Старушка-молодушка или новогоднее чудо(вище)

Глава 1. Вторая молодость

Сестра моя, пока была жива, любила повторять: «Что для женщины главное? Муж надежный, семья крепкая, детишек побольше. Карьеры эти ваши, саморазвитие, путешествия – блажь. Важно в старости не остаться одинокой. Чтобы было кому тебе немощной подать стакан воды».

Верила я ее заветам, с мужем своим любимым Ванюшей душа в душу прожила пятьдесят годков, двоих детей родила, всю себя отдала родным и близким. И вот мне семьдесят, а подать стакан воды некому. Благо не нужна мне пока чужая помощь. Сама до кухни дойду и себе чай заварю. Изредка, правда, навещает меня Галечка, социальный работник. Окна моет да продукты приносит из большого супермаркета через дорогу, а в остальном сама, все сама.

Ванюша мой полгода назад ушел, царствие ему небесное. После второго инсульта долго я его выхаживала: утки носила, обмывала и обтирала, пока к любимому не вернулась подвижность, а потом как гром среди ясного неба – третий инсульт, роковой. Сильно я сдала после его смерти – горе такое.

Но сегодня Новый год, не время для плохих мыслей. Кости не болят, давление не скачет – уже хорошо. За окном снежок крупными хлопьями в воздухе кружится. Благодать! И праздничный стол почти готов. Сыночки мои, гордость моя, Игорек со Славиком, приехать обещали. С женами, с внуками. Аж из другого государства. Несколько месяцев их не видела. Занятые оба, в крупных фирмах работают, не последнюю должность занимают.

Думала я о новогоднем вечере, и сердце замирало от счастья, от предвкушения. Хотя бы на пару часиков разорвать липкую паутину одиночества, послушать живые голоса, радостный смех, а не тишину и телевизор. Насладиться вниманием сыновей, которым посвятила всю жизнь. Под бой курантов сидеть за накрытым столом среди большой шумной семьи и любоваться внуками.

Открыв холодильник, я с гордостью оглядела заставленные полки – результаты своего труда. Оливье и селедка под шубой, заливное с языком, яйца, фаршированные грибочками, курочка в миске маринуется к вечеру. Ох и пришлось попотеть, чтобы все это приготовить. В моем возрасте несколько часов отстоять у плиты – настоящий подвиг.

Зазвонил телефон. Подарок Игорька на прошлый день рождения. Мобильник. Большой. Страшно неудобный. Без кнопок. В экран пальцем надо тыкать.

Сам Игорек и звонил.

С радостной улыбкой я ткнула, куда надо, и поднесла трубку к уху.

– Алле. Сынок, вы уже подъезжаете?

Из телефона раздался родной голос:

– Тут такое дело, мам. Надя заболела. Мы не приедем. Извини.

Внутри стало пусто. Сына я не видела несколько месяцев. Теперь еще столько же не увижу. Вот напасть под самый праздник!

– Что-то серьезное?

Надя – жена Игорька, хорошая девка. Не девка уже, конечно, – женщина. Сорок лет как-никак. Добрая, хозяйственная, вежливая, двух девочек-погодок родила и вынянчила. Любила я ее как родную дочку.

– Температура.

– Высокая? – забеспокоилась я.

– Да нет. Тридцать семь. Вирус какой-то. Не поедем же мы к тебе больные.

– Конечно-конечно, поправляйтесь. Наде привет передавай и поздравления. Здоровья пожелай!

Со вздохом я опустила мобильник на тумбу рядом с телевизором. За окном, за пеленой снегопада, мигала огоньками украшенная елка: каждый год, за неделю до праздника, соседи ставили ее рядом с подъездом и наряжали.

Игорек, Надя, Саша, Иришка не приедут, но хотя бы половина семьи соберется. Не одна – это главное. Устала я быть одной. Сил уж нет.

