Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни
- -
- 100%
- +
© Оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
* * *
Пролог
В «Полторацком» флигеле знаменитой Вяземской лавры, в квартире без окон, никогда не видавшей дневного света, занимал угол молодой еще парень, лет двадцати шести, с рябым от оспы лицом, широкими раздутыми ноздрями, круглыми навыкат глазами и всклокоченной войлоком головой. Огромного роста, косая сажень в плечах и плотного здоровья, он славился геркулесовской силой и без труда разгибал и ломал подковы. Кто он, как и когда появился в Петербурге, никто не знал, но среди товарищей его прозвище было Макарка-душегуб. Он иногда на собаках или кошках показывал опыты «вскрытия» живота и черепа и проделывал это с такой ловкостью и искусством, что мог бы поспорить с любым профессором-хирургом. Он сам хвастался, что может в тридцать секунд зарезать и вынуть внутренности у самого большого быка.
– А что, Макарка, много ты на своем веку загубил душ? – спрашивали его иногда товарищи.
Макарка искривит рот, посмотрит пристально на спрашивающего – и у того поджилки затрясутся.
– Ты мне товару не поставлял, так нечего и спрашивать.
«Товаром» на их жаргоне назывались жертвы.
– А все-таки?
– А вот пойдем за Обводный канал, я тебе «панораму» покажу.
– Спасибо.
– Рук только марать не стоит! Разве ты «душа»?! Ха-ха-ха…
Обитатели «полторацкого» флигеля боялись и не любили Макарку, но никто не смел этого обнаружить. Макарка требовал полного себе повиновения и известного почтения. Если иногда кто-нибудь проявлял непослушание, то стоило Макарке искривить рот и уставить глаза, как непокорный превращался сейчас же в овечку и беспрекословно исполнял приказания Макарки.
Так прожил Макарка в своем углу около года, никогда не бывая дома днем и редко ночью. Где он проводил время и чем занимался – никто не знал, хотя, разумеется, не работой, потому что у него паспорта вовсе не было, так что если б он и хотел наняться куда-нибудь, то не мог.
Не один раз Макарка приходил весь в крови, обмывал здесь руки, застирывал пятна на белье, чистил сапоги и затем опять уходил. Никто не думал его спросить, чья это кровь и чью «душу» он опять загубил.
Во всем «полторацком» флигеле был один только человек, осмеливавшийся иногда противоречить Макарке и уличать его в нехороших делах. Это была Аленка-поденщица, красивая женщина лет двадцати пяти, но горькая пьяница, зарабатывавшая себе хлеб поденной работой стирки белья в разных домах. Аленка сошлась с Макаркой вскоре после его появления в «полторацком» флигеле и перешла жить в соседний с ним угол, но, несмотря на «любовь», они часто ссорились, и Аленка говорила своему приятелю в глаза такие вещи, что посторонним становилось за нее страшно.
Однажды – это было в начале осени – Аленка вернулась позже обыкновенного. Она стирала белье у богатого купца Смирнова и хотела кончить стирку. Купец Смирнов занимал небольшую квартиру при своей лавке. Сам он уехал в деревню, так что в квартире оставалась только жена с грудным ребенком и подручный мальчик; приказчик жил отдельно. Макарка очень заинтересовался этой семьей и все расспрашивал Аленку о подробностях.
– Да что это, не собрался ли к ним с визитом? – испугалась Аленка.
– Собрался, и через час буду у них!
На слове «буду» он сделал такое ударение, что соседи вздрогнули.
– А я тебя не пущу! Слышишь, не пущу! Полиции донесу!
Макарка усмехнулся, ничего не ответил и, взяв с печки свой картуз, вышел.
