- -
- 100%
- +
А случилось вот что. Случай, надо сказать, неординарный в Олиной жизни, в том смысле, что произошел сей казус, повлекший за собой цепочку неожиданных последствий, с ней впервые. Однажды дочка с мамой, которую она сопровождала по ее просьбе-указанию за какой-то надобностью (причина из Олиной головы вылетела напрочь) зашли к знакомой в районную больницу, где та работала медсестрой, и в приемном покое встретили еще одну мамину приятельницу, которая была с сыном, на вид – Олиным ровесником. Это только потом она узнала, что внешность оказалась обманчивой, мальчишка на самом деле был младше ее на целых два класса и почти на полтора года. Но было уже, как пел суперпопулярный тогда Владимир Высоцкий, поздно.
Из разговора взрослых выяснилось, что этот самый сын сейчас пришел со своей мамой для того, чтобы лечь в больницу, где ему будут делать операцию (аппендицит, кажется, или еще что-то – такие мелкие подробности в Олиной голове не задержались). Парнишка был симпатичный, слов нет. Здесь девичье сердце чуть дрогнуло в первый раз, как бы – пробный и потому не очень уверенный, сомневающийся. И хотя, как мы с вами знаем, паренек этот был младше Ольги, ее необычайно поразило выражение мужественного безразличия на его лице (второй, более уверенный, сердечный толчок). Будучи женщиной, хотя и в подростковом еще возрасте, Ольга тут же для себя решила, что он наверняка в душе очень боится. Да и кто вообще, скажите, не боится операций, если резать будут тебя самого, а не кого-то другого? Никакой лапароскопии в те времена не существовало, все было по-честному – скальпелем по пузу, и чем разрез больше, тем удобнее хирургу. А что шов огромный останется на всю жизнь, так никто в те далекие и почти уже забытые времена этому значения не придавал. Как и стальным коронкам на зубах.
Но мальчик, хоть и боялся, держался очень достойно, пусть даже лицо его весьма благородно побледнело. Ну так тогда Оле показалось, или, что вероятнее, она себе это просто придумала – для красоты (третий толчок сердечной мышцы был заметно чувствительнее предыдущих). Она с детства была особой мечтательной и увлекающейся, с большой, можно даже смело сказать – необъятной фантазией. Из-за чего порой выслушивала мамины поучения о том, что надо смотреть на жизнь трезво, вместо того чтобы витать в придуманных мирах. Мама была, конечно, права по-своему – по-матерински. Но кто, скажите, в столь юные годы слушает мудрые советы мам и пап? В этом возрасте, именуемом переходным, поучения родителей кажутся такими далекими от современной жизни, в которой предки, будучи уже людьми явно престарелыми и отсталыми, конечно, ровно ничего не понимают. Ведь в их молодости все было иначе! Как именно – никто из молодых этим вопросом не задается, но иначе было точно.
Это заблуждение с неизбежностью пандемии безумия поражает каждое поколение молодежи, без единого исключения, и проходит, к сожалению, часто лишь тогда, когда что-то изменить уже сложно. А чаще всего – вообще невозможно. Отсюда и общеизвестное «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Народ, в своих пословицах всегда очень глубокий и рассудительный, в реальной жизни умеет лишь изрекать эти мудрости с умным видом, но практически никогда ими не руководствуется. Сначала потому, что смысл их еще не доходит, потом потому, что дошел слишком поздно.
Парень между тем, казалось, Олю даже не замечал (как потом выяснилось, он вообще не помнил этой встречи, что она ему, в конце концов, на первый раз простила), весь был обращен внутрь себя, видимо, готовился к предстоящим нелегким испытаниям. И вот тут-то все и случилось!
Четвертый сердечный толчок был просто оглушительным, так что Оля словно бы оторвалась от земли и поплыла куда-то во внезапной тишине, не видя никого и ничего вокруг, кроме его мужественного бледного лица. Между нами, были там еще какие-то звезды и даже как бы Млечный путь, отраженный почему-то в водах океана, а не просто какого-то моря. Но это уже мы окончательно отнесем к девичьей разыгравшейся фантазии. Потому что Оле вдруг стало парня так жалко, так жалко, что даже слеза навернулась на глаза: ведь он был так красив и несчастен в этой своей мужественной борьбе с собственным страхом, в которой он явно побеждал!
