Надежная опора: детско-родительская привязанность и здоровое развитие человека

Оригинальное название:

A Secure Base. Parent-Child Attachment and Healthy Human Development

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

All Rights Reserved. Authorised translation from the English language edition published by Routledge, a member of the Taylor & Francis Group, via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Copyright © TAYLOR & FRANCIS GROUP, LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Предисловие переводчика

Трудно поверить, но было время – совсем недавно, кстати, – когда детский плач считали манипуляцией, тягу к материнским рукам – признаком избалованности, а витальную потребность быть в безопасности рядом с большим и сильным взрослым – не столько слабостью, сколько блажью.

Нам, живущим сегодня, это кажется диким и противоестественным, но долгие десятилетия мир взрослых смотрел на детей сверху вниз. Считалось, что «настоящее» воспитание требует дистанции, что лишняя ласка только вредит характеру, а потребность в близости – это всего лишь биологический инстинкт, «побочный эффект» кормления и телесного контакта, от которого нужно побыстрее отучить маленького человека ради его же блага.

Мир был жесток и суров к детям.

И он оставался бы таким еще долго, если бы не Джон Боулби и Мэри Эйнсворт.

Боулби совершил тихую, но великую революцию. Десятки лет в кабинетах, лекториях и детских больницах он, преодолевая сопротивление и рискуя стать парией, терпеливо и настойчиво доказывал то, что сегодня кажется нам самой естественной истиной. Он вернул родителям право просто любить своих детей. Не «формировать личность», не «закалять характер», а обнимать, утешать и быть рядом. Он показал, что тепло, нежность и объятия – не слабость и не каприз, а буквально воздух, без которого душа задыхается так же, как легкие без кислорода. Он вернул ребенку родителя, а родителю – радость близости.

Книга, которую вы держите в руках, – особенная. Это, пожалуй, самая теплая и человечная работа Боулби. Здесь он говорит не только как ученый, но и как мудрый наставник. Он рассказывает о том, что потребность в опоре не исчезает, когда мы задуваем свечи на торте в день совершеннолетия.

Напротив, во взрослой жизни, полной ответственности, непредсказуемости и сложных решений, чувство «надежного плеча» становится едва ли не важнее, чем в детстве. Нам всем жизненно необходимо место, где можно снять социальные маски и тяжелые доспехи успеха, где не нужно ничего доказывать. Место, где можно быть уязвимым, уставшим, растерянным – и при этом оставаться бесконечно ценным, принятым и любимым. Без такой опоры наша «взрослость» становится хрупкой, а силы быстро заканчиваются.

Именно знание того, что за спиной есть кто-то безопасный, верный, любящий, дает нам парадоксальную смелость быть независимыми. Мы можем рисковать, творить, уходить далеко в свои исследования внешнего мира только тогда, когда знаем, что нам есть куда вернуться. Эта невидимая нить привязанности не связывает нас, а наоборот: делает свободными, позволяя жить полной жизнью, не оглядываясь в страхе, что в трудную минуту мы останемся одни.

Мы все, независимо от возраста, ищем свою опору. И она нужна нам, это наша самая глубокая и самая человечная потребность.

Нужна в пять лет, чтобы смело бежать исследовать детскую площадку.

Нужна в тридцать, чтобы решаться на перемены в жизни, карьере или творчестве.

Нужна и в шестьдесят. И даже в восемьдесят, и в девяносто, и в сто нам все так же важно знать, что есть кто-то, к кому можно прийти, когда снаружи штормит.

Наши любимые, друзья и близкие, наши уже постаревшие родители, а иногда и мы сами для кого-то становимся этой «надежной базой».

Выход этой книги на русском языке – событие долгожданное и знаковое. Оно говорит о том, как сильно изменились мы сами, как возрос наш интерес к своему внутреннему миру и качеству отношений. То, что эти тексты теперь доступны нам, – знак того, что профессиональное сообщество и обычные читатели готовы к глубокому, честному разговору о привязанности.

