшей ее старушкой еле живая. Мокрая одежда прилипала к телу, остывшие конечности плохо слушались – ноги были как деревянные, руки, прижатые к животу, ничего не чувствовали. Ей казалось, что замерзло не только тело, но и душа. Босые ноги не ощущали камней и мусора на тропинке, хорошо, что идти было недалеко, просто подняться по тропинке, проложенной наискосок по крутому склону. У самого обрыва оказался небольшой домик, с огородиком и покосившейся банькой. Река давно подмыла берег, и смыла забор, так что огородик начинался прямо от обрыва.
Бабушка, а может женщина, девушка не могла разобрать, остановилась на обрыве и молча ждала ее, не пытаясь помочь. Когда Ксения дошла до нее, она сурово покачала головой в белом платочке, и кивнула в сторону баньки:
– Туда иди сразу, я сейчас подойду, возьму сухие вещи.
Ксения так же на автопилоте пошла к баньке, дверь, потемневшая и покосившаяся, не поддавалась, да и руки никак не могли зацепить толстую деревянную ручку. В голове опять зазвенело и ноги стали ватными. Сзади послышались шаги, и руки женщины буквально подхватили девушку. Она поддержала ее за локти, фактически обняв сзади, потом придерживая одной рукой, открыла дверь.
– Заходи скорее, баня еще горячая, я вчера поздно топила.
Она фактически донесла девушку до широкой лавки, и споро уложив, начала стягивать одежду. В бане было градусов сорок, но Ксению по-прежнему бил озноб. Старуха налила в большой таз горячей воды и стала поливать ее сверху, это помогало мало. Тогда она усадила ее на лавку, в ноги поставила таз с горячей водой, из второго поливая ее сверху. Вода обжигала кожу разностью температур, но не могла согреть.
– Ох-тыж, горе то какое, хорошо бы в ванну тебя, но откуда здесь ванна? Да и баня почти остыла. Годи, я пойду растоплю огонь и принесу чаю, внутрь поможет быстрее.
Ноги согревались в тазу, а тело по-прежнему била крупная дрожь. Старуха накинула ей на плечи какое-то старое покрывало, потом гремела дверцами печки, послышался запах дыма, потом убежала в дом. Вернулась с кипящим пластмассовым чайником, банкой малинового варенья и большой кружкой. Навела горячей воды с малиной и с ложки стала поить девушку.
Понемножку отошли руки, и Ксений попыталась взять в руки кружку.
– Тихо ты, ошпаришься же, – бабка отодвинула ее руки, и продолжила давать горячий напиток из ложки.
– Теперь пробуй руками шевелить, пусть кровь разойдется.
Девушка покорно сжимала руки, разжимала и пыталась удержать дрожь. Бабка покачала головой, и опять ушла куда-то. Потом послышался шум, она тащила что-то тяжелое. Как оказалось, это было деревянное корыто, даже больше похожее на низкий бочонок. Пожилая женщина подставила его под кран, откуда лилась горячая вода, и все бормотала.
–Этот лагушок у меня под сливом стоит, дождевую воду собирать, ты девка худенька, как раз на корточки влезешь туда. – Разговаривая, она бодро подливала холодной воды, помешивала, добавляла какие травы. – Мы ж тебя сварить не хотим. Ну вот, готово, сама сможешь залезть?
– Бабушка, мне греться нельзя так, беременная я. – Прошептала Ксения, впервые пробуя свой голос.
– О, уже речь очнулась, ничего, ничего, ты недолго, пока трясучка не пройдет, потом просто погреешься на полке и все. Чего ж ты, беременная, в реке то оказалась? Я пошла грядки полоть, я завсегда с четырех утра на огороде, пока мошки нет. Гляжу – хтой-то плывет. Река наша не така, чтобы в ней такие заплывы устраивать. И то чудо, что выплыла.
–Так получилось, бабушка. А плаваю я хорошо, только вот уж сильно холодная вода, да и река широкая, думала не дотяну.
