Исправленная мечта (роман о первой любви)

Ни в школе, ни дома об интимных движениях души не распространялись, ограничиваясь целомудренными пестиками и тычинками на уроках ботаники. Мамы и учительницы, видимо, разумно полагали: раз их самих в юности никто ничему «такому» не учил, то нечего и ребенку голову всякой пошлой ерундой забивать. Придет время — сама все поймет, переболеет и разберется, набивая собственные шишки, как физические, так и сердечные. Так оно, в общем, испокон веков и получалось — через тернии чувственного опыта к звездам житейской мудрости.

Но помимо школы 1 имени того самого, вечно живого Владимира Ильича Ленина, которую Оля уже заканчивала, была еще и другая школа — школа жизни. Уроками в ней служили собственные оплошности, из которых по умолчанию предполагалось извлекать выводы. Схема классическая, озвученная еще «нашим всем» Александром Сергеевичем: «опыт — сын ошибок трудных». Или, как иронично подметил один известный американский писатель: «Кошка, однажды усевшаяся на горячую плиту, больше никогда не сядет на горячую плиту. И на холодную тоже».

А случилось вот что. Случай был для нее совершенно неординарный, хотя, если подумать, и закономерный — первый в своем роде казус, повлекший за собой цепочку удивительных последствий.

Однажды Ольга с мамой, сопровождая ту по мягкому, но не терпящему возражений указанию, за какой-то надобностью зашли в районную больницу — что-то там маме было нужно. Причина визита вылетела у Оли из головы почти мгновенно, вытесненная резким запахом того специфического тоскливого «больничного» духа, от которого всегда немного зудят зубы и хочется побыстрее выйти на свежий воздух. И вот там, в приемном покое, среди выкрашенных казенной масляной краской стен, они встретили мамину старую знакомую с сыном.

От нечего делать Ольга исподтишка принялась его разглядывать. На первый взгляд парень показался ей ровесником. Это уже значительно позже она узнала, что зрение подвело: мальчишка был младше на целых два класса и почти на два года. Ну, ладно, пусть на полтора, не суть. Однако, как пел в то время с хриплым надрывом Владимир Высоцкий, было уже поздно. Механизм первой любви, как выяснилось, был уже запущен.

Из разговора родителей выяснилось: парнишка пришел ложиться «под нож» — на операцию, то ли аппендицит, то ли еще какая досадная неприятность со здоровьем. Парнишка был симпатичный, чего уж там, это она мгновенно подметила. Девичье сердце дрогнуло в первый раз — пока еще робко, сомневаясь, как бы пробуя почву. Первое, что поразило Ольгу, было выражение мужественного безразличия на его лице — так ей тогда привиделось. Это был второй, уже более уверенный сердечный толчок.

Будучи женщиной (пусть и в переходном возрасте), Ольга тут же окончательно решила: он наверняка в душе смертельно боится. Да и кто вообще не боится, когда резать будут именно тебя, а не соседа по парте? Ни о какой лапароскопии в те суровые времена еще и не слышали, все было по-честному: скальпелем по пузу, и чем разрез больше, тем хирургу удобнее. А что шов огромный останется на всю жизнь, так никто в те далекие и почти уже забытые времена этому значения не придавал. Как, впрочем, и стальным коронкам на зубах.

Но мальчик, хоть и боялся (ну, наверняка же боялся, правда?), держался очень достойно, пусть даже лицо его весьма благородно побледнело. Ну, так тогда Оле показалось или, что вероятнее, она себе это просто придумала для красоты образа (третий толчок сердечной мышцы на этот раз был заметно чувствительнее предыдущих). Она с детства была особой мечтательной и увлекающейся, с большой, можно даже смело сказать — необъятной фантазией. За это порой получала нравоучения от мамы в том смысле, что надо смотреть на жизнь трезво, вместо того чтобы витать в придуманных девичьих мирах и прочих воздушных замках. Мама была, конечно, права по-своему — по-матерински. Но кто, скажите, в этом возрасте слушает мудрые советы родителей? В переходном возрасте поучения родителей кажутся такими далекими от современной жизни, в которой они, будучи уже людьми явно престарелыми и отсталыми, конечно же, ровно ничего не понимают. Ведь в их молодости все было иначе! Как именно было иначе — никто из молодых этим вопросом не задавался, но иначе было точно.