Пусть эта книга станет светлым ориентиром для каждого, кто ее откроет. Для психологов, которые каждый день становятся опорой для своих клиентов. Для родителей, которые учатся быть опорой для своих детей. И просто для людей, которые хотят лучше понимать себя и тех, кого они любят.

За этим изданием стоит большой труд и огромная надежда. Надежда, что, прочитав эти страницы, кто-то сегодня вечером обнимет своих близких чуть теплее. Что в чьем-то доме станет немного безопаснее, а в чьем-то сердце – спокойнее.

Пусть в нашем мире будет больше тепла. Приятного чтения!

Мэри Д. С. Эйнсворт,

которая ввела понятие надежной базы

От автора

В 1979 году я опубликовал сборник The Making and Breaking of Affectional Bonds[1]. Он включал лекции, прочитанные мною для различных аудиторий в течение двух предшествующих десятилетий. В этом томе я представляю следующую подборку лекций, прочитанных с того времени. Каждая из первых пяти глав – изложение материалов лекций для конкретной аудитории по определенному случаю; подробности описаны во вступлении. Остальные три – расширенные версии лекций, прочитанных в свободной форме (без заранее написанного текста) перед специалистами в области психического здоровья в странах Европы и Америки. Как и в предыдущем сборнике, я решил изложить материал в форме, близкой к изначальной.

Поскольку основой всех глав стала теория привязанности, мне пришлось немного сократить материал, чтобы избежать повторов. Надеюсь, эти главы, представляя одни и те же идеи в разных контекстах, прояснят и подчеркнут отличительные черты теории.

Несколько неожиданный факт: хотя теория привязанности была сформулирована клиницистом для использования в диагностике и лечении пациентов и семей с эмоциональными нарушениями, до сих пор она использовалась главным образом для содействия исследованиям в области психологии развития. И хотя я высоко ценю результаты этих работ, поскольку они расширяют наше понимание развития личности и психопатологии, а значит, имеют огромную клиническую значимость, разочаровывает тот факт, что клиницисты так медленно проверяют возможности применения теории. Вероятно, тому есть много причин. Одна из них заключается в том, что изначально используемые данные казались чрезмерно поведенческими (бихевиористскими). Другая – в том, что клиницисты, будучи очень занятыми людьми, разумеется, неохотно тратят время на попытки освоить новую и незнакомую концептуальную схему, пока у них не появятся веские основания полагать, что это улучшит их клиническое понимание и терапевтические навыки. Надеюсь, моя книга станет отличным вводным материалом для тех, кто решил ознакомиться с этой точкой зрения на вопрос.

Предисловие к Routledge Classics Edition

Эта книга впервые увидела свет в 1988 году, когда Джону Боулби шел 81-й год. При этом, как ни удивительно, впереди была еще одна – биография Дарвина. Это его последний вклад в теорию привязанности – дисциплину, которую он и Мэри Эйнсворт основали почти полвека назад. Таким образом, книга имеет оттенок прощальной речи – это подведение итогов жизни, дань уважения и передача эстафеты следующему поколению исследователей привязанности и клиницистов.

Здесь можно найти все знакомые боулбианские темы – теоретические, этиологические, методологические, клинические и политические. Он заново формулирует концептуальные краеугольные камни своих идей: примат поведенческой реакции привязанности и ее роль в защите от хищников; чуткая забота как фундамент психологического здоровья; непреходящая важность привязанности на протяжении всего жизненного цикла. Он убедительно аргументирует роль реальных жизненных невзгод – эмоциональной депривации, непережитой утраты, отвержения, запутывания (obfuscation)[2], пренебрежения, физического и сексуального насилия как источника психопатологии в противовес предполагаемым внутрипсихическим сущностям, таким как инстинкт смерти.

В методологическом плане он подчеркивает важность систематического научного наблюдения за детьми и родителями в противовес умозрительным реконструкциям с кушетки. В клиническом плане задачи терапевта для Боулби – обеспечить надежную базу для своих пациентов, трамплин, с которого они могут начать развивать свободный дискурс эмоций, характерный для людей с безопасной привязанностью.