Всю жизнь привыкла быть кому-то нужной: то детям малым, то мужу больному, неходячему после инсульта, а тут бац – и никому не нужна, все прекрасно без меня обходятся.

Мобильник на тумбе снова ожил, завибрировал, наполнил тишину зала бодрой мелодией, почему-то показавшейся неуместной. На экране в кружочке над номером телефона высветилась фотография моего младшенького, Славика, и сердце вдруг кольнуло дурным предчувствием.

– Алле? – шепнула я в трубку.

– Мам, тут это. Даже не знаю, как сказать. Неудобно.

Я прикрыла глаза.

– Максим – балбес. Еще на выходных просил его тебе позвонить и передать, что мы не приедем. Забыл, бестолочь. Но его тоже можно понять. Сессия, закрутился. В общем, не жди нас. Ты уж прости. Работы навалилось. Начальник на меня рассчитывает. Я не могу подвести фирму и коллектив. Ты же знаешь, все на мне держится.

– Знаю, – выдохнула я, судорожно сжимая трубку.

– Ты не грусти там. Игорь с семьей приедет, тебя развлечет.

– Да.

– И мы тебя навестим как-нибудь. Может, через месяц. Или два.

Славик поздравил меня наспех, и телефон замолчал.

Снаружи мело. Искусственная елка за окном весело мигала. Первый этаж – весь двор как на ладони. Мимо моего окна прошел сосед, везя на санках своего пятилетнего мальчонку, оба засыпанные снегом, похожие на два сугроба.

Где-то наверху заиграла музыка. Навалилась чудовищная усталость.

Весь день провела на ногах, готовила. Все зря. Куда мне столько еды? В семьдесят уже и есть особо не хочется. Тем более в одиночестве.

Сгорбившись, опустив голову, я зашаркала на кухню и распахнула дверцу холодильника. На верхней полке в майонезе и приправах мариновалась курица. Ее надо было запечь, но какой уже смысл?

Пусть стоит до утра. А я лягу спать пораньше, чтобы этот новый год скорее закончился. Ждать больше некого и нечего.

Голова разболелась, спина заныла, ноги налились свинцовой тяжестью – все болячки мгновенно дали о себе знать. От радостного оживления не осталось и следа. Я потянулась за тонометром в шкафу, чтобы смерить давление, но в дверь позвонили, рука дернулась – и вещи с верхней полки посыпались на пол: салфетки, аптечка, швейный набор. И кого там принесла нелегкая?

Раздраженная, я посмотрела в глазок: на лестничной клетке стоял тучный мужчина в черном пуховике.

– Кто там?

– Мария Львовна? Это по поводу наследства и завещания.

– Какого наследства и завещания?

– Покойного Ивана Громова.

Судорожно сглотнув, я приоткрыла дверь на цепочке. Мужчина за порогом имел крайне неприятную наружность. Щеки толстые, красные, глаза маленькие, свинячьи, нос картошкой и второй подбородок, лежащий поверх мокрого, заснеженного шарфа.

– Ваня умер полгода назад. О каком наследстве вы говорите? Никакого завещания не было.

– Эта квартира, – в глазах-щелках, заплывших жиром, зажегся алчный огонек.

– Принадлежит мне и его детям.

– Вот именно! – воскликнул толстяк, и от избытка эмоций его второй подбородок заколыхался. – Его детям. Всем. Троим.

– Двоим, – поправила я, ежась от холода, проникающего в прихожую с лестничной клетки.

Надо скорее избавиться от странного гостя, пока не простудилась. Шутка ли захворать в таком возрасте.

– Троим, – возразил тучный господин в пуховике.

– Двоим. Мне лучше знать, сколько у нас с Ваней детей. Кто вы? Что вам надо?

– Я сын Ивана Громова. Вашего мужа. А вот, – он сунул мне под нос какую-то бумажку, – его завещание. У меня доля в этой квартире.