Откровенно говоря, если бы в тот момент кто-нибудь описал Егору его собственные переживания и ощущения в таких выражениях, он бы, мягко выражаясь, очень сильно удивился. С его точки зрения, он просто тупо стоял и ждал, думая о том, что под общим наркозом, как обещал врач, он даже ничего не почувствует. Но мысли мужчин, даже подростков, с женской точки зрения порой настолько просты и примитивны, что не стоит их вообще принимать во внимание. Главное здесь не то, что там на самом деле чувствовал он, а что за него придумала она. Оно и было верным и правильным, это вам любая женщина подтвердит.
Ольге вдруг захотелось сказать парню что-то ободряющее или даже (о, Боже!) обнять его и нежно погладить по волосам, успокаивая и утешая, но, конечно, ничего подобного она делать не стала. Хотя привычное к подобным заскокам воображение уже несло ее галопом (нет, лучше – аллюром, так красивее) в страну девичьей мечты, подгоняемое пубертатной плетью молодого организма. Говоря проще: в своих мыслях она его обняла, погладила и утешила, получив за это его робкий поцелуй и полный восхищения взгляд.
В глупой реальности же их мамы, наговорившись и обменявшись всеми новостями, наконец, разошлись, и Ольга, взглянув последним туманным и уже наполовину влюбленным взором на героического подростка, которого, как она выяснила из разговора, звали Егором, ушла, увлекаемая родительницей, которая как-будто что-то учуяла и с подозрением на дочь посмотрела. И ночью был ей сон.
***
Это был, пожалуй, самый красивый из всех снов, которые она когда-либо видела. Что странно, он вовсе не походил на сон. Будто она просто перенеслась в какое-то место в совсем другой реальности, где все это было правдой и происходило на самом деле. В этом сне (или яви?) они вдвоем с Егором шли по тополиной аллее, пронизанной насквозь солнечными лучами, взявшись за руки, а вокруг не было ни души. Егор что-то весело рассказывал, а она хохотала, не сводя с него влюбленных глаз. В этом сне он был ее долгожданным принцем, о котором она когда-то в детстве мечтала, как и все девчонки. И пусть белого коня поблизости не наблюдалось, она точно знала, что он у него есть. Да и разве в коне дело? Ведь она давно не ребенок и в сказки не верит. Почти совсем.
А потом он ее очень красиво целовал, почему-то уже увлекая в головокружительном вальсе под музыку невидимого симфонического оркестра посреди огромного, украшенного яркими цветами и разноцветными лентами зала. А вокруг них, словно летний теплый снег, летал и кружился в вихре музыки тополиный пух, и голова ее так же кружилась от счастья вместе с этим летним снегом!
***
Проснулась Оля наутро полностью и окончательно влюбленной – так, как это бывает только в ранней юности, в пору первого чувства, которое одно только и есть любовь настоящая, истинная, единственная, безрассудная, сумасшедшая – такая, о которой слагают стихи, пишут книги, поют песни, снимают кино. И пусть мы, взрослые, знаем, что потом тоже случаются разные другие любови, но известно нам также и то, что они никогда не могут сравниться с той, первой, хотя бы просто потому, что они не первые и не имеют уже ни новизны, ни остроты чувств.
Страдала Оля от этой неразделенной и тайной любви, никому ничего не рассказывая (кроме своего дневника) целых три недели, прежде чем решилась открыться лучшей подруге. Может быть, вы уже и не помните, но эти сладостные страдания едва возникшего настоящего чувства так же прекрасны и дороги нам, как и первые поцелуи, и расстаться с ними так же трудно, как оторваться от любимых губ. Эти сладкие муки хочется длить и длить, разрывая себе сердце страстным желанием ответной любви и не решаясь сделать шаг в страхе услышать отказ. Пусть так, уж лучше неизвестность! Ведь пока этот шаг еще не сделан, есть надежда, вера, мечта и прекрасные сны. Но если после сделанного шага ты получаешь отказ, то жизнь на этом прекращается, ибо без любимого человека никак невозможно существовать, как вы не понимаете? Неужели вы этого уже совсем не помните?