Наконец, в сердце его работы лежит лейтмотив социальной философии: «…труд по воспитанию счастливых, здоровых и самостоятельных детей не учитывается вовсе. Мы создали перевернутый мир».

В последней четверти XX века заметно возрос интерес к теории привязанности, его кульминацией стала знаковая книга «Теория привязанности»[3]: увлекательное повествование о том, как желудь Боулби и Эйнсворт, выращенный ими в крепкое деревце, породил лес разработок, приложений и идей. В этом кратком предисловии я выделю три точки роста, или новые концепции в теории привязанности, на которые намекал Боулби, но которые значительно расширились с момента первой публикации книги: роль отцов в создании безопасной привязанности; ментализация и «теория разума» (theory of mind) как достижение в процессе развития ребенка и психотерапия как межличностное предприятие.

Привязанность к отцам. Как следует из приведенной выше цитаты, Боулби всегда настаивал на том, что и матери, и отцы играют важную роль в обеспечении надежной базы. Одним из важнейших аргументов в пользу того, что безопасность привязанности – межличностное, интерактивное явление, а не просто вопрос врожденного темперамента, можно считать то, что один и тот же ребенок может быть классифицирован в «Незнакомой ситуации» как безопасно привязанный к одному родителю и небезопасно – к другому. Однако теория привязанности, как в исследовательском, так и в клиническом воплощении, была во многом «материнскоцентричной», поэтому специалисты затруднялись точно определить, в чем состоит вклад отца в безопасность привязанности.

В конце 1990-х и начале нулевых ситуация начала понемногу проясняться[4]. Когда в 1980-х Боулби писал статьи и лекции, вошедшие в эту книгу, лонгитюдные исследования феномена привязанности находились в зачаточном состоянии. К началу нулевых в распоряжении специалистов были 20-летние проспективные исследования, которые рассматривали показатели безопасности привязанности, родительской чувствительности, исследования компетентности в отношениях и их ментальные репрезентации на протяжении всего детства. Появилась возможность соотнести их с диспозицией привязанности в ранней взрослости, проявляющейся в романтических связях и в Интервью о привязанности для взрослых (Adult Attachment Interview, AAI).

Эти исследования показывают, что отцовский вклад действительно жизненно важен для формирования безопасной, стабильной, исследовательской, сбалансированной и вербально свободной диспозиции привязанности[5] во взрослом возрасте. Однако его нельзя считать преимущественно опосредованным через безопасность привязанности, измеряемую в «Незнакомой ситуации». Роль отцов скорее проявляется через исследовательское измерение дихотомии «привязанность – исследование» и отражается в опроснике SCIP (Sensitive and Challenging Interactive Play)[6], где наблюдают и оценивают родителей, взаимодействующих со своими детьми в рамках 10-минутной игровой сессии.

В целом комбинированные показатели матери и отца по нескольким измерениям привязанности в детстве гораздо лучше предсказывают безопасность или небезопасность репрезентации привязанности во взрослой жизни, чем показатели одного из родителей отдельно. Однако обеспокоенность взрослых – спутанные, аффективно нагруженные, неструктурированные ответы на вопросы – сильно коррелирует с отвержением и нечувствительностью отца в среднем периоде детства, при этом вклад матери относительно слаб. Кажется, что «достаточно хорошие» отцы помогают своим детям развивать ясность мышления и научиться работать с негативными эмоциями, не чувствуя себя подавленными.

Как и матери, отцы должны быть чуткими, но это качество выражается в похвале, поощрении и способности поддерживать положительный аффект у своих отпрысков. Поскольку они помогают детям справляться с конфликтами любопытства-осторожности, защищающий, бросающий вызов, говорящий «ты можешь» отец заметно отличается от «кастрирующего» образа классической психоаналитической теории, который, возможно, скорее применим к нечувствительным отцам, неспособным интуитивно уловить основной посыл привязанности: что достижения всегда основаны на безопасности.

