В постели с врагом

© Надежда Жукова, 2026

ISBN 978-5-0071-1160-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все герои вымышленные. Ни чего общего с реальностью нет.

Любовь — это слёзы, и это к лучшему: иначе кто мог бы пережить то, что она иногда преподносит!

ГЛАВА 1

Крупные струи холодной воды стекали по моему телу, я чувствовала себя так будто заново родилась, стоя под душем я всё же пыталась смыть с себя всё — усталость, страх, воспоминания. Казалось, если просто стоять так достаточно долго, можно стать другим человеком. Например, начать жить заново.

Но ничего не смывалось…….

Тело дрожало то ли от холода, то ли от всего происходящего казалось, что невозможно смыть всё то, что я пережила….

Промокнув всё тело мягким махровым полотенцем, накинув небрежно на себя пушистый байковый халат, я направилась на кухню варить кофе. Через мгновенье вся комната наполнилась чудесным ароматом свежее сваренного кофе. Присватав несколько глотков искушенного напитка, я мысленно оценила его качество, кофе был великолепен. Я опустилась в огромное кресло, уткнулась взглядом в чашку. Пальцы дрожали, обжигаясь о горячее стекло, аромат кофе сводил меня с ума, мысли путались, хотелось плакать и смеяться одновременно. Неужели это произошло со мной? За что? Почему именно со мной? Как жить дальше? В голове всё перемешалось, как в мутной воде. Ярость и злость вдруг сменилась странной милостью. И эта милость оказалась хуже злости: она мешала дышать, мешала ненавидеть, мешала жить.

Веки тяжелели. Я пыталась удержаться, но сон накрыл мгновенно — как темнота, в которую проваливаешься без права на сопротивление. Неожиданно для себя я моментально провалилась в глубокий сон…….

Многие считают меня счастливой, даже более того мечтают о такой жизни как у меня, но как они все глубоко ошибаются. Ведь всё это, все во лишь золотая пыль в глазах окружающих, пустота, туман или мираж, ведь жизнь как коробочка с сюрпризом, не знаешь что внутри, а внутри твоя судьба. А судьба как злой рок щадит и тут же жалит, даёт и отнимает, она красива и уродлива внутри, весь мир жесток и мы жестоки в этом мире. Нет, нет не считайте меня беспринципной, злой и ненавистной. В моей жизни тоже жила любовь, и я была по истине счастливой. Иногда мне кажется, что моя жизнь разделилась не на «до» и «после», а на «тогда, когда я верила» и «тогда, когда я уже знала».

Я слишком долго считала, что если всё делать правильно — учиться, работать, не влезать в чужие драмы, держать слово и держать себя, — судьба тоже будет честной. Что она не ударит исподтишка.

Я ошибалась.

Самое страшное — что сначала ничто не предвещало. Не было ни грома, ни предупреждений, ни «плохих предчувствий» из кино. Было только счастье — такое убедительное, что ему верили даже те, кто не любил меня. А потом… потом одна маленькая деталь, случайная фраза, взгляд, который я не поняла вовремя, стали первым шорохом под дверью. Тогда я не знала, что шорохи — это тоже сигнал.

В самом начале я была почти счастлива — по-настоящему, по-детски: когда счастье не просит объяснений и не требует страховки. Я уехала из своей малой родины в Москву с одной простой мечтой: стать кем-то. Не «чьей-то», не «при ком-то», а собой — взрослой, самостоятельной, уверенной. Я училась, цеплялась за возможности, не позволяла себе лишнего. И если иногда накатывало одиночество — я гнала его прочь делами. Меня спасали люди.

В нашей жизни была одна чудная престарелая пара — добрые, внимательные, аккуратные в словах и поступках. Они умели делать дом домом: чтобы в нём было тепло не от батарей, а от человеческого присутствия. Я помню их «кулинарные шедевры» не рецептами — ощущениями: запах свежей выпечки, мягкий свет на кухне, позвякивание ложек, тихие разговоры, в которых никогда не было злости. Я всегда была в восторге. Так далеко находясь от своей семьи, они стали мне настоящей семьёй — настолько похожей на моих маму и папу, что иногда я ловила себя на странной мысли: будто судьба дала мне временную замену, чтобы я не сломалась.

