Аксейд

Глава 1

«Аксейд» — вторая книга цикла «Кордекс».

Для полного понимания мира, персонажей и событий рекомендуется начать с первой книги — «Крейден».

Аксейд

Сижу на земле у самой воды, прислонившись спиной к стене домика. Дерево под ладонями тёплое — за день оно успело набрать солнце и теперь медленно отдаёт его обратно, как будто дышит. Здесь тихо. Настолько тихо, насколько вообще может быть тихо в Арее.

Домик стоит на краю. Не у стен — дальше. Там, где город уже не давит, но ещё не отпускает. Мы так и планировали, когда его строили: отдельно, без соседей, без постоянного шума, ближе к воде. Остров здесь сужается, берег ломается неровной линией, и волны бьются о камни глухо, без показной ярости. Этот звук я могу терпеть. Иногда — даже слушать.

Я закрываю глаза.

Сразу накатывает всё остальное.

Шаги, дыхание, смещение веса, металл о металл, ткань по коже. Чужая тревога натянута, как струна, чужая усталость, чужой страх, который человек ещё сам не осознал, но тело уже выдало. Для меня это не фон и не шум это слой за слоем, давление, от которого нельзя просто отмахнуться.

Слышу, как кто-то на посту у восточной стены слишком часто меняет опору с ноги на ногу. Он устал, но не признаёт этого даже себе. Слышу, как в нижнем секторе спорят шёпотом — не словами, а интонациями. Слышу, как в медблоке кто-то резко втягивает воздух, когда боль приходит раньше, чем ожидали. Слышу, как за воротами, дальше, у линии старых развалин, что-то живое двигается слишком осторожно, чтобы быть ветром.

Поэтому я здесь.

Медленно выпрямляю спину, опираюсь ладонями о землю, чувствую, как холод камня пробирается под кожу. Дыхание сначала рваное — это всегда так. Тело помнит, что мир опасен, даже если разум пытается убедить его в обратном. Считаю вдохи.

Раз.

Два.

Три.

Я не пытаюсь заглушить звук. Это невозможно. Я давно понял: если давить, становится только хуже. Мир начинает сопротивляться, и тогда он орёт так, что хочется выть вместе с ним. Отбираю.

Шаг за шагом.

Слой за слоем.

Отпускаю дальнее. Всё, что за воротами, отодвигаю глубже, закрываю дверь, но не захлопываю — оставляю щель. Опасность должна быть слышна. Всегда. Просто не кричать мне в ухо.

Людей — тоже, но не всех. Оставляю только тех, кто ближе: посты, периметр, ритм города. Остальное — в сторону.

Дыхание становится ровнее.

Мир всё ещё звучит, но уже не давит. Не лезет под кожу. Не рвёт нервы.

И вдруг ловлю этот момент.

Когда тишина не наступает резко — она распускается. Как напряжённый кулак, который наконец-то разжали. Шаги отдаляются. Чужие вдохи перестают цепляться за мои. Город уходит на задний план, становится чем-то цельным, общим, а не тысячей отдельных угроз.

Открываю рот и понимаю, что мне легче дышать.

Грудь поднимается свободно, без усилия, без ощущения, что воздух приходится отвоёвывать. Плечи опускаются сами. Челюсть, сжатая большую часть времени так, что я этого даже не замечаю, отпускает.

Тишина.

Волны бьются о камни медленно, остров дышит вместе со мной. Этот звук не требует контроля. Он не врёт. Он не скрывает намерений. Он просто есть.

Остаюсь в этом состоянии дольше, чем обычно.

Раньше меня выбивало почти сразу. Любой резкий звук, любое движение, любое изменение ритма — и всё возвращалось, наваливалось, ломало концентрацию. Ночи были худшими. Сон приходил урывками, рвался, как плохая ткань. Иногда я просыпался от того, что уже слушал, ещё до того, как открывал глаза.

Сейчас — иначе.

Держу тишину внутри себя, как хрупкую вещь, которую нельзя сжимать слишком сильно. И в какой-то момент ловлю себя на странной мысли: если бы мир мог быть таким всегда… если бы можно было просто не слышать…

Мысль опасная. Я обрываю её сразу.

Мне нельзя хотеть тишины слишком сильно. Потому что тогда я начинаю терять контроль. А я знаю, чем это заканчивается.

Медленно открываю глаза.

