Я родом с Урала

Автор фотографий на обложке и села Кочкарь – Сергей Евдокимов

© Жуков Б.И., 2021

Б.И. Жуков, 1981

Предисловие

Жизнь, господа присяжные заседатели, – это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывается просто, как ящик. Надо только уметь его открыть…

«Что наша жизнь? Игра!» – эту фразу многие знают как эпиграф к телепередаче «Что? Где? Когда?», некоторые – еще как фрагмент арии Германа из оперы «Пиковая дама». Соглашусь, что исход игры бывает непредсказуем, но уверен, что многое в наших руках. Чтобы выиграть партию, шахматист находит лучший ход для каждой сложившейся ситуации. Так же и в жизни. Правда, на всякий случай придуманы пословицы: «слишком хорошо – тоже не хорошо» и «не ошибается тот, кто ничего не делает», которые эта книга и не опровергает.

Автор книги – доктор биологических наук, профессор, мой отец. Я неплохо играю в шахматы, но никак не мог его обыграть. Наконец, когда отцу перевалило за 80 лет, я подумал, что мое время пришло. Но не тут-то было, первые партии он брал всегда, потом, видимо, уставал, и у меня появлялся шанс. Прожил отец 86 лет, до 2017 года.

А эту книгу он написал в возрасте 78 лет. Не скажу, что отец отличался отменным здоровьем или уделял ему особое внимание. Бывало, что в молодости мама говорила, когда он выпивал или курил: «Какой пример ты показываешь ребенку?». В ответ он шутил: «Показываю, как не надо делать». В старости у него болели. суставы, так что для передвижения по квартире мы купили ему специальную раму, на которую он опирался. Но его голова работала отлично. В итоге получилась эта автобиография, вернее, эпизоды из жизни с реальными именами, изложенные в занимательной форме.

Отец не отрицал, что у него ершистый характер. Но при этом гордился своим уральским происхождением. и своей семьей. Конечно, отец всегда помогал и поддерживал меня. С его помощью я научился решать школьные задачи по химии так, что стал любимым учеником. и даже занял второе место на городской олимпиаде.

О том, что «отдых – это перемена занятий», говорил известный русский физиолог И.П. Павлов. «Смена труда – есть отдых» было принципом революционера Рахметова, героя романа Чернышевского «Что делать?». Это было и одним из кредо Бори, так мы, родственники, часто его звали, повторяя за мамой. Это правило стараюсь использовать и я.

Отец никогда не заставлял меня делать то, что я не хотел. Правда, бывало, шел на хитрость. Когда в возрасте 5–7 лет я отказывался есть жареную картошку, он предлагал рыть каналы прямо в сковородке, при этом, по условиям игры, картошку надо было съедать, побеждал тот, кто первым доходил до штаба противника. Однажды, уже в 1993 году, мне предложили работу в иностранной компании и месячную зарплату 500 долларов. В то время я работал уже старшим научным сотрудником на СКОС КНИИСХ в станице Ленинградской Краснодарского края, занимался селекцией кукурузы. и был фанатично предан своей работе, хотя моя зарплата и была в три раза меньше предложенной. Я спросил мнение отца по этому вопросу и получил от него, как мне кажется, мудрый ответ: «Думай сам».

Судьба автора подтверждает, что жизнь – это сложная, но интересная штука. Пожалуй, это и есть главный вывод его книги. События в ней происходят в СССР, но этот вывод актуален независимо от того, в какое время и где вы живете. Автор не дает советов или рекомендаций. В книге нет его обращений ко мне, внукам Диме и Юле, и другим потомкам. Тем не менее для меня она сработала как коучинг. Я не только расширил кругозор, но и вспомнил эпизоды из своей жизни, задумался о возможностях и начал действовать.

Глава 1

Родные места

Когда садишься за доску, надо думать только о позиции, а не о противнике.

Моя Родина – Южный Урал. Село Кочкарь Челябинской области. Почему его так назвали? Может быть, потому, что берега речки Кабанки, вокруг которой селились первые жители, были болотистые и покрытые кочками. Соседние деревни имели понятные названия. Демарино – по фамилии помещика, который владел этим селом. Там рос Демаринский бор, куда раньше егеря не пускали крестьян за грибами и ягодами. В пяти километрах за рекой Чуксинкой расположилась деревенька Чукса, что в переводе с казахского значит «верблюд, стой». На севере, тоже в пяти километрах, виднелся городок золотодобытчиков – Пласт. А на востоке, по дороге на железнодорожную станцию Нижнеувельская в безлесных полях расположилось село. Поляновка.