И сейчас, вспоминая их, я думаю: возможно, это была последняя «чистая» часть моей истории. Там ещё не было недосказанности. Там никто никому не улыбался «на будущее».

С моей малой родины со мной рванула и Лера — зеленоглазая рыжая бестия и сумасбродная девица. Лера была как огонь: красивый, яркий, опасный и совершенно непредсказуемый. Она очень быстро нашла себе очередного «папика» и ушла на его полное обеспечение. Только иногда давала о себе знать — сообщением, звонком среди ночи, внезапным появлением. Она могла исчезать надолго, но как бы ни складывалось, оставалась лучшей и верной подругой. Хоть и безрассудной. Лера иногда говорила мне вещи, которые я пропускала мимо ушей. В шутку, между делом, как будто просто болтала. А ведь именно такие слова потом вспоминаются — не сразу, не в нужный момент, а тогда, когда уже поздно.

Жизнь моя шла своим чередом. Дом — институт — дом. Встречи с родителями, шашлыки, разговоры о будущем. Всё как-то складывалось. Всё было отлично. Мне казалось, я живу правильно — ровно и спокойно, без обрывов, без опасных высот, которые потом больно терять. И вот в мою размеренную жизнь ворвался он.

Самый красивый и лучший на курсе парень. Бойфренд и ловелас — тот, из-за кого девчонки теряли голову, а потом делали вид, что им всё равно. Когда я поступила в институт «Международных отношений», он его заканчивал, но это не помешало нам встретиться. Встреча получилась случайной только по форме. По ощущениям — она была неизбежной. Сейчас я понимаю: в тот день я должна была заметить одну мелочь. Не его улыбку, не комплимент, не то, как уверенно он держался. Мелочь — в чужих глазах. В том, как кто-то слишком внимательно на меня посмотрел, будто сравнивал с уже известным фактом. Тогда я решила, что мне показалось.

Нашему счастью завидовали все. Мы были самой красивой парой в институте — так говорили. А я… я верила. Потому что хотелось верить.

Я — Эмилиана Брагина, или просто Эмма как все меня называют, Жгучая брюнетка с огромными карими глазами, точёной фигурой и острым умом. Такое сочетание красоты и ума дано не каждому — даже не пятому и не десятому. И я привыкла к тому, что люди либо восхищаются, либо ищут подвох. Но рядом с ним я впервые перестала доказывать, что я «достойная». Я просто была — и этого будто хватало.

Нашему счастью не было границ. Казалось, так будет всегда.

Владислав Романов, или просто Владик, был любимчиком женского пола и крутил романы направо и налево. У него была репутация — красивая, опасная, громкая. Но только моё сердце заставило забыть его про всех и всё на свете: он впервые полюбил и полюбил меня. По крайней мере, тогда мне именно так казалось.

Цветы, подарки, вечерние прогулки под луной — он всё время пытался меня удивить. Мы очень часто ездили в «Сокольники»: катались на лодке, кормили голубей, смеялись, спорили, строили планы. Посещали выставки, художественные галереи, где мой милый комментировал каждое полотно, демонстрируя мне свой интеллект. Мне нравилось в нём это — умение быть ярким, интересным, уверенным, будто он всегда знает, куда ведёт дорога.

Только иногда — совсем редко — в его уверенности появлялась пауза. Мгновение, когда он будто забывал роль. И я не понимала, от чего он уходит — от воспоминания или от мысли о будущем. Я считала это усталостью. А это, возможно, было совсем другое.

Мы были довольны и безумно счастливы.

Я даже помню наш первый поцелуй — как страстно и в то же время нежно он меня поцеловал. Тогда это казалось безумием. Помню и наш первый сексуальный опыт — сейчас он кажется смешным, неловким, почти наивным, хотя мой избранник был весьма богат на опыт. Всё произошло у него дома. Всё семейство Романовых уехало на дачу, и мы, сделав вид, что Влад готовит меня к выпускным экзаменам, занялись совсем другим экзаменом. Казалось, что счастливее нас нет на свете, и весь мир стал сказкой — красивым явным сном. Иногда я думаю: а если бы тогда кто-то постучал в дверь? Если бы телефон зазвонил не вовремя? Если бы я услышала хоть одно слово раньше? Может быть, многое могло бы сложиться иначе. А может — нет. Может, это уже было запущено. Вскоре мы поженились. Счастью не было предела. Мы пребывали в ожидании маленького чуда — того самого чуда, что так дополняет слово «семья». И по такому великому событию мои родители всё же решили перебраться в Москву к рождению внука. Как же я тогда радовалась… и как сейчас об этом сожалею. Аркадий Александрович Романов был весьма популярной фигурой в городе. Когда-то, ещё при Союзе, он был пресс-секретарём политпарткома, и многое крутилось именно от него. Поэтому, будучи уже не при должности и давно на пенсии, он потихоньку руководил в своём кругу. От той прежней жизни ему достался неплохой кусок: завод по переработке сырья и пара кооперативных, но теперь уже частных автомастерских.