Но момент, когда Оля больше не могла скрывать свои чувства и решилась узнать свою судьбу, проверить, что там, впереди – счастье или горе, жизнь или смерть, пан или пропал, – наконец, наступил. Неизвестность и мечты увлекательны и полны чувственности, но глупому сердцу все же хочется знать правду. И однажды на перемене она, наконец, решилась и рассказала все Ленке Герасимовой, с которой они с детства были вместе – в яслях сидели на соседних горшках, в школе десять лет за одной партой. Да и жили рядом, всего через три дома друг от друга. Ближе Ленки у Оли не было никого, и если она кому и могла открыться, то, конечно, только ей одной.
О, Ленка Герасимова – девушка боевая и не привыкшая тянуть кота за… скажем, хвост – поначалу удивилась такому необычному выбору подруги. Но потом, рассудив, что любовь зла, полюбишь и… восьмиклассника, тут же пообещала подруге все уладить и отправилась на разведку. Пройдя пару раз мимо Ольгиного избранника и проведя полный и тщательный визуальный осмотр, Ленка, наконец, решила, что на самом деле все не так плохо, как ей представилось вначале. Мальчонка был высокий, смазливый и выглядел старше своих лет. А потому и подруга рядом с ним не будет смотреться как старшая сестра, и пара из них, пожалуй, получится вполне себе симпатичная. Успокоившись сама, уже увлеченная предстоящей интригой, сулившей отличное развлечение, Ленка пошла успокаивать подругу.
Вернувшись к Оле, ожидавшей ее со страхом и надеждой, она тут же изложила ей свой план, от которого та пришла в ужас, но, зная Ленку и ее опыт в подобных вопросах, покорно кивнула: была – не была, пусть вопрос жизни и смерти, наконец, прояснится. И чем быстрее, тем лучше. А там – будь что будет!
– Никуда он от тебя не денется, – между тем авторитетно вещала подруга. – Поверь мне, как только он тебя увидит, влюбится сразу, за уши потом будет не оттащить. Уж я-то в таких делах разбираюсь, ты меня знаешь!
Лена в их компании действительно считалась признанным экспертом в любовных вопросах. И хотя мальчиков, с которыми она гуляла, у нее было всего на одного больше, чем у Оли (три против двух), как-то так получилось, что Ленкин авторитет в этих делах признавали всегда и все. В смысле – и Оля, и третья их неразлучная подруга Лариса.
Впрочем, Герасимова, сделав таинственное лицо, не стала посвящать Ларису в тонкости вопроса, лишь скомандовала всем следовать за ней. Они и последовали, Лариса с нарастающим интересом и предчувствием интриги, Ольга с дрожащими коленями.
А вот и Егор идет, вероятно, в кабинет на урок. Их пути пересеклись ровно посредине коридора, где и произошел тот самый роковой разговор, о котором вы, дорогие читатели, уже знаете.
Вы-то его слышали, а Ольга нет. Она стояла, не в силах оторвать взгляд от Егора, если точнее – от его лба (чистого, без единого прыщика), за который зацепилась глазами, крепко стиснув челюсти и сосредоточив все свои усилия, во-первых, на том, чтобы зубы не клацали от страха, а во-вторых, на том, чтобы колени не дрожали и ноги не подкашивались. В ушах была вата, непонятно кем и когда туда засунутая, поэтому до Оли доносился лишь тихий звук разговора, смысла которого она совершенно не улавливала.
Поэтому, когда Ленка взяла ее под руку и, развернув, куда-то повела, она автоматически последовала за ней, словно какая-то ходячая кукла. Немного отойдя, Ленка обернулась и прошептала:
– Девочки, вы только посмотрите на него. Застыл, как столб, посреди коридора, вот умора!
И сама засмеялась первой. Вслед за ней, обернувшись, захихикала и Лариса. Ольга тоже обернулась, ничего в тумане не увидела, однако подруг своим нервным смехом автоматически поддержала. Выглядело это немного истерически, но то уже мелочи, не стоящие абсолютно никакого внимания. И только уже у самого входа в класс, немного придя в себя, Оля спросила:
– Что он сказал?
– Все оʹкей, подруга, – весело ответила Ленка, – он твой с головы до пят. Когда я тебя обманывала?
И Олино сердце вновь куда-то провалилось, а перед глазами поплыли очень красивые разноцветные шары. Возможно, вы такие когда-нибудь видели.
