Упырь, или Жизнь после смерти

«Вы их, Бог знает почему, называете вампирами, но я могу вас уверить, что им настоящее русское название: упырь; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было всё переворачивать на латинский лад и из упыря сделали вампира. Вампир, вампир – это всё равно что если бы мы, русские, говорили вместо привидения – фантом или ревенант!» (А. К. Толстой, «Упырь»)

Глава 1

День клонился к вечеру и сумерки постепенно скрывали черты сидящих вокруг ребят, лишь отблески костра порой выхватывали то звездочку на пилотке, то круглый диск автомата. Вечерняя прохлада нежно ласкала почерневшие от зноя лица. День сегодня выдался жаркий во всех смыслах этого слова. Солнце палило будто на износ – ни единого облачка на небе, а бой, не прекращавшийся с самого утра, просто сжигал огнем если и не тела, то души так, что люди порой уже не понимали на каком они свете. Те, кто еще сражались, думали о смерти как об избавлении, а тем, кто уже шагнул за кромку, казалось, что они еще воюют.

Но это чувства, их к делу не пришьешь. Сухие же строчки сводки за день выглядели иначе. В шесть часов утра после непродолжительного артналета, 8-я гвардейская армия 1-го Белорусского фронта форсировала Вислу, и в течение дня удалось захватить плацдарм шириной пятнадцать и в глубину до десяти километров. Однако уже во второй половине дня Варшавская группировка Вермахта, усиленная частями танковой дивизии СС «Мёртвая голова», танковой дивизии СС «Викинг», 19-й танковой дивизии и танковой дивизии «Герман Геринг» перешла в контрнаступление, и гвардейцам пришлось отступить, оставив Воломин, Надажин и Оссув1.

Третье августа 1944 года старший лейтенант Вениамин Данилов запомнит надолго – из его недавно доукомплектованного стрелкового взвода осталось в живых меньше отделения. А если точнее, вместе с ним ровно девять человек и половина из них раненые, хотя и легко (трех тяжелых унесли санитары, тогда еще была связь с тылом). Сам Веня не получил ни царапины, чему вовсе не удивлялся – чего только на войне не случается. У него и без этого хватало шрамов на теле – четыре легких и одно тяжелое ранение за почти год войны.

В сентябре прошлого, 1943-го года, его, молодого, восемнадцатилетнего лейтенанта бросили сразу после ускоренных курсов прямо в мясорубку Смоленской наступательной операции2, и с тех пор он намесил своими сапогами столько километров грязи, что и счет им потерял. И сейчас всего год спустя – ерунда по меркам мирного времени, он чувствовал себя глубоким стариком в свои девятнадцать, все на свете повидавшим, по крайней мере – всё плохое. Но не только, и хорошее тоже. Разве не сказка вот этот тихий вечер без стрельбы и взрывов после наполненного грохотом и смертью дня? Разве не чудо, что он живой? Кто в мирное время в его возрасте, дожив до вечера, с удивлением вдруг осознает, что он не умер сегодня и это настоящее чудо? Даже всепоглощающая усталость не до конца гасила это удивление от того, что он жив, что дышит, видит, ощущает и у него ничего не болит, если конечно, не считать ноющих от страшного напряжения мышц. Но кто будет обращать внимание на такую ерунду, пройдя по тонкой линии, отделяющей бытие от небытия, целый день глядя сразу в обе стороны этой воображаемой линии?

Веня сидел у костра и машинально, почти не отдавая отчет своим действиям, строгал какую-то палку, подобранную с земли. Зачем, он и сам не знал, просто руки были заняты делом, а мысли текли своим чередом, выхватывая из подсознания то одно, то другое событие этого длинного дня. Получался кол, и Веня осторожно подтачивал острие, подсознательно желая полностью сосредоточиться на работе, чтобы не думать о погибших ребятах. Получалось плохо, в смысле – не думать, а так кол выходил острый, хоть сейчас втыкай его в грудь фашисту. Веня устало улыбнулся этой мысли, вообразив, что он сражается с фашистами на палках, словно в детстве с ребятами.