Прекрасная же половина Романовых была слугой искусства — живопись была её коньком. Поэтому мой дорогой Владик так много знал об искусстве.

Романов-старший очень быстро организовал переезд моих родителей в Москву. Помог устроиться отцу в одну из лучших клиник и заселиться в новый загородный дом. Всё шло как нельзя лучше. Мы все были вместе и жили одной большой счастливой семьёй.

И только теперь я понимаю, как опасно звучит фраза «как нельзя лучше». Она будто подбрасывает судьбе идеальную мишень.

Разве тогда я могла подумать, что в один момент всего этого просто не станет? Что я просто останусь одна. Совсем одна.

Дела наши шли в гору. Влад быстро и стремительно поднимался по карьерной лестнице, наше благосостояние росло. И вот — первое испытание, как гром среди ясного неба: безвременно покинула нас мама Влада. На нашем чистом белом листе появилась чёрная полоса. Романовы держались стоя, но я помню, как Влад тихо и в одиночестве плакал по ночам.

Тогда в доме поселилась тишина. Такая, которая не успокаивает — а слушает. Я ловила себя на том, что начинаю присматриваться к людям внимательнее. И чем внимательнее я смотрела, тем больше замечала того, чего раньше будто не существовало: недоговорённость, осторожные фразы, звонки, которые обрывались при моём появлении.

Прошло время, всё вроде улеглось, казалось, можно жить заново. Романов-старший, решив поправить своё здоровье где-то за границей, покинул родные края, взвалив всё на сына, чему Влад был безмерно рад.

А я — почему-то нет. Я не могла объяснить, откуда взялось это чувство. Не страх. Не тревога. Скорее — тонкая царапина внутри, будто я случайно задела что-то острое и не сразу поняла, что пошла кровь.

Знала ли я тогда, что готовит мне судьба? Могла ли думать я об этом? За что? Однажды утром я проснулась от странного чувства внутри, казалось, что, что — то должно случиться, странное чувства не давало мне покоя. Я резко вскочила с постели, Влада нет, где же он? — металось в голове. В последнее время он никогда не оставлял меня одну. Вдруг зазвонил телефон.

— Доброе утро любимая!

— Ты забыла? — голос в трубке был тёплым и счастливым. — Сегодня же особенный день. День нашего знакомства. День, когда судьба подарила мне самый лучший подарок. Тебя, любимая.

Я улыбнулась — и тут же почувствовала, как внутри шевельнулась тревога.

— Нет, милый, я помню. И у меня для тебя есть сюрприз.

— Сначала мой. Я люблю тебя. Ты самая лучшая жена. И ты обязательно будешь самой лучшей мамой для нашего сына.

— Спасибо, родной… — голос предательски дрогнул.

— Я у родителей, на горячее — наши фирменные шашлыки. И ещё тебя ждёт мой главный подарок. Одевайся, я высылаю за тобой машину.

— Мы ждём.

Где-то далеко, в глубине звука, я услышала мамин голос — и папин громкий смех. Разве я могла тогда подумать, что больше никогда его не услышу?

— Алло, милая, — он встревожился. — Ты чего молчишь?

— Как ты себя чувствуешь?

« — Всё хорошо», — сказала я. Но это было неправдой. Слёзы сами покатились по щеке.

— Правда хорошо?

— Да… Я скоро буду.

Тревога не отпускала. Машины всё не было, а ждать я больше не могла. Я вскочила в свою «Вольво» и нажала на газ.

