- -
- 100%
- +
— Вечером — я к тебе, Будем восстанавливать дружбу. По-настоящему.
— То есть пьянка? — уточнила я.
— То есть шампанское, — торжественно поправила она.
— Много.
К вечеру я суетилась по дому, как перед праздником. Достала бокалы — нормальные, не «на каждый день». Нарезала сыр, кинула виноград в миску, достала шоколад, орешки. Всё подряд. Я знала нас: если будет пустой стол — будет пустая голова, а нам в эту ночь хотелось наоборот.
Букет стоял на кухне и будто следил за мной. Красивый. Дорогой. Неуместный. Звонок в дверь прозвучал так, будто судьба пришла без приглашения. Лера влетела внутрь, скинула куртку, сразу нашла кухню и, не разуваясь до конца, уже открывала шкафчики взглядом.
— Где шампанское, Эмка?
— Даже «привет» не будет?
— Привет будет, когда пузырьки пойдут в голову, — заявила она и улыбнулась той самой наглой улыбкой, от которой у меня всегда начинались приключения.
Первая бутылка открылась с выстрелом. Пробка ударила в потолок, а Лера победно подняла бокал:
— За встречу. За то, что мы живые. И за то, что мужчины — временно.
— А мы вечны? — усмехнулась я.
— Мы, упрямые, — сказала она. — Это важнее.
Шампанское пошло легко — слишком легко. Мы говорили быстро, перебивая друг друга, будто пытались залатать годы одним вечером. Лера рассказывала про своего «папика» — богатого, ревнивого, уверенного в том, что покупка равна праву.
« — Он хотел, чтобы я была красивой тишиной», — сказала она и резко сделала глоток. — Понимаешь? Не женщиной. Не человеком. А тишиной рядом.
— И ты ушла.
— Конечно, ушла. Они сначала дарят свободу, а потом предъявляют чек.
Вторая бутылка открылась почти сразу. Музыка стала громче. Мы смеялись, вспоминали школу, мальчишек, глупости, из-за которых тогда казалось — конец света. Лера танцевала босиком на кухне, бокал в руке держала как микрофон, и я снова видела в ней ту девчонку, которая могла перевернуть любой вечер.
И именно тогда она заметила букет.
Остановилась, подошла, вдохнула запах, взяла записку и прочла вслух, растягивая слова:
«Самому прекрасному созданию…»
Она посмотрела на меня.
— Это что? Я почувствовала, как внутри снова натягивается неприятная нитка.
— Это… от незнакомца. Вчера вечером подвёз меня.
— Подвёз… Лера прищурилась.
— И теперь знает твой адрес?
— Да, Вот именно.
Лера на секунду стала серьёзной. Не театрально — по-настоящему.
— Эмми… ты уверена, что он случайный?
— Я даже имени не знаю, — сказала я.
— Тем хуже, — тихо ответила Лера. И тут же, чтобы не рушить настроение, резко улыбнулась: — Ладно. Сегодня — шампанское. Завтра — паранойя. Мы выпили ещё. Потом ещё. Третья бутылка открылась уже без торжественности, просто потому что «так надо». Мы сидели на полу у дивана, ели виноград руками, смеялись так, что болели щёки. Лера положила голову мне на плечо и вдруг сказала совсем спокойно:
— Я скучала. Очень.
Я обняла её и прошептала:
— Я тоже.
И в этот момент — почти одновременно — на кухне, там, где стояли цветы, что-то тихо щёлкнуло. Я не сразу поняла, что это: может, стекло в вазе, может, радиатор, может, просто дом.
Но мне вдруг стало неуютно.
Слишком красиво всё складывалось: Лера — внезапно, букет — внезапно, незнакомец — слишком вовремя. И я почувствовала кожей то, что чувствуют перед грозой: воздух становится тяжелее.
Лера подняла голову, в её глазах снова вспыхнула привычная наглость.
— Всё. Хватит грусти.
— Давай ещё по бокалу — и ты мне расскажешь про него. В деталях. Как он смотрел. Что говорил. Какой был голос.
— Лера…
— Эмми, — перебила она, — мне после «папика» нужны эмоции. Или свои, или чужие — без разницы.