Остатки его взвода расположились в лесу, куда загнали их наступавшие эсэсовцы, и ждали утра, чтобы сориентироваться на местности и попытаться соединиться со своими. Уставшие ребята спали, а старший лейтенант Данилов уснуть не мог. Он уже трижды проверил посты и сейчас вот строгал эту долбаную деревяшку. Надо было вздремнуть хоть немного, завтра еще один тяжелый день, но впервые за почти год войны сон не шел, почему – он и сам не понимал. Неясное смутное предчувствие опасности словно подавало сигнал тревоги: Веня, не спи, будь готов! А предчувствиям своим он доверял, как доверяет им всякий человек, побывавший на войне. Поэтому и поставил двух часовых, хотя первоначально хотел просто подежурить сам.

Какой-то шорох на грани восприятия уловило ухо, и Веня насторожился. Долго сидел, не шевелясь и сжимая в руках кол, но так ничего больше и не услышал, кроме привычных звуков ночного леса. И уже почти расслабился, решил, что почудилось, как перед глазами мелькнула тень, и сильнейший удар в грудь отбросил его метра на три, не меньше, в густую тень кустов и деревьев. Сознания Веня не потерял, но от боли в глазах потемнело, и он закричал, понимая уже, что у него сломаны ребра. Послышался характерный треск немецких автоматов и Веня, ничего еще не соображая и превозмогая боль, поднял руку, чтобы протереть глаза. Кто бы мог подумать, что этот непроизвольный жест спасет ему жизнь? Конечно, если это можно будет так назвать в свете дальнейших событий.

В руке у него оказался по-прежнему крепко сжимаемый кол и тот, кто прыгнул на него сверху, на этот кол прямо грудью и насадился – не зря Веня острие так тщательно затачивал. Огромная туша фашиста (а кого же еще?) навалилась на Веню, и в этот момент к нему вернулось зрение. Но лучше бы не возвращалось, мелькнула у Вени мысль, поскольку прямо перед его глазами вдруг оказались красные, налитые кровью и широко распахнутые глаза фрица. Как только взгляд Вени встретился с этими глазами, как тут же леденящий ужас разлился по его прижатому к земле телу.

– Zum Teufel, das ist Espe!3 – прохрипел фашист, и глаза его подёрнулись мутной пленкой. Стало трудно дышать, немец был здоровенный, откормленный, и Веня открыл рот в попытке сделать хотя бы глоток воздуха. Уже понимал, что нападавшего он убил и тот умирает, лежа прямо на нем, но вот сил у Вени сковырнуть эту тушу не было.

И в этот момент вроде бы уже дохлый немец вдруг открыл свои страшные красные глаза, улыбнулся и четко произнес:

– Langes Leben, Bruder!4

А потом вдруг сильная струя черной в темноте крови хлынула из его рта прямо в раскрытый в попытке вздохнуть рот старшего лейтенанта Данилова. Не в силах уклониться от этой струи Вене пришлось глотать кровь уже мертвого врага, захлебываясь и тщетно пытаясь отвернуть голову. Но было поздно, чужая кровь уже попала в желудок и внутри словно взорвалась бомба. Веня захрипел, и свет перед его глазами померк.

Пятеро солдат с серебряными молниями в петлицах черных курток, перестреляв русских, за которыми уже долго наблюдали, потихоньку сняв их караульных, остановились над телом штурмбаннфюрера Битнера, словно слившегося с лежавшим под ним русским офицером.

Двое солдат с трудом растащили недавних врагов, а теперь обнявшихся как братья. Один из них склонился над телом майора, из груди которого торчал деревянный кол и внимательно его осмотрел. Словно не веря своим глазам, он похлопал офицера по щекам, после чего встал и удивленно произнес:

– Jungs, dieses kleine Aas hat unseren Kommandeur umgebracht!5

Остальные недоуменно посмотрели на него, слово тот факт, что их командира убили, был из разряда чего-то совершенно невероятного.