Сто километров. Всего каких-то сто километров — и я окажусь рядом с ними. Шашлыки, смех, разговоры… семья.

Рука потянулась к стереосистеме. Слишком тихо. Я включила радио, ловя первую попавшуюся волну.

Ш-ш-ш……

…чрезвычайное происшествие, с места событий, сегодня утром в загородном элитном посёлке «Зелёные черешки» произошёл взрыв в частном доме. По мнению экспертов — утечка газа. Есть жертвы. Обнаружены тела трёх человек. Следствие устанавливает личности…

Меня прошиб холодный пот.

— «Это там же».

Я сильнее вдавила педаль. В голове поднялся туман, дорога поплыла. Я почти ничего не видела — только мчалась.

Ш-ш-ш… просьба всех, кто знает что-либо о проживающих по адресу: «Зелёные черешки», дом 75… помочь следствию…

— Что?.. — у меня перехватило дыхание.

— Какой дом? 75?

В голове застучало: семьдесят пять… семьдесят пять… семьдесят пять… Нет. Этого не может быть.

И мир рухнул в один миг: темнота, пустота — и больше ничего.

Потом были дни, которые я не помню. И боль, которой не может быть меры. В той катастрофе я потеряла последнее. Я потеряла ещё не рождённую — но уже живущую во мне — жизнь.

Жизнь перестала иметь смысл. Земля ушла из-под ног, утягивая за собой всё, что было дорого. Словно смерч накрыл меня с головой и не оставил воздуха. Я очень долго не могла прийти в себя, и только мои крестные родители поддержали меня, забрав к себе. Пытаясь заставить меня научиться заново, жить. Шло время, а сердце всё плакало и страдало. Позже мне пришло уведомление из дальнего зарубежья о том, что некий Рэменэв был захоронен на «Вещанском» кладбище под номером 38 и причиной смерти явилось банальное заражение «птичьим гриппом».

ГЛАВА 2

Проснулась я резко — как будто кто-то дёрнул за невидимую нитку. Комната была неподвижной, глухой. Только где-то на кухне оставался запах кофе — терпкий, густой, почти уютный. Я лежала и смотрела в потолок, не решаясь пошевелиться: любое движение возвращало в то, от чего хотелось спрятаться обратно в сон.

Но сон уже отпустил. И вместо него пришли воспоминания — тихие, тёплые, такие ясные, будто это было вчера.

Моё детство пахло маминым мылом и её духами «на выход», чистыми простынями, аптечными травами и папиными книгами. Папин кабинет был особенным местом: строгим и спокойным. Там всегда стояла тишина, в которой не страшно. Шкафы с медицинскими томами, аккуратные стопки бумаг, настольная лампа — и ощущение, что в этом мире всё можно объяснить и всё можно исправить.

Наш городок был маленький — такой, что его можно пройти насквозь, не успев устать. Мебельная фабрика, дом культуры, фарфоровый завод — и ещё улицы, где все друг друга знают, где любая новость разлетается быстрее ветра. Меня здесь знали как «дочку Брагина». В этих словах всегда было сразу две вещи: уважение — и ожидание. Отец никогда не кричал. Он вообще был человеком не громким. Но когда он смотрел на меня своим спокойным, внимательным взглядом, мне становилось стыдно сильнее, чем от любых слов. И этот стыд был не унизительным — он был правильным, воспитательным. Отец умел требовать так, что ты не ломался, а становился лучше. Иногда он брал меня с собой. Я не заходила в палаты — «рано», говорил он, — но я видела коридоры больницы, видела, как медсёстры пробегают мимо, как взрослые люди говорят вполголоса и быстро, будто боятся потерять секунды. Тогда я впервые поняла: папа не «работает». Он держит на себе чужие жизни. И делает это так, будто иначе нельзя.

Мама была мягкой там, где отец был строгим. Она умела одним движением поправить мне воротник, расправить косичку — и я сразу чувствовала себя защищённой. Она не учила меня быть сильной словами. Она делала это иначе: просто была рядом. Её забота была незаметной, но постоянной — как воздух.

Вечерами мы сидели за кухонным столом. Отец приходил поздно. Мама ставила ужин — простой, домашний — и в этот момент мир становился на место. Они разговаривали тихо, бережно, будто не только меня, но и друг друга боялись ранить. Я слушала их голоса и думала, что так будет всегда: папа будет возвращаться домой, мама будет встречать, а я — расти между ними, в этом тепле.