Ментализация и теория разума. Боулби прожил достаточно долго, чтобы оценить огромное значение вклада Мэри Мэйн в теорию привязанности, в частности возможности, открываемые ее разработкой Интервью о привязанности для взрослых (AAI)[7]. Он цитирует ее открытие, подтвержденное другими, о том, что у матерей, демонстрировавших небезопасность (в своем состоянии разума относительно привязанности. – Прим. пер.) по опроснику AAI, дети с большей вероятностью развивали небезопасную привязанность, измеренную в «Незнакомой ситуации». Он рассматривал небезопасную привязанность с точки зрения психологических защит, необходимых для эмоционального выживания (а в среде эволюционной адаптивности, в которой развивался наш вид, – и физического выживания), а также как ограничивающий фактор, который исключает для человека с небезопасной привязанностью возможность переработки неблагоприятного опыта.

Важнейшим открытием в этой работе было то, что «рефлексивная функция»[8], измеряемая в AAI, по-видимому, представляет собой защитный фактор, который, несмотря на неблагоприятный детский опыт (разлука с родителями, тяжелая утрата или даже пренебрежение и насилие), позволяет людям оставаться безопасно привязанными и обеспечивать безопасность для своих отпрысков. Проще говоря, способность «говорить об этом» смягчает долгосрочные негативные последствия детской травмы. «Рефлексивную функцию» можно рассматривать как доступ к внутренней речи, или ментальной репрезентации опыта, которая лежит в основе способности к внешнему интерактивному рассказыванию историй.

Питер Фонаги и его коллеги[9] расширили эти подходы своей новой концепцией ментализации. Опираясь на философскую традицию «теории разума» (theory of mind), они предполагают, что существуют важнейшие процессы развития, которые позволяют младенцам начать осознавать, что они сами и окружающие обладают «разумом» – способностью репрезентировать мир и иметь планы, убеждения и желания. Ментализация позволяет нам различать реальность как таковую и наше ви́дение или оценку, а также понимать, что все люди видят мир по-своему. Таким образом, ментализация, которую можно рассматривать как расширение понятия Боулби о внутренних рабочих моделях, антинарциссична и, как утверждают исследователи, представляет собой жизненно важный компонент способности взаимодействовать в социуме, в том числе переживать превратности отсутствия сонастройки (mis-attunement), разрывов альянса и мелких неудач, которые можно считать нормальной частью «достаточно хорошего родительства» или даже «недостаточно хорошего».

Этот набор идей приводит к несколько иному взгляду на эволюционное значение привязанности, которое Боулби, опираясь на этологическую перспективу, всегда определял как защиту от хищников. Фонаги и его коллеги[10] предполагают, что эмоциональная и физическая близость, которую обеспечивает привязанность, также наделяет младенцев способностью понимать себя и окружающих. Безопасная привязанность позволяет нам «читать» людей – включая себя. В работах начала 2000-х в области психопатологии развития уже рассматривались процессы развития, которые приводят к успешной ментализации: «отзеркаливание» между матерью и ребенком, «маркировка» четких границ между «понарошку» и реальностью – и варианты их нарушения. Эти исследования дают основание предположить, что ненадежная привязанность, особенно дезорганизованная[11], – вероятный предрасполагающий фактор для последующего развития личностных трудностей во взрослой жизни[12], особенно пограничного расстройства личности (описанного в этом томе Боулби в традиционных психоаналитических терминах как случаи «ложного Я», шизоидной личности или патологического нарциссизма).

Межличностные аспекты психотерапии. Боулби регулярно подчеркивал параллели между безопасным воспитанием и грамотной психотерапией (см. главу 8). Он реабилитировал роль реальной травмы, а не фантазии, как патогенного фактора психологических трудностей и призывал уделять больше внимания помощи терапевта пациенту в исследовании последним себя и своего опыта, а не зацикливаться на интерпретациях событий и явлений, которые озвучивает специалист.