Кочкарь отличался от соседних поселений своим более древним происхождением. Относительно большое число его жителей до революции были зажиточными и купцами. Д.Н. Мамин-Сибиряк отмечал, что в Кочкаре проводились ярмарки, на которые съезжались жители окрестных поселений. При советской власти сохранились здания магазинов: в каменных помещениях был универмаг, продуктовый и книжный магазины, столовая. На двух кладбищах были захоронения богатых кочкарцев с мраморными памятниками, отгороженные стенами из камня от простых могил.

Кочкарь узкой полоской (3–4 улицы) вытянулся вдоль реки на расстояние более километра. На другой стороне реки расположилась гряда невысоких, метров сто, гор. Наш дом находился на крайней улице, максимально удаленный от реки. Воду для полива и хозяйственных нужд носили в ведрах на коромыслах с реки, а питьевую воду брали из родника или колодца, которые были расположены еще дальше. Наш дом состоял из кухни, двух комнат, сеней и чулана. Перед домом был палисадник, изгородь из веток тальника, а в палисаднике росла сирень. Кроме дома, в огороде была. деревянная баня, каменная кладовка, деревянный амбар, стайка для коровы, погреб, который зимой забивали доверху снегом и все лето использовали как холодильник. Оградой служили стены из камня. Раньше это был крытый двор, где помещались кони, телеги, сани и конные прицепные орудия. За оградой был огород. и остатки землянок, или по-здешнему «балаганов», в которых жили до постройки дома. Балаганы эти строили из пластов дерна. В Кочкаре я видел их остатки, а на Пласту в них в то время жили люди, но постепенно к 1950-м годам они исчезли и там.

На нашей улице рядом стоял дом Ершовых, с другой стороны – Савенковых. За ними был казенный дом, который занимал большой начальник – председатель Райпотребсоюза Ерпылев. Наш район был Кочкарским, затем Пластовским, Троицким и опять Пластовским. Напротив нас стоял большой дом Загуменновых, рядом с ними – Кучиных, и с другой стороны – Соловьевых. За Ершовыми жили Кормишкины. Они имели большой огород, плодовые деревья и кустарники. А если идти. в сторону центра Кочкаря, то дорога шла мимо домика Фени-дурочки и большого дома (первый этаж каменный без окон, а выше деревянный) в котором жил Антимония, он любил поболтать, то есть разводить антимонии, а фамилию его я не знал.

Глава 2

Мои Родные

Доброе братство лучше богатства!

Мой отец Иван Федорович Жуков – яицкий казак. Имел чин урядника. Родился он в 1890 году. Его родственники жили на Пласту. Всех их я не знаю. Хорошо помню его сестру, а мою крестную, Анютку, у которой часто гостил. Запомнил русскую печь, на которой, бывало, сидел, и много мух. Мух этих крестная велела бить и за каждую убитую муху платила мне одну копейку. Из других родственников запомнил только его племянницу Нину, и то по фотографии, на которой она была снята. с моей сестрой Полей.

Зато я хорошо знал и часто общался с мамиными сестрами: тетя Даша Прохорова, тетя Марина и Курдючиха. Все они были старше мамы. Мамина Родина – поселок Кумляк тоже Челябинской области. Когда мой папа приехал туда свататься, его познакомили с четырьмя девицами. Он остановил свой выбор на самой младшей из сестер – Вале, которой в то время было 16 лет. Курдючиха жила на Пласту. Запомнил ее по большому синему пятну на щеке. Когда она гостила у нас, то поучала меня, что надо работать, а не болтаться без дела. А имени ее я не знал. Тетя Даша Прохорова жила в поселке Новотроицком, километров сто от Пласта. Муж ее был одноногим, приезжал к нам в гости. Выпивали, пели песни. Отец любил петь: «На муромской дорожке стояли три сосны…», а также «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой…». Бывало, что отец хотел похвалиться моими вокальными способностями (а мне было 3–4 года), ставил меня на табуретку, и я затягивал свою коронную: «Бывали дни веселые, гулял. я, молодец. Не знал тоски-кручинушки, был вольный удалец». Кульминацией было, когда я доходил до: «Живет у черта старого, как в клетке золотой, как куколка, нарядная, с распущенной косой…». Для пущего эффекта я тянул «ко-о-со-ой» к восторгу всех слушателей… За мастерство исполнения я получал гонорар в виде мелочи. На следующий день на эти деньги покупал конфеты «подушечки», которые были самые дешевые. и, на мой взгляд, самые вкусные.