Мы снова засмеялись. Пузырьки щекотали горло, музыка делала ночь лёгкой, и казалось, что мир снова наш.
Но под смехом уже жила другая мелодия — едва слышная.
Та самая паутинная нить.
Когда время давно перевалило за полночь, Лера вдруг встала, поправила волосы перед зеркалом, как будто в ней переключился какой-то внутренний режим, и сказала:
— Всё, Эмка. Я поеду.
— Ты серьёзно? Оставайся, — я поморщилась. — Утром кофе…
Лера подошла, взяла моё лицо в ладони и посмотрела прямо, очень трезво, хоть шампанского в ней было не меньше, чем во мне.
— Я не потому не остаюсь, что не хочу. Я потому не остаюсь, что так надо. После «них» неприличным жестом она показала на мужское …….. мне нужно место, где я закрываю дверь сама. А ещё… — она кивнула в сторону кухни, где стояли цветы, — у тебя тут какие-то незнакомцы с адресами. Я лучше посплю там, где охрана и камеры.
Я вдруг почувствовала, как внутри всё холоднеет на секунду. Потому что она сказала вслух то, что я пыталась не признавать.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Только напиши, как доедешь.
— Напишу. И завтра созвонимся, — она чмокнула меня в щёку. — Спасибо за вечер. Я скучала, Эмка. Реально.
— И я, — ответила я.
Мы вызвали ей такси. Я проводила её до двери, постояла на лестничной площадке, пока лифт не закрылся, и вернулась в квартиру, где после её смеха осталась только тишина.
Но тишина была не пустой. Она была тёплой, как одеяло.
Я закрыла дверь на замок, опёрлась спиной и улыбнулась: встреча состоялась. Я дождалась. Я не потеряла её.
Пьяная и довольная, я пошла в ванную. Душ зашипел, горячая вода ударила по коже, и вместе с водой с меня будто стекали весь день, весь шум, вся суета, все лишние мысли. Я стояла с закрытыми глазами и пыталась прийти в себя: дышать ровнее, вспомнить, что завтра — новый день, и мне нужно быть человеком.
Вышла из душа, накинула чистую футболку, прошла в спальню. В квартире пахло шампанским, духами Леры и цветами — слишком красивыми, слишком чужими.
Я легла и уткнулась лицом в подушку. Перед глазами всплывала Лера — яркая, наглая, родная. Её смех. Её фразы. Наши обрывки разговоров. И где-то на краю сознания — тонкая нитка тревоги из-за букета и незнакомца, который почему-то знает мой адрес.
Завтра, — подумала я. — Разберусь завтра.
И наконец-то, с этим сладким чувством встречи и с головой, полной впечатлений, я провалилась в сон — тёплый, крепкий, как обещание нового дня.
ГЛАВА7
Огромная, волосатая рука лежала на полированном столе — тяжёлая, спокойная. Пальцы мерно стучали по лаку, как метроном: не от нервов, а от привычки держать ритм. Карасёв умел ждать. И умел так ждать, что другим становилось не по себе.
На столе — телефон. Экран смотрел вверх, как глаз, который не моргает.
Тук… тук… тук.
Карасёв не торопился брать трубку, хотя звонок уже должен был прозвучать. Он и без звонка знал, что он будет. Вопрос был только в том, какими словами напомнят о том, что времени осталось мало.
Экран вспыхнул. Короткая вибрация.
Карасёв поднял телефон и ответил сразу — без «алло», без лишних прелюдий:
— Слушаю.
В трубке раздался голос — властный, густой, Кавказский. Такой голос не просит. Такой голос обозначает рамки.
— Фёдор Иванович?
Карасёв чуть улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.
— Здравствуй, дорогой. Как здоровьице ваше, не шалит?
— Здоровье… — в голосе собеседника мелькнуло раздражение, будто эта вежливость была лишней роскошью.
— Ты понимаешь, почему я звоню.
Карасёв молчал. Он позволял людям выговориться. Люди на эмоциях говорят больше, чем планировали.
— Ты пойми, — продолжал властных Кавказский акцент — Люди нервничают. А ты… ты всё тянешь.
Карасёв спокойно посмотрел на свой стол, на ровную кромку дерева, на точку света от лампы.
— Никто не тянет, — сказал он. — Я держу ситуацию.