– Что за чушь вы городите? Как смеете осквернять светлую память моего супруга! – возмущенная до глубины души, я попыталась закрыть дверь, но незнакомец вовремя успел подставить ногу. Дверь уперлась в черный ботинок с шапкой налипшего снега.

– И вовсе это не чушь. Вы прочтите, прочтите, что написано в документе, – и толстяк снова затряс своей писулькой.

Не было у Ванюши никаких детей, кроме Игорька и Славика. Наш брак у него первый и единственный, а я его первая и единственная женщина. Поженились, когда нам было по двадцать лет, и с тех пор на сторону не глядели.

– Вон отсюда, мошенник! Я полицию вызову.

– Зовите, зовите, Мария Львовна, а мы им покажем этот документ, а еще у меня письмо есть. Для вас. От моего отца, Ивана Петровича, – и наглец вытащил из черной кожаной папки запечатанный конверт без подписи.

Меня трясло. То ли от холода – с улицы дуло, а на мне был тонкий ситцевый халат да тапки на босу ногу – то ли от сильных чувств. Я пыталась столкнуть ботинок этого мошенника со своего порога, да куда мне в семьдесят лет справиться с таким бугаем!

– Не скроетесь вы от правды, Мария Львовна, даже не надейтесь. Половина этой квартиры моя, и здесь будет жить мой сын во время учебы. Ничего вы с этим не поделаете.

– Замолчите! Убирайтесь!

Дыхание сбилось. В сердце кольнуло болью. В висках загрохотал пульс. Всем своим цыплячьим весом я повисла на двери, пытаясь захлопнуть ее перед лицом мерзавца.

– Пришло время тайному стать явным, – продолжал толстяк, лихорадочно сверкая поросячьими глазками. – Ваш муж Иван Петрович какое-то время жил на две семьи. Когда работал вахтами.

Ванюша и правда несколько лет работал вахтовым методом. Но это ничего не доказывает! Как и письмо, как и завещание. Наверняка дешевая подделка.

Зрение помутилось. Я моргнула, пытаясь прогнать туман перед глазами, но лучше не стало. В груди жгло, боль отдавалась под левую лопатку.

– И в этот период жизни у него родился сын. На стороне. От другой женщины. Я.

Это неправда. Ваня не мог поступить со мной настолько подло. Я же на старости лет за ним утки выносила, потом, когда он немного оправился от инсульта, на себе его в туалет таскала. А в молодости от перспективной должности отказалась, чтобы быть хорошей женой и матерью. Нашла работу попроще, но с удобным графиком, чтобы мужу и сыновьям уделять больше времени. Не мог человек, которому я всю жизнь посвятила, взять и изменить. Ложь это все! Клевета! Навет.

– Он и мне письмо оставил, – не унимался мужик в пуховике. – Там все написано. Под конец жизни отец раскаялся, что сына бросил, и завещал мне свою долю в квартире.

На грудь словно гирю положили. В ушах шумело. В глазах двоилось. Резкий приступ боли – и я пошатнулась, схватившись за сердце.

– Что с вами? – донеслось словно издалека, сквозь толстый слой ваты. – Мария Львовна?

Теряя сознание, я сползла по стене под дверь.

* * *

Никак не получалось сфокусировать взгляд. По краям зрения клубился белый туман. Коленями я чувствовала твердость холодного камня, ладонями – что-то мягкое и неприятно мокрое.

– Шевелись, бездельница! – раздался позади визгливый женский голос.

Ему вторил другой, столь же пронзительный:

– Что за ленивая корова!

Зрение начало проясняться. Туман отползал. Я стояла на четвереньках. Прямо перед моим лицом, под руками, была половая тряпка, рядом стояло ведро с водой, от которого отчетливо несло кислой капустой.

Щеки холодило от влаги. Я что, плакала?

– Чего застыла? Уснула что ли? А может, померла?

Это они мне?

Тишину наполнил глумливый смех, будто две шавки залаяли.