Купец Смирнов и его лавка занимали нижний этаж большого каменного дома. Окна выходили в глухой переулок. Когда Макарка подошел к дому, все нижние окна были темны и только в одном отсвечивала лампада, горевшая у образов. Макарка несколько раз прошелся по тротуару и внимательно осмотрел все рамы, форточки и задвижки. Наконец он остановился на окне, соседнем с дверью. Опытной рукой, вооруженной долотом, он открыл форточку и пошел по переулку удостовериться, нет ли где бодрствующего стража в лице городового или дворника. Все было тихо, темень непроглядная, и сон в это время самый крепкий. Осторожно Макарка открыл форточку, отодвинул задвижки окна и легко влез в окно, после чего плотно его прикрыл. Очутившись в лавке, Макарка стал внимательно присматриваться. В темноте он рассмотрел шкафы, прилавок. Всматриваясь ближе, он увидел на полу спящего подручного мальчика. Дверь из лавки в квартиру была приотворена. Макарка на цыпочках вошел в небольшую чистенькую гостиную, из которой была настежь открыта дверь в спальню. На широкой двухспальной кровати спала молодая женщина, которую крепко обнял грудной ребенок. С минуту Макарка любовался ими. Лицо его нахмурилось, и какие-то воспоминания роились в голове. Затем губы искривились, появилась та ужасная усмешка, которая пугала даже его сотоварищей. Он ощупал за пазухой большой финский нож и на цыпочках подошел к кровати. При слабом мерцании лампадочного огонька сверкнуло лезвие. Два пасса – и голова молодой женщины почти отделилась от туловища. Кровь потоком полилась на ребенка, который проснулся и заплакал. Макарка нетерпеливо схватил малютку за ножки и, размахнувшись в воздухе, размозжил головку о стену. Ни крика, ни стона – только один глухой удар, похожий на падение чего-то на пол. Оставался еще подручный мальчик, спавший в лавке. Совершенно спокойно Макарка пошел обратно в лавку. Он нагнулся над спавшим. Мальчик лежал боком. Макарка опустил левую руку ему на голову и правой нанес удар в шею. Лезвие ножа вошло по самую рукоятку.
Никакого звука.
Отерев нож об одеяло, Макарка спрятал его за пазуху и пошел к выручке. Он был в игривом настроении. Как спортсмен своего «дела», он был доволен полным успехом. Никакой ошибки, фальши или промаха. Все как по нотам. Обобрав выручку, он пошел искать в столах, шкафах. Взгляд его упал на киот с лампадой, из-за которого торчал угол белой бумаги. Достав бумагу и развернув ее, он увидел целую пачку серий, билетов и крупных кредиток.
Он даже щелкнул языком от удовольствия.
– Браво! Вот это я понимаю. По крайней мере, не даром работал! Не дур-но!
Уложив деньги в карман, он тем же ходом вышел в окно и быстрыми шагами направился домой.
Был третий час утра, когда он подошел к Вяземской лавре. Дежурный дворник спал у ворот. Он перешагнул через него и скрылся в воротах.
– Макарка, ты? – окликнула его Аленка, когда он начал возиться в своем углу.
– Я.
– Где был?
– Не твое дело!
– Скажи! Неужели ходил к Смирновым?
– Молчи, я тебе говорю!
– Ты горло не дери, я не из пугливых! Отвечай, когда у тебя спрашивают!
– Ну, у Смирновых, а тебе какое дело?
– В-решь! – почти вскрикнула она и приподнялась на постели.
– Шучу, шучу, так просто погулял.
– Ну то-то. Я даже испугалась!
Через несколько минут водворилась тишина. Все спали. В комнате ночевало, кроме восьми постоянных угловых жильцов, еще человек пятнадцать ночлежников, так что дышать приходилось не воздухом, а одними испарениями. Однако обитатели безоконной квартиры спали богатырским сном, не замечая даже мириадов всех пород насекомых, двигавшихся по полу и стенам целыми полчищами.
Не спалось только Аленке. Ей было жутко за Смирновых, и она боялась, не был ли у них Макарка. Неужели?! Воображение рисовало ей одну картину за другой и одну другой ужаснее. Спрашивать его не стоило. Все равно не скажет. Не дождавшись рассвета, Аленка тихонько встала, оделась и неслышно вышла из квартиры. Бегом пустилась она к Обводному каналу и скоро достигла знакомого переулка. Вот и лавка. Все тихо. Темно. Она разбудила дворника. Тот знал ее.
– Чего рань такую?
– Пора прачечную топить.
Она стала стучать в заднее окно. Ответа нет. Стучала громче, еще громче.
– Чего барабанишь? Окна перебьешь, – огрызнулся дворник.
– Голубчик, Степан, посмотри, чего они не открывают.
– Спят, надо быть.
– Да Петрушка-то не спит крепко. Он открыл бы.
Они стали стучать вместе. Обошли кругом с улицы.
– Степан! Голубчик, – закричала Аленка, – смотри-ка, окно отворено!