— Ситуацию держат, когда всё идёт, — жёстко ответили в трубке. — А у нас оно стоит. И время… Фёдор Иванович, время — оно не твоё. У тебя его почти нет.
Пауза. В ней было слышно, как собеседник решает: надавить сильнее или перейти к главному. Карасёв не помогал ему — не задавал вопросов. Он и так знал, что сейчас прозвучит.
И оно прозвучало.
— Слушай внимательно. Немца встретишь. Понимаешь о чём я?
Карасёв сдвинул телефон ближе к уху.
— Не просто «встретишь». Ты обеспечишь ему зелёный свет. Везде. От аэропорта до двери. От двери до любого человека, которого он захочет увидеть.
Карасёв не перебивал приказной тон в трубке.
— Шульц, — продолжил голос, и фамилия прозвучала как короткий удар. — -Он прилетает не «Чвачхару» с тобой пить. -Он прилетает, потому что надо,
он этот бардак уберёт. Он найдёт эти Чёртовы документы.
Карасёв медленно постучал пальцем по столу один раз.
— В курсе, — сказал он. — Жду.
На том конце облегчения не было. Только холодная деловитость.
— Хорошо, что жду. Тогда слушай дальше. Ты ему не мешаешь. Никто из твоих ему не мешает. Ни советами, ни охраной «впритык», ни вашим любопытством.
— Он будет под моим контролем, — ровно сказал Карасёв.
В трубке сразу стало тише. И опаснее.
— Фёдор Иванович, не перепутай. Не он под твоим контролем. Это ты сейчас под… — собеседник сделал паузу, подбирая слово, — под ответственностью.
Он сам всё будет решать. И он же будет чистить за вами, если вы где-то накосячили. Понимаешь, что это значит?
Карасёв не моргнул.
— Понимаю.
— Это значит: если он начнёт «чистить», он не будет разбираться, кто случайно, а кто специально. Он будет резать по живому, чтобы наверняка.
Поэтому: встреча — без шума. Без понтов. Без людей, которые хотят «показаться». Ему нужна тишина.
Карасёв положил вторую руку на стол, сцепил пальцы.
— Будет тишина.
— И ещё, — голос стал совсем деловым. — Не звони мне по мелочам. Вообще не звони. Сделай всё на месте. Ты понимающий человек…….
— Мы все люди занятые.
Карасёв тихо усмехнулся.
— Я понял, дорогой.
— Тогда повтори, — потребовал голос.
Карасёв произнёс медленно, как протокол:
— Встречаю Шульца. Обеспечиваю зелёный свет. Люди не мешают. Он решает. Он чистит.
Пауза. В ней было слышно удовлетворение — не тёплое, а служебное.
— Молодец, — сказал кавказский властный тон — Шульц сегодня. Внуково. Семнадцать ноль-ноль.
— Встретим, — коротко ответил Карасёв.
— И запомни, Фёдор Иванович… — голос на секунду стал почти ласковым, но это была ласка ножа перед работой. — Делай дело, и головы останутся на плечах.
Связь оборвалась.
Карасёв ещё пару секунд смотрел на тёмный экран телефона, будто ожидал, что он снова оживёт и скажет то, что обычно не говорят вслух. Потом положил аппарат на стол и встал.
Он знал, кто такой Шульц — по слухам, по делам, по тем местам, где после него оставалась идеальная тишина. Но больше всего Карасёву не нравилось другое: Шульц никогда не приезжал «навести порядок». Он приезжал, когда порядок уже не нужен — когда нужен пример.
Карасёв нажал кнопку на внутренней связи.
Через минуту дверь открылась, и в кабинет вошёл тот самый человек — ровный, собранный, с лицом без эмоций.
— Слушаю, Фёдор Иванович.
Карасёв не стал объяснять долго:
— Сегодня Внуково. Немца встречаем. Фамилия — Шульц. Семнадцать ноль-ноль.
Мужчина кивнул.
— Состав?
— Минимальный. Только проверенные.
Без суеты. Без кортежей. Без «здравия желаю».
Он должен почувствовать, что здесь ему не мешают. Но и не теряются.
— Маршрут?
— Три. Основной, резерв, ложный. Ложный — пусть уходит первым.
— Машина?