Медленно, все еще стоя на четвереньках, я повернула голову и увидела двух девиц, сидящих на лавке. Одна тощая, аки жердь. Про таких говорят: «Суповой набор». А вторая пухлая, рыхлая – ну точно откормленная свинюшка. Да еще и в платье бледно-розовом, обтянувшем складки на животе.

Чудной, однако, сон!

Наверное, задремала перед телевизором, пока гостей ждала. И мужик в пуховике с завещанием мне привиделся. И Игорек со Славиком не звонили. Не было ничего этого. Просто один очень реалистичный сон плавно перетек в другой, более сказочный.

– Чего вылупилась, болезная? – скривилась толстуха в розовом, а ее хилая товарка, настоящий Освенцим, показала десна в довольном оскале. – Работай давай. Пол чтоб до блеска намыла. У нас сегодня гости.

На лавке между девицами стояла корзинка с наливными яблоками. Свинюшка сцапала один и с громким хрустом впилась зубами в красный глянцевый бок. Похрумкала, похрумкала, а потом взяла да запустила огрызком в меня. Огрызок запутался в моих волосах, и тощая оглушительно заржала.

Этого я, Мария Львовна, мать двоих детей и ветеран труда, стерпеть не смогла. Даже во сне никто не давал права двум здоровым кобылам-лоботряскам ставить старушку на колени и издеваться над ней.

Родители не воспитали, так я уму-разуму научу. Преподам урок на всю жизнь.

Я ожидала, что подняться с пола будет непросто – возраст как-никак, но раз – и я уже на ногах. Ни один сустав не хрустнул. Во всем теле ощущалась невиданная доселе легкость. Впрочем, чему удивляться? Болезни и недуги остались за пределами сна.

– Чего это ты удумала, дрянь? – напряглась тощая, похоже, по выражению лица разгадав мой замысел. – А ну быстро вернулась к работе.

С сердитым видом я вытащила из волос ошметки яблока и швырнула в ведро.

А потом взяла в руки мокрую тряпку.

Под моим грозным взглядом обе девицы на лавке зябко поежились.

На их лицах отразилось нехорошее подозрение.

– Эй, ты чего? – пробормотала толстуха, растеряв всю свою барскую спесь. Ее взгляд метнулся к тряпке в моей руке. – Пол мой, – добавила она тихо и примирительно.

– Вот вы две, – обвела я тряпкой бездельниц, – и мойте. Приучайтесь к труду. Вам полезно.

Ахнув, девицы переглянулись. Губы свинюшки задрожали, тощая набрала полную грудь воздуха.

– Да как ты смеешь! – завизжала она, сверкая глазами. – Ты! Знай свое место, девка подзаборная! Тварь подколодная! Мы – леди, для балов, для любви созданы. А ты – ничтожество, жалкое отребье, грязь под нашими ногами.

Пока скелетина кричала, свинюшка возмущенно кивала головой, ей поддакивая.

– Маменьке на тебя пожалуемся! – у худой от злости слюна изо рта летела, как у тявкающей собаки. – Она тебя из дома на мороз вышвырнет! На снег кинет. В замерзшую канаву.

Ну, хамки малолетние! Еще угрожать мне вздумали.

Руки мои затряслись. В ушах загрохотало. В лицо бросилась кровь.

Ничтожество, значит? На мороз меня, больную пенсионерку?

Размахнувшись, я от всей души хлестнула верещащую жердь мокрой тряпкой по бедру. Жаль, девица сидела. По заднице бы ее! По наглой попе!

– А-а-а! – У тощей жертвы воспитательного процесса глаза полезли из орбит, рот распахнулся так, что в него можно было засунуть лампочку Ильича.

Девица вскочила на ноги, и под весом свинюшки лавка начала заваливаться на одну сторону. Раз – и толстуха розовым студнем шлепнулась на пол. Все ее складки под платьем поросячьего цвета заколыхались.