– Der Arschloch!6 – выругался один из них и всадил короткую автоматную очередь в грудь и так уже мертвого русского офицера.

И тут же, словно по сигналу неподалеку раздался взрыв, а за ним последовал второй и третий. Видимо, стрельбу в лесу кто-то услышал, и на всякий случай ударили из минометов. Свои или враги, как угадаешь? Но мины не делят людей на своих и чужих, они просто взрываются и уносят жизни тех, кто рядом. Солдаты вздрогнули, переглянулись, и, бросив последний взгляд на своего убитого командира, быстро и тихо растворились между деревьями.

Прошло еще около часа, восток озарился первыми лучами восходящего солнца. И хотя в лесу было еще довольно сумрачно, но уже можно было различить отдельные детали. Жаль только, что смотреть было некому, даже животные попрятались подальше от тех мест, где выясняли свои отношения самые страшные и опасные звери – люди. Поэтому никто не увидел, как молодой и даже на вид сильный, но уже мёртвый майор СС вдруг стал быстро стареть, его блестящие черные волосы поседели, глаза ввалились и морщины изрезали лицо. А потом и кожа стала сползать с трупа, словно бы тая в предрассветных сумерках. Минута – и на месте недавно убитого крепкого и моложавого мужчины лежал скелет, облаченный в черную, помятую, грязную, а местами и порванную форму штурмбаннфюрера СС. Осиновый кол провалился куда-то внутрь грудной клетки и странный еле видимый свет, исходящий от дерева, пропал.

А лежащий рядом русский старший лейтенант с пробитой пулями грудью, наоборот, на мертвого был совсем не похож. Более того, неожиданного из дыр его порванной на груди гимнастерки стали выползать пули, словно бы подталкиваемые изнутри. Все пять пуль короткой очереди, выпущенной обозленным фрицем, тихонько скатились по телу и затерялись в примятой траве. А дырочки от них на грязном теле старшего лейтенанта очень быстро заросли плотью, да так, словно их там никогда и не было. Более того, красный и рваный шрам над левой бровью от полугодичной давности ранения вдруг стал белеть и растворяться, а на его месте появилась сначала ровная бледная кожица, которая быстро сравнялась цветом с остальным лицом, приобретшим какую-то матовую с розовым ровность кожи, какая бывает только у молодых и очень здоровых людей.

Этого уж совсем никто не мог видеть, но под формой на теле стали пропадать и другие шрамы, даже от вырезанного в детстве аппендицита, и сломанные ударом фашиста ребра срослись, словно по мановению волшебной палочки. И лишь после этого Веня рывком открыл глаза.

Некоторое время он лежал, прислушиваясь к себе и к окружающему миру, вспоминая всё, что случилось. Последнее, что осталось в памяти, это кровь изо рта фашиста, хлынувшая ему в горло. Веня машинально поднес пальцы к губам, потом провел ладонью по лицу, но не ощутил никаких засохших пятен крови. Лицо было гладкое, даже пятидневная щетина куда-то исчезла, словно его кто-то аккуратно побрил, пока он был без памяти.

Вокруг было тихо, лишь небольшой ветерок шевелил листьями, но неожиданно Веня понял, что это не так. Мир вокруг него был наполнен звуками и, что самое удивительное, он читал эти звуки, понимая, что означает каждый из них. Вот метрах в пятидесяти к северу пробежала по стволу белка, а под землей метрах в трех в сторону ворочался крот. Вокруг пахло кровью, смертью, тленом и одновременно – цветущей жизнью: рядом были мертвые люди, но тут же гудела, ползала, летала, шевелилась жизнь во всех своих разнообразных проявлениях. Рассмотрев в вышине маленькую, еле различимую точку, Веня немного прищурился, и вдруг точка резко приблизилась, и он ясно и четко увидел ястреба, парящего над ближним полем.