Глава 3
И вот в начале седьмого вечера того же дня Егор с Кузьмой вошли в актовый зал школы – бывшей дореволюционной мужской гимназии.
Вован горячо и убедительно предлагал для храбрости купить бутылку «Агдама»3, он уже тогда пристрастился к этому благородному напитку, что, забегая вперед, его в конце концов и сгубило. До своих сорока лет Вован дотянул лишь благодаря собственной маме, неустанно принимавшей его сторону в любых обстоятельствах и ухаживавшей за ним до конца его жизни, хотя, например, своего мужа, Вовкиного батю, в которого он и пошел этой своей беззаветной любовью к алкоголю, она ровно за то же самое давным-давно выгнала. А ведь, между нами говоря, Вован уже годам к двадцати пяти далеко обошел собственного родителя в этой погоне за смертью. Но, вы же понимаете, одно дело – муж, а совсем другое – сын. Муж – человек практически посторонний и случайный в жизни женщины, а вот сын – это свое, родное, кровинушка. Так, потакая кровинушке, мама Вована его и похоронила, под конец уже полупарализованного и очень мало напоминающего того веселого мальчишку, который вместе с Егором заходил сейчас в актовый зал средней школы № 1 имени В. И. Ленина. Похоронила, так и не дождавшись ни невестки, ни внуков.
Конечно, женщины у нас всегда, а особенно в те застойные времена, были излишне самонадеянными и отчаянными, готовыми выйти замуж во что бы то ни стало. Каждая понимала, что все мужики козлы, но надеялась, что уж она-то своего козла выдрессирует как ей нужно. Но даже этим мечтам есть предел, который Вован перешел очень рано. В результате даже самые отчаянные и бесшабашные женщины не рискнули связать с ним свою жизнь узами Гименея. Но это все дела будущие и пока еще вилами по воде писанные.
От «Агдама» Егор, прикинув все за и против, отказался, твердо решив произвести на Ольгу – хотя бы для начала – исключительно положительное впечатление. Откуда в нем взялась эта так несвойственная ему, в общем-то, расчетливость, он и сам не понимал. Но решил и решил, правильно сделал.
Школа их, как было уже сказано, в девичестве была мужской гимназией, построенной еще до революции на средства какого-то там купца, имя которого в советское время не афишировалось. Однако купец, видимо, был человеком совсем не бедным, потому как актовый зал в построенной им гимназии был просто огромным, явно рассчитанным на шумные балы, а не на строгие пионерские линейки. Его закругленные сверху широкие окна возвышались на целых два этажа, каждый из которых высотой был не меньше пяти метров, а выше них были еще одни, меньшего размера, овальные, снаружи обрамленные красивой лепниной. А свисавшие с высоченного потолка большие стеклянные люстры с множеством висюлек в несколько рядов на вид ничем не уступали дворцовым. Сейчас таких залов не строят, в других школах их небольшого города, возведенных уже по советским проектам, не было ничего даже приблизительно похожего по размаху. Поэтому немногочисленные десятиклассники, привычно расположившиеся у стен, в зале этом почти терялись. Их и всего-то два класса было, большинство уходило из школы после восьмого – кто в техникум, кто в училище4.
Может быть, кто-то другой на его месте и побаивался бы наезда со стороны десятиклассников, но только не Егор. Его такая вероятность беспокоила лишь в самую последнюю и очень незначительную очередь. А, скорее всего, не волновала вовсе. Не тот, как говорится, случай. Пусть в 9-й класс идут и не одни ботаны, как считают некоторые его приятели, но все же главные школьные хулиганы отсеиваются после восьмого класса либо по собственному желанию (как правило), либо по желанию педсовета с директором. Ибо до восьмого класса школа обязана обучать всех, а вот в девятый уже есть возможность брать лишь самых успевающих и, главное, – послушных. Для остальных есть многочисленные советские техникумы, ПТУ5 и вечерние школы.
Нельзя сказать, чтобы Егор слыл отъявленным хулиганом, вовсе нет, да и двоечником он никогда не был. В плане учебы он относился, скорее, к твердым середнячкам. Да и то не потому, что ума не хватало, а потому, что учиться ему было откровенно лень – вхождение в подростковый возраст открыло перед парнем множество гораздо более интересных занятий. Но если Егору надо было поднять оценки, например, за четверть, он быстро и легко усваивал материал. Вот с поведением все обстояло несколько хуже: выше трояка ему практически никогда не ставили во все годы его обучения в школе. Просто любил он порой выпендриться на уроке, что никаким учителям никогда не нравится. Хотя, повторю, хулиганом его и учителя не считали, и сам он себя к ним не причислял.