— Чистая. Не наша. Номера свежие.
Мужчина помолчал секунду, затем осторожно спросил:
— Сопровождение впритык?
Карасёв поднял взгляд.
— Впритык — нельзя. Он сам выберет, кто рядом.
Мы — периметр. Мы — тень. Понял?
— Понял.
Карасёв добавил, уже жёстче:
— И ещё. Никто к нему не лезет. Ни здороваться, ни «познакомиться», ни спросить «как долетели».
Кто полезет — вытащишь из строя сам. Мне не нужен герой.
— Сделаю.
Мужчина уже собирался выйти, но Карасёв остановил его короткой фразой:
— И подготовь место. Нейтральное. Два выхода. Камеры. Охрана объекта.
Он будет решать сам — но спать он должен там, где я знаю стены.
— Понял, Фёдор Иванович.
Дверь закрылась.
Карасёв снова остался один и подошёл к окну. Город внизу казался обычным. Слишком обычным. И от этого становилось тревожнее: в такие дни страшные вещи происходят среди обыденности — между кофе и пробками, между рейсами и звонками.
Карасёв посмотрел на часы.
До семнадцати ноль-ноль оставалось несколько часов.
Он мог бы сейчас расслабиться, налить себе коньяка, улыбнуться своей уверенности.
Но Карасёв не улыбался.
Потому что где-то внутри свербело: если Шульц «будет чистить», то чистить он начнёт не там, где ожидают. И не с тех, на кого показывают пальцем.
А самое неприятное — Карасёв вдруг поймал себя на мысли, что этот «немец» может прилететь не по чьей-то просьбе, а потому что кто-то уже дал ему повод.
И если повод — не наш…..
Тогда сегодня в семнадцать ноль-ноль во Внуково прилетит не человек.
Прилетит решение.
И вопрос лишь в том, чьё имя станет первым в его списке.
Карасёв посмотрел на часы. До семнадцати ноль-ноль оставалось несколько часов. Много — если ты обычный человек. И ничтожно мало — если ты ждёшь того, кто приезжает «чистить».
Он снова взял телефон. На этот раз — без пауз, без театра. Выбрал контакт и нажал вызов.
Визерьков ответил быстро, будто сидел с телефоном в руке.
— Да, Фёдор Иванович?
Карасёв говорил ровно, как по списку, но в каждом пункте был скрытый смысл: не угодить — не вариант.
— Визерьков, слушай внимательно. Немец сегодня будет. После встречи — никакой самодеятельности, всё по моему сигналу.
— Понял. Что нужно?
— Нужно, чтобы у него был правильный досуг. Накрыть по высшему классу: еда, питьё, тишина. Без лишних глаз. Полный фарш.
— Куда везём?
— В «Версаль». К нам. Там всё под контролем. Кабинет, вход закрыть. Чтобы ни одной случайной морды.
— Принял.
Карасёв не менял тона, но слова становились жёстче.
— Девочки нужны. Не поток. Нормальные. Ухоженные. Без разговоров.
Телефоны — в сторону. Никаких фото, никаких «историй». Чтобы умели молчать и не запоминали фамилии. Понял?
— Понял. Сколько?
— Две-три. Может четыре — на всякий. Чтобы выглядело богато, но не как ярмарка. И все — чистые, проверенные.
— Сделаем.
— И подтягивай Стаса и Кирея, — добавил Карасёв. — Пусть будут рядом, но в тени. Чтобы немец видел: всё организовано, но ему не дышат в затылок.
— Стас и Кирей будут. По охране подтянуть?
— Минимум. Только железо. И никому не говори, кто приезжает. Даже своим. Скажешь: гость. И всё.
— Принял, Фёдор Иванович.
Карасёв помолчал секунду и произнёс то, что было самым важным:
— Нам нужно, чтобы он остался доволен. Он не для развлечений прилетает, но пусть у него будет ощущение, что здесь умеют уважать.
Если захочет — будет всё. Если не захочет — никто не лезет. Никакой инициативы. Он скажет — вы сделаете.
— Всё будет ровно.
— Жди сигнала, — сказал Карасёв и отключился.
Экран погас.
Карасёв положил телефон на стол и задержал ладонь на корпусе, будто проверял — не дрожит ли рука. Рука не дрожала.