Солнце уже почти село. Вода темнеет, становится густой, отражает последние полосы света, как заточенное лезвие. Воздух холоднее, но приятный — не тот холод, что режет, а тот, что держит в тонусе.

И вот тогда…

Тишина дрогнула.

Едва заметно. Настолько тонко, что раньше я бы не обратил внимания. Но сейчас, когда всё остальное отодвинуто, этот сдвиг звучит слишком отчётливо.

Это не звук — это намерение. Оно ощущается раньше, чем осознаётся, не ухом, а телом, кожей, тем, как напряжение собирается под рёбрами. Я замираю, не делаю ни шага и не углубляю дыхание, просто слушаю, позволяя всему лишнему отступить. Это не город, не посты и не люди Ареи — здесь присутствует что-то иное, чужое, слишком собранное, чтобы быть своим. Что-то смещается там, где не должно. Не шаги — слишком рано. Не страх — слишком собранно. Это другое.

Под кожей проходит холодная волна.

Медленно выпрямляюсь, упираюсь ладонями в колени и смотрю в темноту над водой. Сердце бьётся ровно, но внимание уже собралось в узкую точку, как клинок.

Тишина ещё держится.

Она не потому, что мир успокоился.

Она потому, что мир затаился.

И это значит — мне рано расслабляться.

Поднимаюсь медленно. Не потому что устал — потому что не хочу рвать это состояние резким движением. Тело ещё помнит тишину, и я позволяю ему сохранить её внутри хотя бы на несколько секунд дольше.

Земля под ногами плотная, холодная. Дерево домика, к которому я был прислонён, всё ещё тёплое — значит, день уже давно ушёл, но тепло не рассеялось. Ночь вступила в свои права, спокойно, без резкости. Я делаю шаг, потом ещё один, ухожу от воды, не оглядываясь. Волны остаются позади, продолжают биться о камни так же ровно, как и до этого. Им не важно, ушёл я или остался.

Передо мной — Арея.

Сверху город выглядит почти тихим. Домики рассыпаны неровно, их не строили по плану, а ставили там, где было можно, где земля позволяла, где нашлось место. Узкие улицы, переходы, лестницы, мостки — всё это живёт своим ритмом. Где-то горит свет, где-то давно погас. Кто-то ещё не спит, кто-то уже провалился в тяжёлый, выстраданный сон.

Иду не торопясь, позволяя взгляду скользить по знакомым линиям.

Здесь выросло больше домов, чем было раньше. Здесь появились мастерские, склады, небольшие теплицы. Металл укреплён, стены обновлены, периметр усилен. Город дышит. Не так, как дышали старые мегаполисы — жадно, шумно, без меры. Иначе. Как живой организм, который знает цену каждому вдоху.

Иногда я думаю, что если бы я не слышал — я бы всё равно знал, что Арея жива. Это видно. Это чувствуется даже без моей способности.

Спускаюсь по тропе, выхожу на одну из верхних улиц и останавливаюсь на мгновение. Смотрю вниз, туда, где свет фонарей ломается на углах, где тени ложатся густо, а движение людей становится редким. И вдруг, без предупреждения, память тянет назад.

Детство.

Оно приходит всегда обрывками. Без цельной картинки. Как если бы кто-то вырезал из моей жизни целые куски, оставив только ощущения.

Резкий свет.

Военная база.

Ремни, которые держали руки и грудь так, что невозможно было вдохнуть глубоко. Помню людей в форме — лица смазаны, голоса ровные, одинаковые. Для них мы были не детьми. Мы были носителями. Материалом.

Кордекс входил в тело, как огонь.

Сначала — ломота. Потом — боль, которая не имела центра. Она была везде. В костях, в голове, под кожей. Тело не понимало, что происходит, и пыталось сопротивляться так, как умело — судорогами, рвотой, потерей сознания.

Мир распадался медленно, по частям. Боль не имела формы и не имела места — она была везде. Я кричал, пока не сорвал голос, не потому что было невыносимо больно, а потому что внутри не оставалось ни одного целого места, за которое можно было бы зацепиться.

Я помню пол.

Холодный.

Линолеум гладкий, скользкий, пахнущий химией и чем-то стерильным, мёртвым. Запах был таким, словно здесь пытались отмыть не кровь, а само ощущение жизни. Я сидел прямо на нём, прижав колени к груди, потому что стоять не мог. Ноги не держали. Тело дёргалось, сжималось, снова отпускало — как если бы оно пыталось убежать от самого себя.

Я был один.

Всегда один.