Упала с лавки и корзинка с яблоками. Крупные спелые фрукты покатились по полу.

– Да как ты смеешь! – костлявая задыхалась от ярости, но близко ко мне не подходила, старалась держаться подальше и боязливо косилась на тряпку в моей руке. – Ты еще пожалеешь! Вот маменька узнает, слезами умоешься. Мало не покажется!

Толстая, бешено вращая глазами, на коленях поползла к открытой двери, из которой тянуло прохладой.

– Старших надо уважать! – сказала я.

– Старших? Да у нас с тобой разница один год, – вопила тощая. – Ты всего на одно лето меня старше.

Что за чушь она городит?

Тем временем свинюшка добралась до выхода, поднялась на колени, вцепилась пальцами-сардельками в дверные косяки и заорала дурниной:

– Матушка! Матушка, спасите! Мэри сошла с ума! Она Клодетту убивает!

Убиваю? Да я всего раз ее для профилактики шлепнула.

Не прошло и минуты, как из глубины дома донесся слоновий топот. Аж стены и пол затряслись. На губах убиенной Клодетты растеклась торжествующая улыбка, глаза мстительно заблестели. Взгляд словно говорил: «Готовься! Сейчас получишь».

Свинюшка с грацией бегемота кое-как поднялась с колен и выкатилась за дверь. И тотчас в комнату влетел разъяренный вихрь – дородная женщина в бордовом платье до пят. Ее седые волосы были собраны в высокую прическу, брови сбриты и нарисованы коричневой краской – две тонкие нелепые дуги. Под горлом сверкала большая нефритовая брошь.

– Что случилось? – прорычала женщина, задыхаясь после бега. Ее массивная грудь тяжело вздымалась, на обвисших щеках проступили красные пятна.

– Маменька, – из глаз тощей покатились самые настоящие слезы. – Она меня изби-и-ила. – Длинный тонкий палец ткнул в мою сторону. – Грязной вонючей тряпкой. По лицу-у-у.

Вот стервь! Врет и не краснеет. Никто ее по лицу не бил.

– Она обзывалась, – рыдала лгунья, театрально заламывая руки. – Грозилась из дома на мороз меня вышвырнуть. На сне-е-ег. В замерзшую канаву.

От такой грубой клеветы я потеряла дар речи и только покачала головой.

А подлая девица не унималась.

– Яблоками в нас кидала. Вон на полу валяются. Иветту с лавки сбросила.

Женщина в бордовом, маменька этих двух невоспитанных хулиганок, повернулась ко мне с перекошенным от злости лицом. За ее спиной сквозь слезы гаденько улыбнулась разнесчастная Клодетта. Глядя на меня со злорадством, она несколько раз картинно всхлипнула.

– Гражданочка, – строго начала я. – Вам бы приструнить дочерей. Вы только подумайте, кто из них выра…

Хлесткая пощечина оборвала меня на полуслове. Сначала я даже не поняла, что случилось. Правую половину лица обожгло болью. В ушах зазвенело.

От шока я растерялась.

– Мерзавка, – змеей прошипела глава этого маргинального семейства. – Я тебя приютила, когда твой никчемный папаша издох. Не выкинула на улицу, не отправила скитаться по белу свету. Кормила, одевала, заботилась о тебе. И что получила в ответ? Черную неблагодарность!

С открытым ртом я таращила глаза на женщину перед собой и с ужасом понимала, что во сне нельзя испытывать такую натуральную боль. Только сейчас я осознала или позволила себе осознать, насколько все вокруг казалось реальным. Запахи, краски, звуки, ощущения.

Неужто я не сплю?  Умерла? Там, прямо на коврике под открытой дверью? Разволновалась от речей того мошенника с завещанием и словила инфаркт? Вспомнились мучительное жжение в груди и боль, отдающая под левую лопатку.

Это перерождение? Переселение душ? Как бишь ее, реинкарнация?