Тогда он прислушался к себе – ничего не болело, он чувствовал себя бодрым, хорошо выспавшимся и полным сил. Веня осторожно сел, потом одним движением вскочил на ноги. Тело работало как новенькое. А вот то, что он увидел вокруг, заставило его лицо помрачнеть. Все его ребята – шесть человек лежали вокруг потухшего костра с перерезанными глотками. Он метнулся в одну сторону, в другую – еще двое караульных с почти отрезанными головами. Итого из уцелевших после вчерашнего боя девяти человек от его взвода в живых остался он один.

Вернувшись на поляну, он уставился на скелет в эсэсовской форме, не в состоянии понять, как тот здесь очутился. Вчера вечером никакого скелета не было, это он точно помнил. Пошевелил его ногой, потом проверил карманы. Нашел удостоверение на имя штурмбаннфюрера СС Рудольфа Битнера. По-немецки Веня понимал через пень-колоду, но тут и понимать было нечего, все и так ясно. Дернул за обшлага мундир и пуговицы отлетели, открыв пожелтевшие уже кости грудной клетки, и Веня увидел свой вчерашний кол, лежащий на земле среди костей скелета.

– Это что же, получается, я убил его этим колом? – вслух произнес он.

Он потряс головой – да нет, не может быть, этому скелету уже не один год. Но почему тогда не истлела форма? Загадка, однако. И вдруг в голове словно вспыхнула картина: залитые кровью, словно бы горящие красным огнем глаза фрица, навалившегося сверху, его неожиданная улыбка и слова «Langes Leben, Bruder!», после которых изо рта эсэсовца хлынула кровь.

– Лангес лебен, брудер? – удивленно повторил Веня шепотом. Это же что-то типа пожелания долгой жизни, если он правильно понял? Да еще и братом его назвал… Да нет, чушь какая-то, померещилось точно!

Здесь Веня увидел на ремне странного фрица эсэсовский кинжал. Он уже и раньше видел такие у пары знакомых офицеров, доставшиеся им в качестве трофеев. Осторожно снял ножны с ремня и вытянул клинок. Все точно, настоящий «Кинжал чести СС» с клинком из дамасской стали и выгравированным готическим шрифтом посредине клинка девизом: «Meine Ebre heißt Treue» – «Моя честь – верность». Погладил пальцами гладкую черную кожу ножен и еще раз оценил клинок: прекрасно сбалансированный, острый как бритва, серебряные крестовина и навершие украшены дубовыми листьями. На самой рукоятке, тоже обтянутой черной кожей – серебряный нацистский орел и серебряные же буквы в круге на навершие, стилизованные под сдвоенную молнию – «SS». Классная штучка! Для боя, конечно, так себе, больше для красоты, но как трофею – цены нет.

Вениамин еще раз полюбовался кинжалом, подобрал свой вещмешок, достал чистые запасные портянки, и аккуратно завернув трофей, положил его на самое дно. Потом, глубоко вздохнув, собрал у погибших ребят документы, тоже убрал в сидор. Подумал, что надо бы их похоронить, но прикинув объем работ, с сожалением покачал головой. Внимательно осмотрелся вокруг, собрал всё оружие, нагрузил на себя и удивился, что почти не почувствовал тяжести.

Солнце уже взошло довольно высоко, Веня глянул на него и определил, что, примерно, часов десять. Это его натолкнуло на мысль, он развернулся к скелету и пошарив сапогом в районе правой кисти с удовлетворением поднял с земли наручные часы – очень нужная вещь. Осмотрел – часы не пострадали и выглядели как новенькие, кожа на ремешке блестящая, сразу видно – натуральная. Не испытывая ни малейшей брезгливости Веня спокойно застегнул ремешок часов на запястье и уже хотел уходить, когда глаза зацепились за выпавший из нагрудного кармана фрица кожаный футляр. Старлей наклонился, поднял футляр и открыл его. Внутри оказались солнечные очки непривычной каплевидной формы с чуть выпуклыми стеклами и перекладинкой вверху7. Веня подумал, пожал плечами, положил футляр в карман галифе и направился в сторону грохочущего взрывами фронта.