Иногда отец рассказывал про Москву. Не как про мечту — он не умел мечтать вслух. Он говорил о ней как о большой ответственности: там больше возможностей, но меньше снисхождения. Я ловила каждое слово и всё равно знала: однажды я уеду. Не потому что не люблю дом. А потому что внутри меня росло желание — самой выбрать свою жизнь, самой доказать, самой добиться.

Родители будто чувствовали это заранее. Они не запрещали, не давили. Только мама иногда задерживала на мне взгляд дольше обычного — словно пыталась запомнить. А отец однажды сказал мне то, что я потом вспоминала в самые разные моменты:

— Красиво жить — не стыдно.

— Стыдно жить чужой ценой.

Тогда я кивнула, как будто всё поняла. А по-настоящему поняла позже — когда жизнь начала выставлять счета.

Я была любимой. По-настоящему. И, наверное, именно поэтому долго жила с ощущением, что, если упаду — меня поднимут. Если ошибусь — мне помогут. Если станет страшно — меня защитят. Я не знала, что однажды наступит такой день, когда страх окажется сильнее защиты. И никто не предупредит. В памяти особенно живёт один летний вечер. Мы шли втроём по улице — я между ними, за руки. Небо было тёплое, закатное, воздух пах пылью и сиренью. Я вдруг сказала, слишком уверенно, почти гордо:

— Пап, я всё равно уеду.

Отец остановился, посмотрел на меня внимательно и спокойно, как будто примерял мои слова к жизни:

— Уедешь. Только помни: главное — не потеряй себя. Всё остальное можно вернуть. Мама ничего не сказала. Только сжала мою ладонь чуть сильнее. И в этом было столько любви, что мне на мгновение стало неловко — будто я сказала что-то слишком взрослое, слишком окончательное. А потом… я помню одну маленькую деталь. Пустяковую, смешную даже. Мы уже почти дошли до дома, и у подъезда стояли две соседки. Они замолчали, когда увидели отца. Не поздоровались сразу, как обычно. Сначала посмотрели, переглянулись — и только потом кивнули. Отец сделал вид, что ничего не заметил. Мама тоже. А я заметила. Тогда я впервые почувствовала: наш тёплый, правильный мир — не стеклянный шар, не волшебный купол. В него тоже может проникать чужой взгляд, чужая зависть, чужая злость. И от этого почему-то стало холодно, хотя вечер был тёплым.

…Я открыла глаза.

Потолок был тот же. Тишина — та же. И запах кофе — уже почти выветрился. Я медленно села, чувствуя тяжесть в груди, как будто вместе с воспоминаниями вернулась и вся реальность. Руки на секунду дрогнули — не от холода, нет… от понимания, что назад, в то «тёплое», мне уже не вернуться. Я встала и пошла на кухню. Чашка стояла там же, где я её оставила. Кофе остыл. И в этом остывшем кофе было что-то слишком похожее на меня.

ГЛАВА 3

Есть в центре Великого города на самой главной его улице Невском проспекте -знаменитое во все времена кафе. Еще в годы НЭПА, застоя и перестройки славилось оно своими фирменными приготовлениями. Менялись власти, деньги, политическое устройство и даже названия кафе, сейчас оно именовалось «Версаль», но не менялось только традиционно высокое качество «версальских» изысков. У входа в «Версаль», прямо на проезжей части, остановились одна за другой три машины — два чёрных, величиной с небольшой автобус, джипа, а между ними битая и езженая «копейка», чей капитальный ремонт обошёлся бы дешевле покупки нового колеса для одного из джипов.

Дверцы джипов одновременно раскрылись из машины вышли четверо молодых хорошо одетых мужчин, сразу привычным движением расстегнувших пуговицы дорогих пиджаков так что опытный наблюдатель мог заметить ремни наплечных кобур, и остановились, зорко осматривая текущую по Невской толпу. Убедившись, что городские люди не представляют опасности для их подопечного, двое подошли к «копейке» и открыли заднюю дверь.