– И впрямь открыто! Ох ты напасти! Верно, грех какой-нибудь! Надо полиции дать знать.
Дворник побежал к местному околоточному надзирателю. Через четверть часа собрались понятые, городовой с поста. Решили ломать двери. На Аленке лица не было. Она предчувствовала роковую истину. Когда двери были открыты и присутствовавшие увидели страшную картину, Аленка закричала:
– Он, он, подлец! Это он их перерезал, Макарка-душегуб проклятый! Я вам выдам его головой! Пойдемте со мной скорее, скорее.
Все смотрели на Аленку подозрительно, недоверчиво.
– Или она с ума спятила, или… Это дело не миновало ее рук. Верно, кто-нибудь из ее приятелей!
Идти всем было нельзя. Сообщили сыскной полиции, прокурору. А Аленка все повторяла:
– Пойдемте, пойдемте скорей, а то он исчезнет.
Только через час с ней отрядили двух сыщиков, околоточного и нескольких городовых.
Уже начинало светать, когда они подошли к Вяземской лавре. Дежурный дворник побежал за другими товарищами, и облава целой толпой направилась к «полторацкому» флигелю.
– Вот, вот он, ловите, хватайте! – закричала Аленка.
У дверей флигеля стоял Макарка, совсем готовый уходить. Он, вероятно, и уходил уже, но не успел миновать ворот. Все бросились к нему, но Макарка скрылся во флигель.
Флигель окружили, расставили дежурных и начали самый тщательный, подробный осмотр. Обошли все квартиры, коридоры, углы, чердаки и подвалы – нигде нет!
Больше всех беспокоилась Аленка.
– Если вы его не найдете, то вы возьмите меня под арест, – просила она.
– Почему? Разве вы принимали участие в убийстве?
– Боже сохрани! Но мне нельзя остаться на свободе: он убьет меня!
– Пустяки! Не убьет, а мы арестовать вас не можем. Против вас нет никаких подозрений и улик.
Осада с «полторацкого» флигеля была снята. Аленка с замиранием сердца пошла в свой угол и прилегла на койку. Каков же был ее страх, когда она над самым ухом услышала голос Макарки:
– Что, взяла? Предала? Помни, ты заплатишь мне головой за этот донос!
Аленка что-то сказала в свое оправдание и оглянулась. Никого не было. Что это? Не привидение ли? Нет, его голос.
Опять все стихло в квартире. Наступила ночь. Аленка сначала не спала, но потом утомление взяло верх, и она уснула.
На следующее утро Аленку нашли в своей постели с перерезанным горлом. Кто и когда совершил это преступление – неизвестно, хотя в сильном подозрении остался тот же мифический Макарка-душегуб. Но где его искать, когда никто не знает даже его настоящего имени?
Часть первая
I. «Красный кабачок»
У одной из городских застав только что открылся хорошенький и чистенький трактирчик средней руки, с уютными кабинетами и двумя половинами: купеческой и черной. Хозяин заведения, названного «Красный кабачок», – временный[1] санкт-петербургский второй гильдии купец Иван Степанович Куликов, солидный человек с окладистой русской бородой. Он устроил помпезное открытие, пригласил всех окрестных торговцев, заводчиков, фабрикантов, домовладельцев и устроил угощение на славу. Почти все «именитые граждане» околотка откликнулись на приглашение и пожаловали самолично или прислали Ивану Степановичу хлеб-соль на новоселье с пожеланием всего лучшего. По распоряжению хозяина на черной половине всем рабочим и простолюдинам подавали бесплатно по большому стакану водки и куску кулебяки. Обед для приглашенных был из шести блюд и представлял изобилие всевозможных вин, не исключая ликеров и шампанского.
С утра и до позднего вечера пировали дорогие гости. Иван Степанович зарекомендовал себя таким радушным, хлебосольным и гостеприимным хозяином, что многие коммерсанты просили его бывать у них и выразили искреннее желание познакомиться поближе.