Однажды в папу стреляли. Как это произошло, я знаю только по рассказам. Ночью какой-то мужик остановился около нашего дома. Окна, как всегда, были на ночь закрыты ставнями. Мужик позвал отца, тот встал, а мужик выстрелил из винтовки и ускакал. Пуля пробила ставень, дверь на кухню, но в отца не попала.

Во время революции отец служил где-то в Средней Азии у белых. Там его красные взяли в плен и решили расстрелять. Поручили это мужичку. Тот повел папу в поле и там отпустил его. А то бы я и не родился. В Кочкаре до колхозов отец имел землю, лошадей, коров, и занимался сельским хозяйством. А когда началось раскулачивание, он как-то сумел избавиться от личного скота и раскулачиванию не подвергся, а, наоборот, сам принимал участие в раскулачивании. Притащил домой много книг. Позже, когда я учился в 4–5 классах, меня особенно заинтересовала «Энциклопедия сельского хозяйства». Запоминались незнакомые мне термины: «пар», «севооборот», «семеноводство». Так я черпал знания для увеличения урожаев на нашем огороде, а еще позже вообще захотел посвятить себя сельскому хозяйству и поступил учиться в сельскохозяйственный институт.

А папа после раскулачивания работал на Пласту, в шахте добывал золото. В голодные 1931–1933 годы он спасал семью от смерти тем, что иногда во рту приносил из шахты золотые самородки, а потом сдавал их в «Золотоскупку». В обмен там ему давали продукты: муку, сахар, крупу. Позже он перешел работать в «Заготзерно» счетоводом.

Смутно помню, что папа учил меня плавать. Мне было года три, а он бросил меня в речку. Плавать я тогда не научился, но и не утонул, а был отцом же и вытащен из воды. Помню вечер, горит в кухне подвешенная керосиновая лампа «семилинейка». Я лежу на полатях, а папа на печи и рассказывает мне сказку «Почему в море вода соленая». В этой сказке бедный брат получил от хозяина леса волшебный жернов, который делал все, что захочешь. Потом этот жернов попал к богатому брату, который отправился на море ловить и сразу солить рыбу. Приказал жернову делать соль, а сам уснул. В итоге жернов намолол столько соли, что лодка пошла ко дну. А жернов на дне и поныне соль мелет.

Однажды мы с папой на лошади поехали за талами, ветками ивы для изгороди. Дорога шла мимо кладбища, и он мне сказал, что скоро и он там будет, чему я ни капельки не поверил. Но через полгода он на самом деле умер от разрыва сердца. Ушел на работу. Почувствовал себя плохо. Бросился к нашему единственному фельдшеру Шабалину. Надо было бежать через речку. Февраль. Река покрыта льдом. На льду папа упал, не смог дойти до фельдшера.

Мама моя Жукова Валентина Кузьминична родилась в семье Морозовых в селе Кумляк Челябинской области. Она, как и отец, была грамотной, окончила четыре класса церковно-приходской школы и могла работать даже учительницей. Запомнился мне, правда, очень смутно, один случай, связанный с дедушкой, маминым отцом. Он был очень больной и жил последние дни перед смертью у нас. Вставать он не мог, лежал на кровати. Я как-то умудрился разбить его бокал. Помню, что очень боялся, как бы мне за это не попало, но все обошлось. Как дедушка умер и как его хоронили, не помню. Запомнилось только, что когда его не стало, приходил поп и махал кадилом в горнице, где раньше лежал дедушка. При этом он говорил (напевал) что-то непонятное.

Из упомянутых сестер мамы больше всего я общался с тетей Мариной. Своих детей у нее не было. Ее первый муж был милиционер. Я его не знал. Говорят, что его убили кулаки. А вторым был дядя Саня. Вначале они жили в Кочкаре. Я ходил к ним в гости. У них был крытый двор, ворота на запоре. От нас ходу было 5–10 минут. Меня принимали с радостью. Это меня воодушевляло и меня «несло». Откуда я в свои 3–4 года придумал это – не знаю, но помню, моей темой для. разговоров с тетей Мариной часто было: «Дайте мне только вырасти. Да я все сделаю, чтобы помочь тете и дяде. Они будут у меня как сыр в масле кататься». Меня тетя за эти речи угощала, хвалила, ласкала.