Однако почти всем основным школьным и уличным лидерам молодежных компаний Егор был или приятелем, или просто знакомым, и при встречах они жали друг другу руки и справлялись, как жизнь. Были, конечно, и такие, которым он не нравился, но это уже дело житейское, для его возраста вполне себе нормальное. И десятиклассники, собравшиеся в зале, конечно, были в курсе такого положения, все же в одной школе учатся, да и городок у них небольшой. А потому Егор чувствовал себя уверенно в том смысле, что не боялся каких-то стычек с потенциальными конкурентами. Они, скорее всего, сами побоятся приставать к нему. Тут уж, как и везде, репутация, если она есть, играет за тебя.
К тому же он занимался боксом с четвертого класса. Не сказать, чтобы его сильно привлекал этот вид спорта, но так уж сложилось, что выбора у него, считай, не было. Ему, например, гораздо больше нравилась спортивная гимнастика, в секцию которой во Дворце пионеров он ходил с первого по третий класс, а в четвертом вдруг стал усиленно расти, и уже тогда стало понятно, что вымахает он высоким. Поэтому тренер его из секции попер, посоветовав записаться на волейбол. В гимнастике с его габаритам делать было совершенно нечего, там все малорослые. Но и в волейбол ему играть не хотелось.
Увидев такое дело и воспользовавшись подвернувшимся случаем, отец Егора, большой поклонник бокса, быстро подсуетился и подарил сыну на день рождения две пары боксерских перчаток – тренировочные и боевые, боксерские лапы для отработки ударов вдвоем и, конечно, грушу, которую он сразу же и повесил у Егора в комнате, предварительно набив ее песком. А тут и дядька, двоюродный брат отца, подкатил, видимо, у них с батей договоренность на этот счет имелась. А дядька у него был не абы кто – мастер спорта по боксу и тренер секции в клубе имени Ленина (что, между нами говоря, Егор активно использовал для поднятия собственного авторитета – кто захочет связываться с племянником такого дяди?).
В общем, Егора Соколова, считай, никто и не спрашивал, да он и сам не особо сопротивлялся, все же навыки боксера являются одним из лучших аргументов в пацанских стычках. А драки район на район, улица на улицу – это будни мальчишек семидесятых годов двадцатого века. В общем, как и большинству его сверстников, драться Егору приходилось нередко, можно даже сказать – частенько, и не только на ринге. Удар у него был поставлен неплохо, дядя постарался, особенно ловко получался апперкот – снизу вверх, гарантированно разбивал сразу и губы, и нос противника, заливая его грудь кровью. Тренер часто ставил своего племяша в пример по части отработки чистоты удара. Первый взрослый разряд Егор получил еще год назад, но вот дальше делать карьеру в боксе он не собирался. Давно понял свои границы в этом виде спорта: может, мастера он и заработает, поднапрягшись, но чемпионом не будет никогда. А раз так, то какой смысл пыжиться?
***
Однако, несмотря на все вышеперечисленное, Егор откровенно робел, входя в актовый зал. Но боялся он не стоявших вдоль стен старших парней, а Ольгу. Она ему очень понравилась, и это добавляло ему какого-то даже мистического страха. В том смысле, что, если трезво рассудить, то бояться-то и нечего, а вот однако ж!
Несмотря на свою привлекательную для многих девчонок внешность, Егор вовсе не был ни Дон Жуаном, ни Казановой. Как нам уже известно, до этого дня он гулял с несколькими девочками, в основном – ровесницами. Само собой, были и поцелуи в темных углах, и обжиманцы. Дальше этого дело, правда, не доходило, но какие его годы! Как сказал поэт, «надежды юношей питают». В общем, кое-какой опыт у него был, и он бы, может, не повелся на данное приглашение (а может, и повелся бы – это же сразу поднимало его статус не только в собственных глазах, перед собой-то что лукавить?), будь это какая-то другая старшеклассница, а не она. Нет, не так – ОНА. Вся его внешняя показушность, понты, рассчитанные на публику, трещали по швам, стоило ему лишь посмотреть на Ольгу. Что для самого Егора вдруг оказалось полной неожиданностью, ведь никогда особо робким он с противоположным полом не был, обладая явно завышенным самомнением. Да и кто в его годы не думает о себе лучше, чем это есть на самом деле? Впрочем, и не в его годы тоже.