На следующий день «Красный кабачок» открылся для публики и стал торговать очень бойко. Хороший оркестрион, свежая, лучшая провизия, невысокие цены, а главное, новенькая приличная обстановка собирали постоянно массу посетителей, и «Красный кабачок» отбил торговлю у всех соседних трактиров. Иван Степанович поставил за буфет ответственного приказчика, но сам первое время почти постоянно находился тут же. Он знакомился с каждым посетителем, беседовал, расспрашивал, интересовался всем и охотно выпивал по рюмочке с каждым гостем своего заведения. Неудивительно, что Иван Степанович очень скоро сделался популярен и приобрел обширнейшие знакомства. Особенно близко он сошелся с местным кожевенным фабрикантом Петуховым, почтенным, белым как лунь стариком-раскольником. У Петухова было огромное состояние и единственная дочь Ганя, которой минуло двадцать два года. Несмотря на многочисленность женихов, Ганя не спешила выходить замуж.
Куликов сделался большим приятелем старика Петухова. Они часто просиживали целые вечера или в «Красном кабачке», или в конторе завода. Разговор носил чаще всего оживленный характер.
В числе других посетителей Куликова, с которыми он сошелся ближе, был богатый мелочник-лавочник Коркин, женившийся на вдове со ста тысячами приданого. Коркин был одних лет с Куликовым, но веселый и добродушный малый, отрастивший на воле солидное брюшко. Он был не промах выпить и даже кутнуть, но вообще пил мало, и дома у него водка и вино имелись только для гостей. Куликов редкий день с ним не видался.
– О, дружище, – встречал его Коркин, – ну как твой кабачок, поди, на славу торгуешь.
– Ничего, жаловаться грех, да ведь, поди, и вы на хлебце насущном не без убытка. Хе-хе-хе…
Куликов отделил совершенно черную половину своего трактира и поставил там отдельно буфетчика, которому дал широкие полномочия и обещал вовсе не заглядывать к нему, если только он будет приносить хороший доход. Куликова предупреждали, что он берет в буфетчики человека с плохой репутацией, который якшается с ворами, но Куликов хладнокровно отвечал:
– А мне какое дело? Он и отвечать будет, если попадется. Зато у меня торговля удвоится. Без воров и мазуриков черные половины трактиров, да еще на окраинах, не могут существовать.
Очевидно, Куликов хорошо знал свое дело, потому что расчет его оказался верным. В короткое время его черная половина сделалась центром всех громил окрестностей заставы и приютом разных бродяг и рецидивистов, скрывающихся за городской заставой. Мало того, здесь образовалась биржа ворованных вещей, так что в определенные дни и часы сюда съезжались маклаки с нескольких рынков. Однако маклаки не жалеют угощения, и в дни закупок ими «слепого товара» в трактире Куликова происходило море разливанное. Перепивались все, и продававшие, и непродававшие, перепивались до того, что многие сваливались на пол и тут же мертвецки спали до утра. Буфетчик Куликова не стеснялся в таких случаях обсчитывать и приписывать, елико возможно, и маклаки платили без проверки счета.
– Как нам проверять? Ведь и он участие принимал не последнее! У него часто хранятся ворованные вещи, он случается посредником между ворами и маклаками. Вообще, буфетчик не оставляет желать лучшего.
– Смотри, Иван Степаныч, неладное у тебя творится на черной половине, – говорил несколько раз Коркин.
– Ни-че-го, – махал он рукой, – поверь, все грязные трактиры делают то же самое. Без участия постоялых дворов, чайных, кабаков и черных половин трактиров не существовало бы и половины всех петербургских воров, мазуриков[2], громил и душегубов. На одном рабочем народе далеко не уйдешь, а эти мазурики – аристократы черных половин. Они проживают больше нас с вами.
II. Ганя
Широко раскинулся за заставой кожевенный завод Тимофея Тимофеевича Петухова, маститого шестидесятипятилетнего купца, жившего уединенно и скромно со своею взрослою дочерью Ганей. Завод Петухова славился далеко за пределами Петербурга и по обороту был одним из крупнейших. Старик жил с дочерью душа в душу, передав в ее руки все хозяйство дома.
Однажды Тимофей Тимофеевич позвал дочь раньше обыкновенного.
– Ганя, ты сегодня приберись пораньше, – сказал он. – К нам приедет обедать Иван Степанович Куликов.
– Это, папенька, трактирщик с шоссе?
– Да, мой приятель… Хороший он человек и умен.
– Я видела его на заводе несколько раз. Не нравится он мне, папенька. В его лице есть что-то нехорошее, отталкивающее. Я и теперь вздрагиваю, когда вспомню, как он на меня посмотрел. Точно зверь, который съесть меня хотел! Брр!