Комната — пустая, слишком большая для ребёнка. Свет резкий, белый, без углов, без теней. В нём некуда было спрятаться. Закрывал глаза, но это не помогало. Тогда я начинал раскачиваться — медленно, вперёд и назад, потому что если остановиться становилось хуже.

Я уже слышал.

Не так, как сейчас. Не чётко. Обрывками. Давлением изнутри. Звуки приходили внезапно — рваными толчками. Где-то далеко — металл. Где-то ближе — шаги. Спокойные. Чужие. Я не понимал, откуда они, но чувствовал: они приближаются.

Зажимал уши ладонями. Сжимал голову. Плакал — тихо, беззвучно, потому что даже тогда знал: любой звук может привлечь внимание.

Шаги в коридоре я слышал раньше, чем щёлкал замок. Ключ поворачивался с коротким, сухим звуком — всегда одинаковым, без ошибки, без паузы, как часть ритуала. Каждый раз в этот момент я замирал, весь, целиком, потому что каждый раз думал одно и то же: сейчас — за мной. Но дверь открывалась не для меня и закрывалась тоже не за мной. Кого-то уводили «на процедуру». Я не видел этого и не слышал голосов, но знал, что будет дальше, знал слишком хорошо.

Знал по тому, как менялась тишина. Она становилась плотнее. В ней оставалось меньше воздуха, меньше места, меньше жизни. Как будто мир сжимался, и следующий раз боль станет сильнее.

Раскачивался быстрее, потому что боялся остановиться. Боялся услышать больше и боялся понять, что именно происходит. Я знал только одно: если дверь откроется для меня — будет снова боль. Снова иглы. Снова огонь под кожей. Снова тело, которое не выдерживает. Я был маленьким и не понимал, что со мной делают. Я просто ждал. А потом всё рухнуло — база, система, мир, который считал себя вечным.

И тогда появился Марк.

Он не был героем. Не был спасителем в красивом смысле этого слова. Он просто оказался тем, кто остался, когда остальные исчезли. Он забрал нас — не как ресурс, не как проект. Как ответственность.

И именно тогда началось самое страшное.

Потому что боль ушла.

А звуки — пришли.

Сначала я думал, что схожу с ума. Что это откат. Побочный эффект. Что так не должно быть. Я уже слышал раньше — обрывками, вспышками, как боль под кожей. Но теперь это было иначе.

Я слышал всё, слишком много: шаги, дыхание, движения, скрипы, шорохи, мысли, которые ещё не стали словами. Это было не просто шумом это было постоянным вторжением. Я не мог выключить это ни днём, ни ночью, сон стал врагом, а тишина мифом.

Я ломался.

Иногда — буквально. Тело не выдерживало. Иногда — внутри, так, что я не мог собрать себя обратно часами.

И Марк всегда был рядом.

Он просто сидел рядом, когда меня трясло. Держал, когда я не мог удержать себя. Учился вместе со мной понимать, что со мной происходит, хотя сам не слышал ничего из того, что слышал я.

Он не знал, как правильно.

Но он не уходил.

Я научился отбирать, учился годами, ошибался, срывался, ненавидел себя за слабость и за желание просто не слышать ничего, никого, никогда.

Крейден был рядом почти всегда. Он не понимал, что я слышу, но он видел, когда мне плохо. Он вставал между мной и миром так же, как сейчас встаёт между городом и угрозой. Молча. Без сомнений.

Демарис был другим. Он не лез, не давил, не жалел он просто был, спокойный и собранный. Его присутствие почему-то всегда выравнивало, и мир рядом с ним становился проще, структурнее.

Мы выжили вместе.

И именно поэтому Крейден стал тем, кем стал.

Смотрю на город и понимаю: да, Арея выросла. Окрепла. Стала чем-то большим, чем просто убежище. Здесь есть порядок. Есть система. Есть люди, которые знают, за что держатся.

Да, недавно к нам пришли войной.

Да, они знали про Кордекс.

И да — они проиграли.

Я не обольщаюсь. Они могут вернуться другие, с теми же целями, но с другой тактикой. Мир всегда будет тянуться к ресурсу, который даёт преимущество, и это неизбежно.

Но я знаю одно: если придут — мы справимся.

Потому что этот город держат не стены.

Его держат люди.

Иду дальше, и взгляд сам собой уходит туда, где город становится строже. Где улицы выпрямляются, свет режется ровнее, а воздух плотнее. Там, у самих ворот, почти вплотную к периметру, стоит база Крейдена.