Это заблуждение с неизбежностью пандемии поражает каждое поколение, без единого исключения, и проходит, к сожалению, часто лишь тогда, когда что-то изменить уже сложно. А чаще всего — вообще невозможно. Отсюда и народная пословица: если бы молодость знала, если бы старость могла. Народ в своих пословицах всегда очень мудрый и рассудительный, в реальной же жизни умеет их лишь изрекать с умным видом, но практически никогда не руководствуется. Сначала потому, что смысл еще не доходит, а затем — потому что слишком поздно дошел.

Между тем парнишка ее, казалось, даже не замечал. Он был целиком обращен внутрь себя, готовясь к предстоящему испытанию — возможно, первому серьезному мужскому испытанию в его жизни. И вот тут-то все и случилось.

Четвертый сердечный толчок был просто оглушительным. Оля словно оторвалась от больничного линолеума и поплыла в гулкой тишине среди каких-то белоснежных облаков и розовых воздушных шаров. Кажется, там были еще какие-то маленькие разноцветные птички с золотыми коронами на крохотных головках, но девушка уже не присматривалась. В ее воображении беленый потолок приемного покоя вдруг разверзся, обнажая бездонную лазурь, она увидела себя саму, но уже стоящую на палубе летящего по волнам парусника в объятиях этого парня. Мачты пели от веселого ветра, соленые брызги сверкали в лучах яркого солнца, но он уверенно держал штурвал, и она знала — только ее вера в него удерживает этот корабль на плаву. Образы сменяли друг друга с быстротой калейдоскопа: вот он раненый летчик, из последних сил тянущий рычаг штурвала над ледяными хребтами, а она — его далекая звезда-радиомаяк; вот они заблудились в пустыне, во фляжке остался последний глоток воды, и этот глоток он отдает ей, беззвучно улыбаясь потрескавшимися губами.

Лавина этой жертвенности, этой величественной обреченности на подвиг накрыла ее с головой, вымывая из реальности и маму, и очередь к врачу, и запах йода. Ей вдруг стало его так невыносимо жалко, что на глаза навернулись непрошеные слезы. Он казался ей таким красивым и таким одиноким в этой своей отчаянной борьбе с собственным страхом! И все только для того, чтобы доказать ей, Оле, что она для него важнее всех на свете...

Здесь Ольга неимоверным усилием воли остановила поток образов, немного смутившись такого их напора, даже чуть-чуть покраснев и отвернувшись, чтобы никто не заметил, делая вид, что рассматривает какой-то медицинский плакат на стене.

Откровенно говоря, если бы в тот момент кто-нибудь описал Егору его собственные переживания и ощущения в подобных выражениях, он бы, мягко говоря, очень сильно удивился. А говоря проще — офигел бы от удивления. С его точки зрения, он просто тупо стоял и ждал, пока мама наговорится со своей знакомой, вообще не обращая внимания на стоявшую рядом девчонку и думая о том, что под общим наркозом, как обещал врач, он даже ничего не почувствует, уж аппендицит-то здесь вырезать наверняка умеют.

Но мысли мужчин, даже подростков, порой настолько просты и примитивны с женской точки зрения, что не стоит их вообще принимать во внимание. Главное здесь не то, что на самом деле чувствовал он, а что за него придумала она. Это и было верным и правильным, вам любая женщина подтвердит.

Ольге вдруг захотелось сказать ему что-то ободряющее или даже (о боже!) обнять его и нежно погладить по волосам, успокаивая и утешая, но, конечно, ничего подобного она делать не стала. Хотя привычное к подобным заскокам воображение девушки уже несло ее галопом (нет, лучше — аллюром, так красивее) в страну девичьей мечты, подгоняемое пубертатной плетью молодого организма. Говоря проще: в своих мыслях она его обняла, погладила и утешила, получив за это его робкий поцелуй и полный восхищения взгляд. Наверное, где-то в другом измерении, где осуществляются все наши мечты, так оно и было.

В глупой же реальности мамаши наговорились, обменялись сплетнями и, наконец, разошлись. Ольга, бросив последний, туманный и уже наполови