– Все то у вас, молодых, получается! Беременность получилась, в речку сигануть получилось. Думаешь не поняла я, что ты самоубивца? Что, мужик кинул, а ты топиться побёгла? А мой-то, вон по зиме на охоте сгинул после войны, а я одна, да с тремя. И топиться не бегла, а сестра моя – с войны пятерых тянула, трое своих, да двое эвакуированных. Не бегли! – Тут старуха заметила, что девушка молча плачет, слезы катятся по лицу без всхлипов и вздохов.
–Прости, дочка, не до меня тебе сейчас. Сугрелась маненько? Давай теперь еще горяченького попей, я правда про заварку забыла. Да чаи после распивать будем. Давай на полок, каменка подтопилася, сейчас поддам жару, да разотру тебя.
Ксения смогла удержать приостывшую кружку, и большими глотками стала пить горячеватый чай. Внутри потеплело, стала отпускать дрожь и холод. Бабка помогла ей вылезти из бочонка, подняться на полок. Поддала немного жару – пар еще был белым, плохо прогретым. Но все же теплым. Старуха взяла с полки какою-то плошку, и стала растирать тело девушки желтой массой. По запаху стало понятно, что это мед, но с добавками. От массажа кровь быстрее побежала по телу, возвращая чувствительность коже и мышцам. Бабка еще поддала в каменку, теперь пар был горячее, и девушка почувствовала, наконец, что ей жарко.
– Вот и ладно, вот и согрелись. Полежи чуток, я одежку принесу, сполосну тебя и в дом.
Лежать на полке в бане было жарко, но так здорово – она жива, она будет жить, слезы все так же лились из глаз, но теперь скорее от счастья. Дай Господь этой женщине всех благ, за то, что стояла и ждала, когда девушка доплывет до берега, а потом кинулась помогать. Ей больше не хотелось вспоминать предательство Дэна, свою прошлую нелепую жизнь. И лежа здесь, в покосившейся баньке, она дала себе слово – больше никто не будет управлять ее жизнью, больше никто не подойдет к ней так близко, что сможет ударить в спину.
– А вот и я, вот принесла тебе одежду, да полотенца. Сейчас моемся, и в постель. Ты лежи, я все сама, не то скинешь мне тут робёнков. – Говоря все это, бабка бодро намылила травяную мочалку, и стала смывать с тела мед с каким-то жиром. Это получалось у нее удивительно ловко, да Ксения легко поддавалась ее рукам, которые напомнили ей руки матери, так же ловко купавшие ее в детстве. Бабка сполоснула ее водой с травами, с запахом смородины и мяты. Завернула в полотенце, и усадила на лавке.
– Предбанника то у меня нету, тута и одеваюся я. Сейчас дверь приоткрою, обтирайся, да надевай вот платье. Чистое оно, не боись, это специальная одёжа, после бани одевать. Все равно еще пот гнать будет, потом дам переодеться.
Ксения послушно вытерлась, не вставая с лавки и взяла протянутое ей бабкино ситцевое платье. Чистое и глаженое, оно было беленьким с узкими кружавчиками. Надев балахон через голову, девушка встала поправить подол, и качнулась в сторону.
– Не спеши, теперь уже спешить то тебе и некуда. Сиди, жди девять месяцев, не нервничай и не думай. На вот тапки старые, одень к дому дойти.
Они, почти обнявшись, дошли до домика, хорошо, что крылечко было низеньким, в одну ступень, иначе девушка просто не поднялась бы на него. В доме старуха провела ее в махонькую спаленку, с высоко взбитой кроватью. Под покрывалом обнаружилось пуховое одеяло и перина, все в веселеньком рисунке самошитого белья. Старуха уложила Ксению на огромную подушку полусидя, со всех сторон укрыла одеялом. Перина непривычно охватила тело снизу и сбоку, сразу обдавая теплом.
– Ну вот, жить можно. Сейчас чаю принесу с медом, потом спи.
Чай Ксения пила так же полусидя, почти не слушая бабкино бормотанье, и сразу провалилась в сон. Сон был глубоким, душно-жарким, с кошмарами, в которых она сперва тонула, потом ее допрашивали какие-то люди. Ей казалось, что она бежит куда-то, но руки и ноги связаны жаркими путами.