Он выбрал это место не случайно.

Не там, где можно спрятаться за чужими домами.

Почти у ворот.

Там, где первый удар придётся по нему. Там, где нельзя позволить себе слабость. Там, где лидер должен быть ближе к угрозе, чем все остальные. Это его способ держать город — собой.

Свет в окнах приглушённый. Не потому что он устал. Потому что яркий свет — это иллюзия спокойствия, а Крейден иллюзий не любит. Внутри всё собрано, функционально, без лишнего. Я знаю это, даже не заходя туда. Знаю по звукам.

Он не спит.

Не так, как должны спать после войны.

Слышу его шаги — тяжёлые, ровные, выверенные. Он ходит по базе медленно, проверяет не стены, а самого себя. Иногда останавливается. Не надолго. Ровно на столько, чтобы тело не заметило паузы, а я — заметил.

Он держится.

Его дыхание ровное. Почти идеальное. Но между вдохом и выдохом иногда появляется зазор — доля секунды, слишком короткая, чтобы кто-то другой обратил внимание. Я слышу её каждый раз.

Это не усталость.

И не страх.

Это удерживание.

Он говорит правильные вещи. Отдаёт чёткие приказы. Его голос не дрожит, не срывается, не ищет подтверждения. Люди за ним идут не потому, что боятся. Потому что чувствуют — он не отступит.

И всё же война прошла по нему глубже, чем он позволяет себе показать.

Я слышу, как он реже задерживается в одном месте. Как не может позволить себе остановиться слишком надолго. Слышу, как ночью он иногда садится, опираясь локтями о стол, и просто сидит. Не думает вслух. Не говорит. Просто дышит.

Слышу, как его сердце в эти моменты работает иначе. Не быстрее. Тяжелее.

В нём нет ярости — ярость шумная, она требует выхода, она громкая. А это другое: тяжёлое, глухое, застрявшее где-то между грудью и позвоночником, не находя выхода и не позволяя забыть.

Кайра.

Её имя не звучит в его словах. Он не произносит его. Не вспоминает. Не задаёт вопросов. И именно поэтому она слышна сильнее всего.

Слышу, как он обходит ту комнату стороной. Как его шаг на долю секунды меняет ритм, когда он проходит мимо двери, за которой она лежала. Слышу, как он однажды задержался там дольше обычного, а потом резко вышел — дыхание стало глубже, будто он только что нырял слишком долго.

Он не позволил себе ни одного лишнего звука.

Ни одного приказа, который можно было бы отдать вместо того, чтобы думать.

Он справляется.

Так, как умеет только он.

Контролем города. Контролем людей. Контролем каждого метра периметра, каждой смены постов, каждого отчёта. Он держит Арею в руках, потому что если отпустит хоть на секунду — придётся держать что-то другое.

А это другое он держать не готов.

Останавливаюсь. Стою и смотрю в сторону базы, не приближаясь. Мне не нужно подходить ближе, чтобы понять.

Он не сломан.

Но и не цел.

И это опасное состояние. Потому что Крейден умеет быть сильным слишком долго. Он умеет держать удар, даже когда ударов больше, чем должно быть на одного человека.

Я знаю, почему он стал лидером. Не потому что самый жёсткий и не потому что самый умный, а потому что он всегда выбирает держать — даже тогда, когда держать больше нечем. Он справится, в этом я не сомневаюсь. Но не так легко, как ему хочется, чтобы это выглядело для остальных. И я это слышу — в его шаге, в дыхании, в том, как он не позволяет себе остановиться. Именно поэтому я отворачиваюсь. Потому что если смотреть слишком долго, можно начать вмешиваться, а некоторые вещи он должен пройти сам. Ночь продолжается. Город дышит — глубоко, тяжело, но ровно, как организм, переживший травму и только начинающий учиться жить с ней. А я иду дальше, выхожу к воротам и останавливаюсь.

Не вплотную, а чуть в стороне, так, как привык, так, чтобы видеть и слышать сразу всё. Камень под ногами холодный, тяжёлый, знакомый. Эти ворота я знаю лучше, чем собственный дом, лучше, чем многие лица в городе. Они граница, последняя, за которой ошибка перестаёт быть ошибкой и становится приговором.

Я закрываю глаза.

И слушаю.