Сам Боулби, несомненно, был способен обеспечить надежную базу для своих пациентов, коллег и студентов, вызывая у них огромную привязанность и восхищение. Его труды и история жизни пропитаны его способностью балансировать «материнские» качества чувствительности и отзывчивости с «отцовским» вызовом и поддержкой (замечу, что здесь я отказываюсь от прежнего неточного и дерзкого описания его как «отвергающего» [dismissing][13]). Однако он, возможно, не до конца понимал, насколько тяжело даются эти качества некоторым терапевтам. В 2000-х ученые начали разделять вклады специалиста и пациента в терапевтическую диаду и предполагать, что качество терапии и, вероятно, ее результат – функция не каждого из них по отдельности, а взаимодействия или «совпадения» между ними. Мэри Дозье и ее коллеги[14] рассмотрели классификацию привязанности терапевтов и их клиентов и обнаружили, что «небезопасные» терапевты, как правило, подкрепляют небезопасные паттерны привязанности пациентов, и у избегающих клиентов это приводит к еще большей гипоактивации поведения привязанности, а у их «обеспокоенных» коллег – к большей навязчивости и аффективной дисрегуляции. Терапевты с безопасным типом привязанности, напротив, стремятся выравнивать баланс между избеганием и обеспокоенностью и подталкивать клиентов к более безопасным паттернам отношений.

Благодаря концепции Интервью о привязанности «пациент – терапевт» (Patient-Therapist Adult Attachment Interview, PT-AAI) Дайана Даймонд и ее коллеги[15] продвинули эту линию исследований на шаг вперед. Здесь процедура применяется к самим терапевтическим отношениям – и специалиста, и пациента просят назвать прилагательные для описания друг друга вместе с подтверждающими историями, а также порассуждать о том, почему, по их мнению, их пациент или терапевт ведет себя определенным образом. Затем интервью расшифровывается и оценивается аналогично AAI, в результате чего формируются категории привязанности и показатели рефлексивной функции в отношении терапевтического процесса. Начинает появляться ряд интересных результатов.

Во-первых, как можно было надеяться и ожидать, рефлексивная функция улучшается в ходе терапии. Во-вторых, хорошие результаты, вероятно, связаны с терапевтами, которые не слишком отстают, но и не слишком опережают своих клиентов в показателях PT-AAI. Необходима определенная дистанция между ними, но не слишком большая – для эффективности терапия не должна быть ни слишком уютной, ни слишком суровой. В-третьих, способность терапевта к рефлексивной функции варьируется от пациента к пациенту. Каждая пара «терапевт – пациент», по-видимому, создает свою особую атмосферу привязанности и способность к ментализации (или ее отсутствие).

Все это подразумевает гораздо более сложную и динамичную культуру отношений между опекуном и опекаемым (будь то родитель и ребенок или терапевт и пациент), чем, возможно, предполагают гипотезы Боулби в последней главе. Отслеживание превратностей этих отношений – огромный вызов для специалистов по развитию, исследователей психотерапии и клиницистов, желающих практиковать и преподавать свое ремесло. Боулби был эклектиком par excellence. Он обладал удивительной способностью объединять различные дисциплины – психоанализ, когнитивную науку, психологию развития ребенка, этологию, кибернетику – и сплавлять их в связную историю.

Этот эклектизм делает теорию привязанности чрезвычайно привлекательной для одних специалистов, но отталкивающей для клиницистов, ищущих истины, которые исходят лишь от одного «Бога». Чтобы наша дисциплина продвинулась дальше, потребуется еще одна попытка синтеза, объединяющая идеи из нейробиологии, нейровизуализации, лингвистики, экологии и математики сложных систем, вроде теории хаоса. Создание таких творческих связей – задача будущего, которую Боулби, несомненно, с радостью одобрил бы и огорчился бы, что не застал.

Глава 1. Забота о детях