– Полно тебе, дурочка, – засмеялся старик и погладил девушку по густой русой косе.
Ганя была настоящая русская красавица: белая, розовая, полная, с пунцовыми губами и большими голубыми глазами. Она в детстве лишилась матери и сделалась единственным другом и помощником отца.
– Знаешь, дочка, пора тебе замуж, – говорил иногда старик Петухов, – я стар стал, не сегодня завтра помру и останешься ты непристроенной, одна-одинешенька на свете!
– Полно, папенька, зачем вам себя расстраивать и меня в слезы вводить. Поживем еще, а там что Бог пошлет! Я не хочу пережить вас! Не хочу замуж!
Иван Степанович Куликов пожаловал за целый час до обеда. Петухов очень благодарил его и подумал: «Какой любезный, славный человек».
– Слышали вы, новый закон о фабричных рабочих выходит. Моложе семнадцати лет ребят нельзя будет заставлять ночами работать. У вас много ребят?
– Да, порядочно. Все льготы, облегчение дают.
– Это хорошо.
– Ох, хорошо-то, хорошо, только надо бы о деле подумать. Теперь все об отдыхе толкуют, а о работе ничего; народ избалованный.
– Справедливо, Тимофей Тимофеевич, а как здоровье дочери вашей?
– Спасибо, здорова. Она вся в меня. Хлопочет с утра до ночи и краснощекая, веселая.
– Замечательная девица! На редкость, можно сказать.
– И характер ангельский, всегда всем довольна, счастлива. Меня, старика, любит, бережет. Всем женихам отказала!
– А замуж-то красотке следовало бы выйти. Пора старику-отцу и покой дать. Поберечь. Ведь с заводом-то да с делом хлопот не оберешься, а женское дело маленькое. Зятек-то и подмогой был бы! Право слово!
– Да, верно, Иван Степанович, верно, кто спорит, а только что ж поделаешь с девкой, коли не хочет и слышать!
В комнату впорхнула Ганя. Две большие косы спускались ниже колен. На ней было светлое платье, плотно облегавшее пышный бюст. Грациозные движения, легкая походка, добродушное выражение симпатичного личика – все делало ее более чем привлекательной. При виде гостя девушка сделала такую испуганную мину, что Куликов даже засмеялся.
– Неужели я такой страшный, что вы испугались?!
– Нет, нет, я ничего… Папенька, обед готов. Прикажете подавать?
– Подавай, Ганя, да что же ты не поздоровалась с гостем? Это наш сосед Куликов, торговец.
– Ах, извините, – произнесла она, не глядя на гостя и протягивая ему свою крошечную ручку.
Куликов крепко и выразительно пожал ручку, стараясь встретиться с девушкой глазами, но она, так и не взглянув на него, выбежала из комнаты.
– Видите, какая вертушка! Точно ветром ее носит! И так готова день и ночь летать.
– Хлопочите, Тимофей Тимофеевич, ей жениха! Не ровен час, все под Богом ходим! Загубите вы дочь свою!
– Да уж вы не собираетесь ли предложение сделать? Ха-ха-ха!
– А вы думаете, не сделал бы! Не пойдет только Ганя за меня, а то лучшей жены и во сне не увидишь! Золото, сокровище, а не жена! На руках носить бы стал.
– Что ж, пробуйте: может, и пойдет. Я, со своей стороны, готов благословить. Вы человек серьезный, степенный.
– Нет, где мне! Гане нужно жениха молодого, красивого, а я уж старик для нее.
– Папенька, суп на столе, – послышался голос Гани.
Она приотворила дверь и просунула голову.
– Идем, идем. Пожалуйте, Иван Степанович.
В столовой было многочисленное общество. Все холостые главные мастера завода, конторщики, несколько человек соседей знакомых. Тимофей Тимофеевич представил им нового гостя, и Куликов пошел со всеми здороваться за руку.
– Что вы ничего не кушаете? – обратился к нему Петухов.
– Благодарю, я ем.
– Может, не нравится наш стол?
– Что вы, что вы, отличный стол.
Иван Степанович был рад, когда начали вставать. Он сейчас же попрощался с хозяином и ушел, даже не поклонившись Гане и остальным гостям. Впрочем, «гости» сами сейчас же разошлись.
– Ну что, Ганя, понравился тебе Куликов?