Не просто то, что рядом. Я ухожу дальше. За металл. За стены. За землю, пропитанную старыми следами. Я слышу пустоши такими, какие они есть сейчас: разреженные, выжженные, почти честные. Ветер ползёт по камням, цепляется за обломки, но в нём нет чужого дыхания. Нет ускоренных шагов. Нет того напряжения, которое появляется, когда кто-то идёт не просто так.

Слышу животных — далеко. Слишком далеко, чтобы быть угрозой. Слышу, как осыпается песок под камнем, как старая конструкция где-то в стороне медленно сдаётся времени. Слышу пустоту.

Это важно.

Потому что я не имею права ошибиться.

Одна ошибка и город платит, не я и не Крейден, а город, люди, те, кто спят, не зная, насколько тонкой бывает грань между «спокойно» и «поздно».

Тишина держится.

Открываю глаза и делаю вдох глубже, чем обычно. Всё под контролем. Пока — да. Этого достаточно.

Разворачиваюсь и иду обратно.

Мой домик стоит в стороне от основных путей, там, где город постепенно растворяется в тишине. Небольшой, простой, без показной защиты и лишних деталей. Мне не нужно больше, мне нужно место, где можно закрыть дверь и не слышать город целиком.

Внутри полумрак и спокойствие. Кухня плавно переходит в небольшую гостиную — стол, пара стульев, минимум вещей. Всё на своих местах. Всё так, как должно быть, чтобы не отвлекать. Дальше — комната.

Снимаю плащ первым, тяжёлый, пропитанный запахом металла, ветра и дороги, и аккуратно вешаю его. Потом снимаю остальное, боевую одежду, ремни, оружие. Всё ложится на свои места. Металл тихо касается поверхности, звук короткий, глухой, правильный, и в этой тишине остаётся единственное, что сейчас под контролем.

Иду в душ и сразу включаю воду, сначала она холодная, потом быстро становится тёплой и ровной. Я встаю под поток, упираюсь лбом в стену и закрываю глаза. Вода бьёт по плечам и шее, стекает по спине и смывает с кожи не грязь, а весь шум.

Отпускаю всё сразу: шаги, голоса, дыхание города, отголоски пустошей, чужие страхи и чужие намерения. Не удерживаю, не перебираю, не пытаюсь понять — просто позволяю этому уйти. Мысли растворяются вместе с водой: сначала тяжело, почти болезненно, потом легче, а потом внутри остаётся почти пусто.

Дышу глубже — и вдруг приходит тишина. Не мёртвая и не настороженная, а настоящая. Та, в которой мир ничего не требует, не тянет за собой, не давит. В ней можно просто стоять и существовать, не удерживая на себе чужой вес.

Остаюсь так несколько долгих мгновений — с закрытыми глазами, с водой, стекающей по коже, с редким, ровным дыханием. И впервые за долгое время я не слышу ничего. Совсем.

Глава 2

Айлин

В Фьоре утро всегда начинается не со света, а со звука, с моря, его слышно ещё до того, как открывается дверь, глухое, тяжёлое, живое. Я задерживаюсь на пороге, прежде чем сделать шаг наружу, и даю себе вдохнуть глубоко, так, чтобы воздух дошёл до самого низа груди и там остался.

За последний год я всё чаще ловлю себя на этом. На желании дышать осознанно. Раньше дыхание было осторожным, поверхностным, как всё остальное здесь. Как шаги. Как слова. Как взгляды. Сейчас — нет. Сейчас можно позволить себе чуть больше.

Дом у меня маленький и скромный, но крепкий, я следила за ним, как за живым, подлатывала стены, чинила крышу, мыла окна чаще, чем требовалось, не из страха, а по привычке держаться за порядок. Когда мир вокруг слишком долго живёт на грани, чистота и тишина становятся якорем.

Фьор меняется.

Он не вздохнул полной грудью сразу — он начал делать это постепенно, день за днём. С тех пор как власть сменилась и город перешёл под управление Рейзара, многое стало иначе. Люди перестали оглядываться через плечо, когда говорят. Перестали ждать удара за слишком громкий смех или долгий взгляд. Город всё ещё холодный, суровый, изолированный, но в нём появилось нечто новое. Пространство.

Рейзар держит власть иначе. Не через страх. Не через показную жестокость. Он приводит Фьор в порядок, медленно, методично, не обещая чудес. И этого оказывается достаточно, чтобы люди начали жить, а не просто выживать.

Я делаю несколько шагов по улице и чувствую, как напряжение в плечах чуть ослабевает.