Солнце непривычно ярко светило в глаза и ближе к полудню они стали слезиться и немножко побаливать. Никогда раньше такого Веня за собой не замечал, но и не стал придавать этому факту особого внимания. Он просто достал футляр, надел очки и блаженно вздохнул: глазам моментально стало легче, а сквозь качественные стекла все было отлично видно.

Глава 2

Лишь через два дня после долгих мытарств и ночного броска через линию фронта, старший лейтенант Данилов попал, наконец, в свою часть. Она, оказывается, была переведена в ближний тыл для доукомплектования. Но ни отдохнуть, ни перекусить ему не дали, услышавший о его появлении особист сразу же вызвал к себе. И понеслась нелегкая по кочкам! Как допустил уничтожение вверенного ему взвода? Почему выжил сам и даже не ранен? Где был двое суток? Далее в том же духе. От усердия особист даже попытался задавать Вене вопросы по-немецки, по долгу службы заподозрив в нем завербованного засланца. Что интересно, Веня, до этого немецкого почти не знавший – так, понемногу, вдруг обнаружил, что очень четко понимает всё сказанное и ему даже стало смешно оттого, как майор коверкает язык. Еле сдержав рвущийся смех, Веня закашлялся, а потом поднял глаза на начальника особой части и сказал:

– Товарищ майор, вы же меня уже год знаете, лейтенантом еще принимали когда я прибыл в часть. Ну какой из меня шпион?

Тот не торопясь молча достал из ящика стола пачку «Казбека» и, выщелкнув папиросу, медленно размял ее в пальцах, постучал мундштуком о ладонь и сунул в рот. Папиросы «Казбек» считались у них элитными, солдатам в пайке выдавали махорку в пачках «Укртютюн» да «Крымтабак», а офицерам хоть и полагался «Казбек», но чаще все же завозили «Звездочку», «Беломорканал» и «Дукат». «Беломор» тоже хорошие папиросы, но «Казбек» был престижнее.

Майор Крылатский щелкнул трофейной немецкой зажигалкой и глубоко затянувшись, выпустил струю дыма прямо Вене в лицо. И от этого простого действия старлея чуть не вырвало, что уже само по себе было крайне удивительным. Дело в том, что Веня был заядлым курильщиком, курил много и курить ему нравилось. Да и кто из мужиков не курит, разве только чахоточные! Но только сейчас ему вдруг пришло в голову, что за двое суток своих скитаний, он не только не выкурил ни одной папироски (а ведь в сидоре было целых две пачки!), он даже ни разу не вспомнил о том, что надо бы покурить. Словно у него разом отбило всякое желание вдыхать табачный дым. И сейчас, когда особист пыхнул ему прямо в нос, Веня понял, что больше никогда в жизни не возьмет в рот эту гадость. Осознание этого факта ошеломило старлея, но обдумать его было некогда, поскольку особист, наконец, решил ответить на его вопрос.

– Если бы не это, Данилов, ты бы у меня уже давно в камере сидел. А я, видишь, с тобой нормально говорю и даже в рыло ни разу не заехал. Цени!

Подумав, майор добавил, подтолкнув к Вене по столу пачку папирос:

– Кури.

В любой другой раз Данилов схватился бы за папиросу, не задумываясь, но сейчас покачал головой:

– Спасибо, товарищ майор, но как-то с голодухи не хочется.

Особист покивал головой, еще раз пристально посмотрел на него и сказал:

– Ладно, пока свободен, – сделав ударение на «пока», – можешь идти. Я тщательно проверю все, что ты мне тут нарасказывал.

И когда Веня, вскочив, уже развернулся, чтобы уйти, добавил:

– И очки свои фашистские спрячь, чтобы я не видел, понял? Разгуливает, понимаешь, по части! Ты не на курорте, а в действующей армии, должен соответствовать облику советского офицера!