Позже они купили себе домик на Пласту, и я стал, уже повзрослевшим, навещать их там. Этому способствовало еще и то, что мама после смерти отца отдала им на воспитание моего брата – Шуру. Будучи на два года старше меня, он был для меня образцом для подражания, да и я ему нравился. С ним мы вели продолжительные разговоры на различные темы. Он что-то. сочинял и меня учил писать рассказы. Помню август 1941 года. Мы идем на Пласт к тете Марине. Разговор идет о войне. Обстановку на фронте мы узнавали из радиопередач. К тому времени у многих в Кочкаре в домах висели «радиотарелки». Я ему говорю: «Наша доблестная Красная Армия отступила и оставила немцам город Смоленск». К сожалению, Шуре, видимо, по наследству от отца, достался порок сердца. На вид он был здоровым. В свои семнадцать лет в 1945 году он был выше всех братьев. Но у него, как и у отца, схватило сердце. Дядя Саня пытался на лошади довезти его до больницы, до которой было километра три – четыре, в другом конце Пласта. По дороге Шура умер, как. и отец, от разрыва сердца.

Всего нас в семье было семь братьев и одна сестра. Кроме того, по словам мамы, в младенческом возрасте (до года) умерли два ребенка. Старший брат Николай (1911–1983) был полноват и невысок ростом. На щеке у него остался след от укуса собаки в виде шрама. Когда Николай был маленьким, в возрасте 3–5 лет, он решил использовать собаку в качестве коня. Сел на нее верхом. Но собака везти его почему-то. не хотела. Тогда Николай чем-то ее стукнул. Собаке это не понравилось, она сбросила седока и прокусила ему щеку. Николай учился в каком-то техникуме. Получил специальность по разведке и добыче полезных ископаемых. На пенсию он ушел в возрасте пятидесяти лет с должности начальника шахты в Новотроицке, где после исчерпания запасов золота добывали мышьяк, мрамор. Николай был заядлым охотником и рыболовом. Частенько на закрепленной за ним лошади он приезжал к нам в Кочкарь и отправлялся на охоту. за утками, куропатками, косачами, или на рыбалку. Иногда прихватывал и меня. Помню, я сплю на полатях. Николай меня будит. Вставать очень не хочется. Весна. Часа четыре утра. За окнами темно. Но надо. Охотились мы на косачей. Но безрезультатно. Вообще, я не помню, чтобы с охоты мы возвращались с добычей. На рыбалку же ездили с Николаем на лошади за. 7–8 км вниз по реке Кабанке. Часто ночевали. Однажды ночью я нечаянно пролил водку из чекушки, которая была оставлена Николаем на утро. Я испугался, что последует наказание. Честно повинился, и для меня все окончилось благополучно.

Охотой увлекался и другой брат – Виталий. На чердаке дома я обнаружил много чучел уток и тетеревов. На стене у нас даже во время войны висели два ружья. Мне поручалось изготовление дроби. Свинец раскатывали, нарезали кубики, их помещали на сковороду, а второй сковородой обкатывали до шариков – дробинок. Виталий работал учителем истории в нашей школе. в Кочкаре, а позже в школе № 10 на Пласту, где я оканчивал десятый класс. В Кочкаре на десятый класс набралось слишком мало учеников. Перед войной и в первые годы войны Виталий учился в Челябинске в пединституте. На войну его не взяли, так как он плохо слышал. Перед войной болел туберкулезом, лечился в Троицке в кумысолечебнице.

Еще у меня был брат Павел, которого я не любил. По возрасту он шел после Николая. Сидел несколько раз в тюрьме за воровство и хулиганство. Один раз был в бегах и скрывался у нас дома. Он был злым, меня несколько раз бил, чего не позволяли себе больше никто из моих родных. В войну его забрали в армию, послали на фронт, и вскоре мы получили похоронку о его гибели под Сталинградом.