Но вместе с этим приходит мысль, от которой внутри снова становится холодно.

Вальтер.

Младший брат Рейзара.

Если Рейзар — это ровная линия, то Вальтер — надлом. Он смотрит иначе. Держится иначе. Его взгляд задерживается слишком долго, и от этого внутри всё сжимается. Он уже заметил меня. Я знаю это. Чувствую.

Я не умею защищаться. Не умею спорить. Не умею быть жёсткой. Я никогда не училась этому, и мир, в котором я выросла, не требовал от меня силы — он требовал тишины и терпения. И сейчас, когда я думаю о нём, мне становится страшно не от того, что он может сделать, а от того, что я не знаю, как ему противостоять.

Иду дальше, кутаясь в накидку, утро ещё прохладное, улицы пустынные, город только начинает шевелиться.

— Айлин, милая, ты уже на ногах?

Соседка выходит из своего дома напротив. Её зовут Эйда. Невысокая, плотная, с мягкими руками и взглядом человека, который умеет заботиться без слов. Она поправляет платок и улыбается так, как улыбаются тем, кого считают частью своей семьи.

— Доброе утро, — отвечаю я и улыбаюсь в ответ.

— Как ты сегодня? — спрашивает она, подходя ближе.

— Всё хорошо, — говорю я, и это правда. По крайней мере сейчас.

Эйда смотрит на меня внимательно, как всегда. Этот взгляд не проверяет — он бережёт.

— Ты заходи к нам на ужин, — говорит она после короткой паузы. — Ты всё одна да одна. Нельзя так. Мы будем рады.

Тепло от этих слов остаётся внутри, и вместе с ним поднимается лёгкая боль, они действительно ждут и действительно рады, и это редкость, которой нельзя пренебрегать.

— Я зайду, — обещаю я тихо. — Спасибо.

— А сейчас куда? — интересуется она.

— Прогуляюсь немного, — отвечаю. — Потом на работу.

Мы прощаемся, и я иду дальше, оставляя за спиной тихие шаги и тёплое присутствие. Работа — ещё одна причина, по которой остаюсь в Фьоре. Я выращиваю растения, не овощи и не то, что насыщает желудок, а то, что делает жизнь мягче, цветы, травы, растения, которые очищают воздух, используются в лекарствах и украшают дома и площади. Это важно, тишина теплиц, влажная земля под пальцами и медленный рост дают то, чего не хватает снаружи.

Но прежде — море.

Спускаюсь к побережью и сажусь на камень. Он холодный, но мне всё равно. Волны катятся ровно, тяжело, без спешки. Здесь можно не думать о городе. Здесь можно вспомнить.

Ивар и Сольвейг.

Мои родители. Приёмные — только на словах.

Плохо помню то время, когда они меня нашли, мне было около пяти, мир рушился, но они никогда не рассказывали, как именно всё происходило, не хотели, чтобы я знала, через что мы прошли. В памяти остались только их руки, голос, тепло, они были уже немолоды, когда взяли меня под своё крыло, но это не мешало им любить меня так, как любят по-настоящему.

Ивар погиб в драке. Быстро.

Сольвейг прожила после этого ещё год. Она держалась, как могла, но постепенно уходила — не от болезни, а от пустоты. Когда её не стало, я осталась одна.

Прошёл год, тишина и одиночество всегда были мне близки, но теперь это одиночество стало другим, оно не выбиралось, оно просто осталось.

Смотрю на море долго. Позволяю мыслям идти своим чередом. Позволяю боли быть, не отталкивая её.

Потом встаю.

Отряхиваю ладони. Выпрямляю плечи.

Цветы ждут.

Иду дальше по улице, и город постепенно просыпается вместе со мной, открываются двери, где-то скрипит ставня, кто-то выносит ящики, кто-то разговаривает вполголоса, кто-то просто стоит у порога и смотрит на море. В Фьоре утро никогда не бывает шумным, оно разворачивается осторожно, шаг за шагом, как если бы сам город боялся спугнуть собственное спокойствие. Взгляд скользит по улицам, и на губах появляется небольшая, тихая улыбка.

За этот год здесь изменилось так много, что иногда я не сразу верю своим ощущениям. Улицы стали чище. Люди — спокойнее. Взгляды больше не скользят по земле. В голосах появилось что-то живое, не зажатое. И каждый раз, когда я думаю об этом, внутри возникает уверенность: теперь всё действительно пойдёт иначе.