Ошеломленная, я опустила взгляд на свои руки. Кожа нежная, белая. Ни одного пигментного пятнышка. Ногти розовые. Пальцы ровные, не скрюченные артритом.

Это не мое тело!

Вдруг оглушающей лавиной меня накрыли воспоминания. Чужие.

Незнакомка в бордовом врала. Нагло и подло. Все ее слова были гнусной ложью.

Отец Мэри был дворянином. Его жена умерла от родовой горячки, оставив молодого мужа с младенцем на руках. Что делать с крикливой новорожденной крохой он не знал, а потому не придумал ничего лучше, чем найти малышке новую маму, а себе вторую жену. Выбор его пал на красивую обедневшую вдову с двумя дочками-погодками.

Женщина, что должна была заменить Мэри погибшую мать, с первого взгляда невзлюбила падчерицу. Да и супруга своего не особо жаловала. В глаза улыбалась, а за спиной строила козни. За десять лет семейной жизни крепкий мужчина превратился в чахнущую развалину. Уж не ядом ли травила его эта змеюка? После смерти отца Мэри заподозрила неладное и с тех пор ела только то, что сама приготовила и себе в тарелку положила. А воду пила исключительно из колодца во дворе.

Лишившись единственного защитника, бедняжка познала горький вкус сиротской доли. Ох и шпыняли ее сводные сестры под молчаливое одобрение злобной мачехи! В собственном доме она превратилась в служанку. Вставала с петухами и ложилась глубоко за полночь. Рожденная аристократкой Золушка… ой, то есть Мэри с утра до ночи ползала на коленях, намывая полы. Стирала, жарила и варила, начищала столовое серебро. Мачеха придумывала сотни поручений, лишь бы любимая падчерица не сидела без дела.

Жалко мне стало эту амебу Мэри до слез. Не могла она, вялая тефтеля, за себя постоять. Выросла забитой, кроткой овечкой, молча сносящей издевательства и оскорбления.

А тем временем Мэри не была голодранкой. Отец оставил дочери кучу денег, да вот беда – по завещанию до свадьбы всем ее наследством распоряжалась мачеха. И она явно не собиралась выпускать земли и золотишко из своих жадных ручонок.

Попала ты, Мария Львовна, в змеиное логово. Ну и ладно! Прорвемся! Где наша не пропадала? Тот, кто пережил девяностые, со всем справится.

Челюсть онемела. Я чувствовала, как горит на коже красный след от пощечины. Бывшая хозяйка этого тела уже давно бы заливалась слезами на холодном чердаке, где ее поселили, но, на беду этой злобной семейки, место тюфячки Мэри заняла я.

– А вот руку на меня поднимать не надо, матушка. – Губы мои растянулась в ядовитой улыбке. – Обижусь – и выскочу замуж за первого встречного-поперечного, лишь бы от родного дома оказаться подальше. И денежки отцовские вместе со мной уедут.

Мачеха моя, леди Дельфина, – я вспомнила ее имя – застыла, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Похоже, привыкла видеть перед собой мямлю, а тут у этой мямли отрос острый язычок. Впервые затюканная падчерица дала обидчице отпор.

Женщина часто заморгала. Дар речи вернулся к ней не сразу.

– Да с чего ты взяла, Мэри, что отец тебе что-то оставил? – вкрадчиво начала она. – Давно уже от его состояния остались жалкие гроши. Теперь мы живем на деньги моего первого мужа, отца моих дорогих крошек.

Ложь. Опять наглая и неприкрытая ложь. Однажды, убираясь в комнате мачехи, Мэри наткнулась на отцовское завещание: леди Дельфина не имела права тратить ее долю наследства.

– Так тем более! – воскликнула я. – Хватит на шее у вас сидеть. Сами едва концы с концами сводите, а еще лишний рот кормить. Точно надо скорее мужа искать, избавить вас от обузы в своем лице.