Следующий за Павлом брат Виктор был военным медиком, окончил сначала медицинский техникум и уже во время войны – Военно-морскую медицинскую академию. Начинал он учиться в академии в блокадном Ленинграде, потом ее эвакуировали в г. Киров, там Виктор ее закончил. Дослужился он до подполковника. Будучи на службе, он объехал всю Россию, прихватил и заграницу. Служил во Владивостоке, Средней Азии, Финляндии, Германии, Кирове, Ленинграде, Латвии… В начале войны он так поспешно уехал из Ташкента, что там остались его вещи. Павел с Виталием ездили туда и привезли их. Из вещей я запомнил аккордеон. А куда он потом делся, я не знаю. Виктор участвовал в финской войне, посылали его к партизанам, воевал в блокадном Ленинграде, после войны служил в ГДР, а потом жил в городе Даугавпилсе в Латвии. Во время финской войны он писал с фронта: «Проснулся от непривычной тишины. Замолкла артиллерийская канонада».

Поля была у нас единственной сестрой. Она была 1918 года рождения. Еще перед войной вышла замуж за сотрудника районной газеты татарина Махмуда Яруловича Мратова, которого взрослые звали на русский лад Михаилом Яковлевичем, а мы дети – дядей Мишей. Поля окончила семилетку и потом всю жизнь работала в библиотеке.

Единственный брат, который был на два года младше меня, Юра. Я пытался на правах старшего брата командовать им, но ничего не получалось. Для него авторитетом был брат Кольки Кучина – хулиганистый Сашка. От него он научился курить. С этой его привычкой я безуспешно боролся. Будучи взрослым, он вспоминал такой эпизод. Мы с ним взяли коляску (двухколесная тележка для перевозки сена, хвороста, навоза и др.) и поехали за талами для изгороди. Юра и предложил: «Давай по очереди: сначала ты садись в коляску, я тебя повезу, а потом ты меня везешь. Зачем нам обоим всю дорогу пешком топать». Предложение было, конечно, разумное, и я согласился. Но оказалось, что Юра схитрил. Когда я его покатил, он додумался закурить. Я его везу, а он едет, да еще и покуривает. Отучил курить Юру. и других курильщиков из его класса учитель Морозов. Он предложил им бросить курить и сам обещал больше не курить. Правда, через несколько лет, будучи студентом, Юра снова задымил.

Юра окончил Челябинский институт механизации и электрификации сельского хозяйства. Во время учебы я посылал ему деньги, как и мне помогал Виталий, когда я учился в институте. Юра работал инженером-электриком, но сильно пил и умер в 60 лет от инсульта… У него остались дочь Оля и сын Дима. Кстати, у Виталия тоже остался сын Виталик, а у Виктора – дочь Лида.

Глава 3

Раннее детство

Дебют – начало шахматной партии.

Сам я родился 19 февраля 1931 года. Конечно, я не помню мою первую встречу с окружающим миром. Уже в пенсионном возрасте однажды мне приснилось безбрежное пространство, наполненное светом. Возможно, что так же было, когда меня впервые, в двух-трехмесячном возрасте, вынесли из дома на крыльцо, и я увидел солнечное небо и пространство до самого горизонта.

Помню, как мама несла меня в ясли. Затем я вспоминаю себя двух-трехлетним в детском садике, где меня заставляли спать. Помню, что в это время Юра лежал. в зыбке, подвешенной к полатям или потолку на кухне… Я смотрел на него с любопытством и чувством превосходства. Я-то уже большой. Затем меня перевели в другой детский сад. Я уже был «взрослым» и многое. из этого периода жизни помню. Ну, например, мы строем идем в лесок за 500–600 метров от деревни и с воодушевлением хором тянем: «Прокати нас, Ванюша, на тракторе. До околицы нас прокати…».

В это время в садик я уже ходил самостоятельно, хотя от дома он находился примерно в полукилометре. Однажды со мной случилась неприятная история… В тот день мама отправила меня в садик в новых. сандаликах, а я их где-то потерял. Что делать? Мама меня никогда пальцем не трогала, но поругать и обидеть словом могла. От греха подальше я решил сбежать от мамы на время, пока все устроится. Переждать бурю собрался у тети Марины. Она в это время жила на Пласту. Хотя меня и возили на лошади несколько раз к ней, но дорогу я не запомнил. На Пласт вели две дороги, так как он раскинулся широко. Как следует из «закона бутерброда», дорогу я выбрал не ту, что надо. До Пласта-то я дошел довольно быстро (5 км), но долго бродил по улицам в поисках дома тети Марины. Потом стемнело, и я понял, что заблудился и к тете не попаду. Как нормальный детсадовский мальчишка, с горя я громко заревел. Иду по улице и реву. Меня услышали добрые люди. Думали, корова мычит, выглянули, а это малыш ревет. Они меня позвали. к себе, угостили хлебом и молоком, спать уложили, а утром я бодро шагал по дороге в Кочкарь. Где-то на середине пути мне навстречу выехала на конной коляске заведующая нашим детсадом. Ночь же прошла, а я из садика до дома не дошел. Я был водружен в коляску и самой заведующей доставлен до дома к маме. Про потерянные сандалики все забыли, а я чувствовал себя героем.