На неяркое осеннее солнце выбрался высокий худощавый старик. Старик тоже огляделся, но не так, как его спутники, а спокойно, по-хозяйски — как осматривает свой участок, приехавший после зимнего перерыва владелец шести соток в дачном массиве. Потом поднял глаза в блёклое серое небо, усмехнулся словно довольный увиденным и неспешно направился к входной двери кафе, тщательно обходя лужи и обильный городской мусор.

Это был Фёдор Иванович Карасёв — «смотрящий» по городу и его окрестностям. В бумагах он значился бы пенсионером, а по факту — человеком, который держал в руках то, чего не удержишь ни документами, ни печатями: порядок. Его боялись те, кто привык пугать других. И уважали те, кто давно перестал верить в уважение.

Карасёв и двое его спутников не торопясь пошли через весь зал, почти до служебных помещений и, отдёрнув тяжёлую с кистями портьеру, вошли в скрытую от посторонних глаз комнату — ту самую, которую знающие люди называли между собой «Каморка папы Карло». Комната эта существовала столько же времени, сколько и само кафе, не меняя при этом своего сказочного имени и своего непростого назначения, потому что собирались здесь самые нужные в городе люди, чтобы решать самые нужные для города дела. А сегодня туда пришел Федор Иванович Карасёв — Это Для посторонних — он просто пожилой человек. Для своих — смотрящий по городу и его окрестностям. Та должность, которую нельзя выдать приказом и нельзя «купить». Её либо признают — либо хоронят того, кто попытался взять без спроса.

— Кофе, Фёдор Иванович? — спросил один из мужчин.

— Чайку бы мне.

Мужчина сказал что-то в приоткрывшуюся дверь — и на столе, словно по скатерти-самобранке, появился стакан с крепким до черноты чаем, блюдце с лимоном и ещё одно — с сухариками из домашнего чёрного хлеба. Вкусы дорогих гостей здесь соблюдали строго. Карасёв посмотрел на часы. Лицо его было сухим, натянутым — и в этой натянутости чувствовалась не усталость, а злость.

Первым вошёл Гена Борисов. — глава борисовской группировки. Его в городе знали не по улыбкам и не по красивым речам — Борисов был из тех, кто не играет в артистов. Внешне — крепкий, коренастый, аккуратно выбритый, в дорогом, но незаметном костюме; внутри — цепкий бухгалтер чужих слабостей. Его группировка держала то, что всегда приносит деньги и всегда требует дисциплины: рынки, складские цепочки, «крышу» на перевозках, доли в полулегальных фирмах. Он был не самым громким, зато одним из самых устойчивых: такие переживают бури, потому что умеют быть нужными.

Карасёв поднялся ему навстречу.

— Здравствуй, Гена.

— Здравствуй, дядя Федя, — коротко ответил Борисов и сел так, будто стул мог стать протоколом.

— Кирей где? — резко бросил Карасёв.

— У входа стоит, кури. Сейчас подойдёт.

старик понимающе кивнул Сам он, по врачебному настоянию, курить бросал и в своём присутствии другим не позволял. Но по табаку страдал, заменяя его сухариками и мятными леденцами.

Дверь открылась снова.

Вошёл Кирей — Станислав Всеволодович Киреев- лидер колдобинских ОПГ. Он всегда появлялся так, будто заходил не в каморку, а на сцену: осанка, дорогая ткань, аккуратные руки, запах хорошего парфюма. В нём было что-то «из бывших» — то ли спорт, то ли армейская выправка, то ли умение держать лицо. Кирей не любил грязных дел руками — он любил, чтобы всё было «культурно»: через людей, связи, бумаги, долги. Его влияние держалось на районе, на лояльности старых бригад и на умении договариваться там, где другие только ломали.

За ним вошёл Визирь — Николай Иванович Визирьков. Круглолицый, улыбчивый, в плаще и шляпе из кожзаменителя, он выглядел почти смешно — как дедок с остановки. Но его «дедок» был обманкой. Визирьков жил долго не потому, что был добрым, а потому, что умел переживать. Он не был бойцом — он был интриганом. Любил схемы, чужие руки и «так, чтобы потом никто не понял, чьё это было». Его люди крутились вокруг мелких игорных точек, «налички», автомоек, крышевания и грязных поручений, которые приличные авторитеты не брали на себя. Визирь всегда оставлял себе возможность сказать: «Я не я, и люди не мои».