Но внутри было ощущение, как перед приездом врача, который не лечит — а решает, кого ещё можно вытянуть, а кого проще списать.
Он подошёл к окну. Город внизу казался обычным: машины, люди, витрины. Никто не знал, что сегодня в семнадцать ноль-ноль во Внуково прилетит человек, после которого сроки перестают быть сроками и становятся последним шансом.
Карасёв смотрел на улицы и думал о том, что больше всего его пугает даже не сам Шульц.
Пугает то, что Шульца прислали не «навести порядок», а закрыть вопрос.
А когда вопросы закрывают таким способом — кто-то обязательно остаётся по ту сторону двери.
Он перевёл взгляд на часы.
Семнадцать ноль-ноль приближалось.
И с каждой минутой всё яснее было одно: «зелёный свет» — это не про комфорт. Это про то, чтобы Шульц нигде не встретил сопротивления.
Ни в аэропорту.
Ни за столом.
Ни тогда, когда начнётся то, ради чего он на самом деле прилетает.
ГЛАВА 8
Накрасив губы ярко-красной помадой и улыбнувшись своему отражению, я вновь отправилась навстречу неизбежному. Только теперь, чтобы не поддаться Леркиным уговорам, я была за рулём. Это был мой железный аргумент — холодный, надёжный, как ключи в ладони. На этот раз мы решили провести время в уютном ресторане на Невском. Место было удивительное — спокойное и красивое, будто созданное для признаний. Мягкий свет ложился на столики тёплыми пятнами, на бокалах дрожали золотые искры, а в воздухе смешивались запахи ванили, свежего хлеба и дорогих духов. Где-то в глубине зала звучала классическая музыка — так тихо и так правильно, словно она не играла, а дышала.
Ресторан славился по всему городу, но при этом сюда не был вхож простой люд. Здесь встречались партнёры, решались дела, делались предложения, сюда приходили люди искусства — слушать живую музыку и пробовать блюда, о которых потом говорили шёпотом. И поговаривали ещё кое-что: что это место — тихое логово тех, чьи имена произносят не вслух. Будто сюда приходили не только за вкусом, но и за невидимыми договорённостями.
Мы устроились в укромном уголке: сцену было видно отлично, всех присутствующих тоже — а нас, наоборот, почти не было видно. Мне нравилось это чувство маленькой тайны, спрятанной в шумном зале.
К нам сразу подошёл официант — улыбнулся так, как улыбаются людям, у которых принято брать чаевые не за услугу, а за настроение, — поблагодарил, что мы выбрали именно этот ресторан, и протянул меню. Лера взяла его и стала внимательно изучать, поджав губы.
— Да… ну и цены тут.
— Хотя знаешь, — тут же добавила она, — в Европе тоже цены — дай боже.
Мы заказали фрукты, молочный коктейль и бутылку дорогого виски. Лера, как всегда, хотела «красиво». Я — просто «спокойно». Мы снова говорили о прошлом, смеялись, спорили, вспоминали, перебивали друг друга — как будто старались заглушить то, что не хотелось признавать: с приездом Лерки моя жизнь перестала быть ровной.
К середине вечера зал заполнился. Свободных столиков не осталось.
Был вечер романсов.
На сцене стояла белокурая девушка в национальном костюме. Свет подчеркивал её тонкую шею, а голос был чистым — таким, что хотелось замолчать и слушать, как слушают в детстве сказку. От её пения внутри становилось мягко, словно невидимая рука разглаживала тревогу.
Лера же к тому времени слегка захмелела и почувствовала себя свободнее. Ей до безумства захотелось танцевать, и позже я пожалела сотню раз, что привела её именно сюда. Нужно было вести её в клуб — там эта энергия была бы уместнее. Здесь же Лера сияла слишком ярко, как искра рядом с порохом.
Она приподняла свою изящно изогнутую бровь и стала бродить взглядом по столикам. Осмотрела зал — всех и вся — и вернулась ко мне с унылым лицом.
Я поймала себя на странной мысли: неужели Лера никого не заприметила? Это было настолько не похоже на неё, что мне на секунду стало не по себе.
— Эмка, знаешь… а давай споём? — вдруг сказала она, наклоняясь ближе.
— Да ты что?