У мачехи дернулось веко. Она потянулась к большой броши у себя под горлом и покрутила ее, словно та мешала ей дышать.

– Да кто на тебя позарится, на убогую? – раздался из-за спины леди Дельфины голос свинюшки. – Замухрышка. Все платья штопанные-перештопанные.

Что правда, то правда. Не было у Мэри нарядов. Вся ее одежда с чужого плеча, чистая, отутюженная, но в цветных заплатках. И башмаки дырявые.

– Зато хозяйка я хорошая. Готовлю вкусно. Работы не боюсь. Молодая, красивая. Даже если приданное мое вы промотали, высокое происхождение никуда не делось. Дворянки на дороге не валяются. Вон за конюха соседского пойду. Он будет счастлив такой жене.

– А если за конюха пойдешь, наследство не получишь, – злорадно показала мне язык доска Клодетта. – В завещании ясно сказано: муж должен быть уважаем и родовит.

– Так нет же наследства больше, кончилось, – вскинула я брови, – сами же сказали. Или все-таки есть, и вы живете на мои деньги, а не я на ваши?

Лицо тощей напряглось. Мачеха бросила на дочку яростно-недовольный взгляд, мол, закрой рот и не встревай в чужие разговоры.

– Иди, Мэри, в свою комнату, – обратилась она ко мне неожиданно ласковым голосом. – Устала, наверное, за утро. Столько дел переделала. Отдохни. К обеду ждем важного гостя. Новость у него для тебя есть.

Что-то не нравился мне этот елейный тон, и слова о госте настораживали.

Глава 2. Волшебная сила борща

После смерти отца из светлой теплой комнаты на втором этаже Мэри переселили на холодный чердак.

Скатная крыша, над головой перекрестье оледеневших балок. На деревянных брусьях я видела белый налет инея, да что там – целые наслоения льда! Свет едва проникал сквозь единственное круглое окошко под потолком. Размером оно было чуть больше моей головы. По стеклу вились морозные узоры, подсвеченные снаружи лучами солнца.

Стоило сделать шаг, и гнилые доски под моими ногами пронзительно заскрипели. Холод просачивался сквозь подошвы стоптанных башмаков, забирался под одежду, кусал щеки. На улице, наверное, было минус двадцать, а здесь немногим теплее. Труба камина шла через чердак и чуть согревала воздух – вот и вся система отопления.

И как Мэри здесь ночевала?

Возле этой самой трубы – подсказали память и старый тюфяк, брошенный прямо на голый пол. Тюфяк выглядел потрепанным, но благо довольно толстым. На нем лежали сваленные в кучу тряпки и одеяла. В них бедолага заворачивалась перед сном, чтобы не околеть.

Похоже, госпожа Нефритовая брошь надеялась уморить падчерицу. В таких ужасных условиях заработать воспаление легких как нечего делать. К счастью, Мэри обладала отменным здоровьем и ни разу не слегла с простудой.

В особо холодные ночи она отправлялась спать на кухню. Там была огромная печь, в которой служанка-наследница готовила еду. Шероховатые камни еще долго хранили тепло. Мэри подтягивала лавку к печи и всю ночь с удовольствием жалась спиной к этим теплым камням.

Что касается меня, я не собиралась спать ни на жесткой деревянной лавке, ни на ледяном чердаке. Если верить воспоминаниям бывшей хозяйки этого тела, в мою комнату переехала барышня Суповой набор. Придется ей потесниться.

Пока спускалась по лестнице, наслаждалась каждым шагом, каждым движением. Ничего не болело, ни скрипело – вот оно счастье молодости. Я даже присела пару раз и улыбнулась во весь рот – ни один сустав не хрустнул. В коридоре наклонилась, коснувшись ладонями пола, – о, как я теперь могла! Легкая, звонкая, сильная, бодрая. Судьба дала мне второй шанс, и в этот шанс я собиралась вгрызться зубами.