Несмотря на свою молодость, Егор хорошо понимал, что вот это приглашение на сегодняшний вечер в первый же день знакомства – это своего рода проверка для него со стороны троицы подружек. Так сказать, попытка взять на «слабо»: а дерзнешь ли ты, паренек, прийти туда, где все старше тебя, и как ты себя там поведешь?
Не знаю, думал он, кто из этой троицы такой хитрый, но ясно, что все три подруги будут внимательно наблюдать за ним в этой нестандартной ситуации – покажет ли он себя мужчиной и кавалером, или же жалким сопляком. Девчонки вообще любят подобные провокации, это у них в крови.
Но, несмотря на все свое понимание складывающейся ситуации, Егор никак не мог одолеть робость, овладевшую им еще на подходе к школе. А поэтому они с Кузьмой скромно встали в сторонке, поглядывая на немногих (двух) топчущихся в середине зала танцоров и не зная, что делать. Троица подруг зашепталась, что-то обсуждая между собой. «Меня, – похолодел Егор, – это они мне сейчас кости перемывают».
Ансамбль между тем играл быстрый танец, под который в то время молодежь мужского пола в их провинциальном городке исполняла довольно вялые телодвижения. Модно было становиться в кружки по компаниям и топтаться на месте, навесив на лицо маску полного безразличия – дескать, мне все равно, так, зашел от нечего делать. Еще можно было для форсу одну руку засунуть в карман. Правда, это было сделать не так просто, поскольку по моде тогда на брюки клеш нашивались крохотные накладные карманы спереди, в которые можно было затолкать пачку сигарет или коробок спичек, но точно не руку. Зато был вариант зацепиться за карман большим пальцем, это даже круче смотрелось. Поза – полностью расслабленная, выражение лица – скучающее, движения – вялые. Короче, крутяк полнейший!
Девчонки, конечно, танцевали шустрее и энергичнее, да и личики у них были не в пример веселее. Но на то они и девчонки, правда? А серьезный пацан должен быть выше всего этого. Ну или, по крайней мере, всем своим видом демонстрировать отстраненность. Понятно же, что это девушки пришли для того, чтобы танцевать, парни явились исключительно ради девушек. Вы где-нибудь видели, чтобы танцевала компания из одних парней только ради собственного удовольствия? Вот и я не видел. Ни разу в моей советской юности никто в нашей пацанской компании не предложил вдруг: а че, парни, может, пойдем, оторвемся, потанцуем от души? Такое предложение звучало бы дико и, согласитесь, крайне подозрительно. Зато компания одних девчонок вполне может весело отплясывать, прекрасно проводя время, и ни у кого это не вызовет никаких подозрений. Нравится им это почему-то.
Егор незаметно, как ему казалось, косился в сторону подружек, остановивших его этим утром в школьном коридоре. Он и раньше встречал эту троицу на переменах. Они всегда выделялись своим модным прикидом, умудряясь даже из школьной формы сделать что-то привлекательное: то свитерок из воротника платья моднячий выглянет, то какие-нибудь колготки с узорами, что в магазине не купишь. Похоже, эти три девушки были неформальными лидерами женской половины своего класса. Почти в каждом ученическом коллективе есть такие, как среди парней, так и среди девчонок, за которыми остальные признают некое, пусть даже негласное, первенство. И за их острый язык, которым они могут отбрить так, что хоть плачь (что с некоторыми одноклассницами порой и случается), и, чего уж там, за то, что они могут в крайнем, конечно, случае и за волосы оттаскать непокорных. Поэтому с ними все желают быть в хороших отношениях, особенно те, кто послабее духом и не имеет поддержки. Ведь если они выберут тебя в жертвы своих острот, пусть даже пальцем не тронут, все равно – хоть в другую школу переводись. А что вы хотели, школьные годы чудесные только старикам представляются счастливыми и безоблачными, ибо они уже давно подзабыли все свои детские проблемы и заботы, которые когда-то были для них очень важными и изрядно портили им жизнь.