— А что? — её глаза блеснули. — Помнишь, как мы романсы пели? И, между прочим, первые места в школьных концертах брали.
— Лер, ну брось… — я пыталась говорить мягко, но внутри уже поднималась паника. — Ты не в Европе, где людям всё можно. Ты же знаешь, здесь запросто может быть пресса. Представь заголовок: «Пьяные девицы разгромили элитный ресторан».
Лера на секунду сделала вид, что задумалась, потом махнула рукой:
— Ну ладно… тогда выпей со мной.
— Нет, дорогая, сегодня я не пью. Хватило вчерашнего разгулья — еле в кучу собралась. И ты забыла: я за рулём.
Она рассмеялась тихо, почти ласково:
— Да перестань. Здесь парковка. Ничего, если твоя радость заночует не дома.
И, не спрашивая, обернулась к официанту.
— Махито принесите, пожалуйста. И ещё меню, — приказным голосом скомандовала она.
И тут — будто в ответ на её желание — ведущий объявил, что в ресторане начинается вечер караоке по русской классике.
В глазах Леры вспыхнули огоньки.
— О, господи… — вырвалось у меня.
После очередной порции махито и пары песен, исполненных так, что мне захотелось закрыть уши, стало совсем скучно.
— А может, споём? — снова спросила Лера.
— Нет, — строго ответила я.
— Ну почему нет?
И неожиданно для меня Лера вскочила и направилась к сцене.
«Ну всё. Позора нам не миновать», — подумала я и поспешила за ней — не чтобы поддержать, а чтобы остановить.
Но Лера уже поднялась на сцену. В этот момент мне показалось, что всё это — кадр из «Бриллиантовой руки»: сейчас она начнёт, зал захохочет, а потом станет хлопать.
Так и вышло.
Как только Лера ступила на сцену, зал поддержал её бурными аплодисментами. Она улыбнулась — широко и победно.
— Вечер добрый, дамы и господа! Меня зовут Валерия, и сегодня, в этот чудесный вечер, я хочу…
Пауза была вкусной, театральной.
— Хочу, чтобы моя подруга спела вам. И, конечно же, мне. Вы послушайте — вам очень понравится!
От этих слов я чуть не рухнула на месте. Этого я никак не могла ожидать.
Ко мне тут же подошёл аккомпаниатор — спокойный, улыбчивый — и вложил в руки микрофон. Он был прохладным, и этот холод внезапно вернул меня в реальность.
Зазвучали первые аккорды.
— Зацвели вдруг сады…… — тонким и пронзительным голосом запела я.
И будто кто-то накрыл зал прозрачным стеклом тишины: стихли бокалы, перестали шуршать меню, даже музыка, казалось, затаила дыхание, чтобы не мешать. Я слышала только свой голос — чуть дрожащий, но живой — и то, как он разливается по пространству, цепляясь за бархатные стены, за тёплый свет ламп, за лица незнакомых людей.
Слова текли мягко, как тёплое молоко. И в каждом было что-то личное, будто я пела не романс, а свою тайну — не кому-то конкретному, а самой судьбе.
Когда песня закончилась, я на секунду застыла, боясь пошевелиться, будто одним движением могла разрушить то хрупкое волшебство, которое вдруг случилось.
А потом зал взорвался аплодисментами.
Я подняла глаза и увидела людей: они улыбались — не насмешливо, а благодарно. И среди толпы, прямо ко мне, шёл мужчина.
До безумства красивый. Высокий, уверенный, будто сама музыка уступала ему дорогу. Подойдя, он протянул мне руку. Я машинально вложила свою ладонь в его — и он бережно поднёс её к губам, коснувшись поцелуем.
Нежно. Почти благоговейно.
Я взглянула в его глаза — и замерла: там было всё сразу — океан и буря, спокойная глубина и ураган на поверхности. Нежность и любовь. Смелость и отчаяние.
Другой рукой он поднёс к моему лицу бутон красной розы.
— Вы так прекрасны, Это вам.
От происходящего я словно оцепенела. И в эту секунду ко мне подлетела Лера — счастливая, шумная, слишком живая.
Если бы не мужчина, который так крепко и надёжно держал мою руку, я бы, наверное, задушила эту чертовку одним взглядом.