Еще запомнились мне разные мелочи. Я босиком бегаю по лужам под дождем и с восторгом ору: «Дождик, дождик, пуще, дам тебе я гущи, хлеба каравай, хоть весь день поливай!». Мне уже доверяют работу – пасти гусей. На поляне за околицей я с радостью нахожу следы от шпор колесного трактора. Приплясываю и пою песню про тракториста Петрушу. Любил я весну, когда мама выставляла из окон вторые рамы. Устраивала генеральную уборку, мыла полы, сажала цветы. Нас с Юрой мама наряжала почему-то в платьица, как девчонок, а может, это были длинные рубашки.

Смерть и похороны отца я не запомнил. Хотя есть фотография, где у гроба с папой сидит мама с Юрой на руках, рядом сижу я и другие братья, и наша родня. Отец умер в 1936 году, вскоре после того, как мне исполнилось пять лет. За него дали пенсию 170 рублей. Мама не работала, и основной нашей кормилицей была старая корова, которую вскоре заменила ее дочь. Майка, ее имя подчеркивало, что родилась она в мае. Чтобы выжить, Шуру отдали в семью тети Марины, а меня на все лето Николай забрал к себе в Челябинск. Павел сидел в тюрьме. Поля, Виталий и Юра оставались с мамой. Поля вскоре вышла замуж, но об этом чуть позже. Виктор служил в кадровой армии.

Житье у Николая мне запомнилось. Ему было 25 лет, его жене Шуре – 27. Работал он в геологоразведке и жил на колесах, но с остановками. До Нижней Увелки мы ехали с Пласта на автобусе. Для меня все это было впервые. Двери у автобуса открывались для пассажиров не как сейчас, сбоку, а в задней стенке, и это меня ничуть не удивило. В ожидании железной дороги я пытался представить, что это такое. Мне представлялось, что она покрыта железной полосой, на ней нет грязи. и она гладкая. Но меня не разочаровала и настоящая железная дорога. Большой интерес вызвали вагоны. Мне они казались двигающимися домами. А иногда, глядя в окно, мне казалось, что мы стоим, а окружающие дорогу предметы движутся назад, и чем они были дальше от поезда, тем они были меньше и двигались медленнее. Таких маленьких домиков я еще не видывал. В поезде я проявил высокую активность. Не все же время в окно смотреть. Знакомился с соседями, проявлял свои артистические способности, получал гонорар сладостями.

В Челябинске я впервые смотрел кино. В фильме я видел, запомнилось на всю жизнь, как один мужик бьет другого лопатой по голове. Недавно я узнал эту картину, ее показывали по телевизору, но название снова не удержал в памяти. Из Челябинска мы поехали. в Свердловск к родным Шуры. Подъезжали к городу. на лошади. Видимо, Николай работал где-то недалеко. Запомнилось, был вечер и впереди море освещенных окон в многоэтажных домах. Еще запомнилась игрушка. Крутишь бумажный диск, на котором нарисованы. лошади. Каждая картинка немного отличается, как. кадры на киноленте. А глядишь на этих коней через прорезь, конь оживает и начинает скакать. Позже я видел чертеж такой игрушки в «Занимательной физике» Перельмана.

У Шуры я получил первые трудовые навыки. Мне было пять лет, но я с удовольствием подметал пол, ходил в магазин за хлебом. У Николая я впервые оказался верхом на лошади. Посадил меня Николай без седла. Я вцепился в гриву. Лошадь пошла шагом. Мне это не понравилось. И какой же русский не любит быстрой езды! Я крикнул: «Но-о!», и лошадь затрусила. Никто. не ожидал такой прыти ни от лошади, ни от меня. Побежали за нами и сняли меня с коня.