– Ах, папенька, чем больше я смотрю на него, тем больше он мне противен! Нет, воля ваша, а он дурной, злой человек.
– Наружность бывает обманчива. Напротив, он очень хороший и добрый человек, а главное – умный и толковый.
– Оставим мы его, папенька, в покое! Пусть он себе будет, какой есть.
– А знаешь ли ты, что он тобой интересуется?
– Что вы, что вы! Благодарю покорно! Он для меня противнее нашего дворника.
– Никак в толк не возьму, что тебе так не нравится в Иване Степановиче?
– Я и сама не могу сказать. Только страшен он мне и противен, как никто еще! Ни одной-то черточки у него нет хорошей, ни одного слова приятного! Брр!
– А я думаю, что это пустяки! Ну как может человек не нравиться так, без причины! Вот если бы он сделал что-нибудь худое или у него недостатки были бы…
– А почему вы знаете, что он делал? Кто он? Откуда? Чем занимался? У нас он первый год! Мы ничего не знаем!
– Как не знаем? Слухами земля полнится. Он в Орловской губернии подрядами занимался, деньги имеет, хочет теперь семьей обзавестись. Все это в порядке вещей. Ничего нет ни подозрительного, ни удивительного.
– Того, что мы знаем, слишком мало, чтобы идти за него замуж, связать с ним всю свою жизнь. Я не знаю почему, но мне он кажется человеком гадким, злым.
– Кажется, кажется… Не говори ты этого глупого слова. Нужно знать, а не «казаться»!
Ганя тихонько вышла из комнаты и ушла в свою светелку. Тяжело ей было на душе. Точно пропасть какая-то разверзлась под ее ногами, и в эту пропасть ее толкают… Кто же? Отец!
Ганя закрыла лицо руками и зарыдала.
III. На черной половине
Седьмой час утра. Черная половина трактира Куликова «Красный кабачок» переполнена до тесноты. Все столы заняты, и многие ждут своей очереди потребовать пару чаю. Говор, шум и оживленная беседа сливаются в один общий хаос, в котором ничего нельзя уловить и разобрать. Преобладающий элемент посетителей – рабочие соседних фабрик, заводов, лесных бирж и ремесленных мастерских. Они пришли по дороге из дому напиться чаю перед работой. Ночуют они по углам и приютам, где никто самоваров им не ставит, да если бы и захотели ставить, негде было бы напиться. Необходимость заставляет тружеников целыми артелями посещать чайные три раза в день: утром, в обед и вечером, после работы.
Но не одни рабочие наполняют черную половину трактира Куликова. Она уже давно сделалась излюбленным пунктом большинства петербургских громил, бродяжек и разных бесприютных пропойц. Они здесь как дома: их все знают и относятся к ним как к хорошим покупателям, с большим почетом и уважением, предоставляя лучшие столы, расторопнейших слуг и всякого рода льготы и преимущества.
Громилы и бродяжки заняли почти половину чайной и держали себя аристократами, с пренебрежением третируя[3] остальных посетителей. По внешнему виду они мало отличались от рабочих. Такой же приблизительно костюм, такие же манеры, только физиономии их какие-то одутловатые, припухшие.
– Что это Гуся долго нет? – громко заметил рослый, рыжий детина в картузе и с ручищами мясника.
– Обещал прийти, видно, не проспался еще со вчерашнего.
– Не забрали ли его при обходе? – вставил черный субъект, с кудлатой головой и огромным синяком под правым глазом.
– Не заберут! Гусь не так легко дастся, – воскликнул кривой парень лет восемнадцати, с рябым лицом и атлетическими плечами.
Минут через десять двери распахнулись, и в трактир с шумом вошел худощавый, высокий оборванец, в фуражке с околышком и с густыми баками, скрывавшими лицо.
– А! Гусь! Наконец-то! – произнесло несколько голосов. – А то мы хотели объявку в полицию подавать о розыске пропавшего.
– Ха-ха-ха! Здорово, братцы! Ну, докладывайте живей, у кого что нового есть?
– Лабазник Туров получил несколько тысяч и запер их в выручке лабаза.
– Умник, спасибо ему.
– Чиновник Долин, молодожен, уехал вчера с женой прокатиться в Лугу. Квартира и все обновы брошены на попечение кухарки.
– И это дело! Надо ему урок дать! А где Рябчик?