– Очки не фашистские, – обиделся Веня, – а американские, союзнические, они их для летчиков делают.

– Ты что, летчик у нас? – прищурился Крылатский.

– Да нет…

– Вот и нечего их носить, соблюдай установленную форму одежды, которая солнечных очков не предусматривает. Всё понял?

Вениамин кивнул – дескать, понятно всё с первого раза, повторять не надо.

– Разрешите идти, товарищ майор?

– Иди и помни: я за тобой наблюдаю.

Веня вновь понимающе кивнул и быстро выскочил на крыльцо. Солнце резануло по глазам, сразу выдавив слезу. Он поглубже натянул фуражку, спрятав глаза в тени козырька и подумав, что надо бы зайти в санчасть насчет глаз – вдруг заразу какую подцепил? Но это потом, больше всего на свете он хотел спать. Есть тоже хотелось, но спасть все же хотелось больше.

Сны были странные, непонятные, на сны непохожие, но тело, тем не менее, отдыхало. Ближе к вечеру его разбудил ординарец комполка, мол, «батя» вызывает к себе. Быстро подскочив и сполоснув лицо под рукомойником в углу, Веня пригладил складки на форме и отправился к командиру.

Тот встретил его как родного, в отличие от особиста. Даже налил пятьдесят граммов спирта – помянули погибших ребят. Отношение комполка было понятно, командиры взводов на войне были на вес золота, особенно такие опытные как Веня, побывавшие уже во многих боях и выжившие. Их выбивали в первую очередь, по статистике, на передовой командир взвода жил, в среднем, три дня. А Веня уже год не давал фрицам себя укокошить! Да за такого комвзвода любой командир полка душу отдаст. Тем более, как известно всякому советскому солдату, никакой души не существует. Хотя на войне эта государственная истина была не очень популярна, солдаты, особенно – деревенские, и молились, бывало, под обстрелом, и крестики тайком носили. На что командиры закрывали глаза – главное, чтобы воевали нормально и пока воевать эти поповские байки не мешают, пусть их! Тем более, что и сами командиры, попав на фронт, быстро теряли свою атеистическую уверенность – не все, спору нет, но многие. Когда человек каждый день рискует жизнью, религиозные предрассудки становятся очень популярными, что, с точки зрения психологии, вполне объяснимо.

– В общем так, – сказал подполковник Серегин, – взвода твоего всё равно больше нет, поэтому ставлю тебя на первую роту, бывший командир которой в госпитале с ампутированной ногой лежит. Не боец, в общем, отвоевался парень.

Комполка помолчал, поморщился и продолжил:

– Там тоже почти половина состава выбита, но обещали в течение недели доукомплектовать до штатной численности. Конечно, это будут, в основном, необстрелянные новобранцы, но и из госпиталей кого-то пришлют из выздоровевших, само собой8. Думаю, пара недель у нас есть, раньше в бой не бросят, поэтому время у тебя хоть немного поднатаскать бойцов будет. Смотри, Веня, гоняй их в хвост и в гриву, передышки не давай. Сам знаешь, это повысит их шанс на выживание, даже если они этого сейчас и не понимают. Понял?

– Так точно, понял, товарищ подполковник. Дело привычное, сделаем.

– Ну а раз понял, завтра с утра принимай подразделение. Да, представление тебя на капитана я уже отправил, думаю, подпишут, куда они денутся!

– Спасибо, товарищ подполковник, оправдаю!

– А куда ты денешься – или оправдаешь или ляжешь вместе со всеми в землю-матушку. Давай, Веня, я на тебя рассчитываю!

Вениамин, выйдя из дома, занимаемого комполка, облегченно вздохнул – вечернее небо затянуло тучами и вот-вот пойдет дождь. Раньше бы его это огорчило, все же сейчас не сорок первый, не сорок второй и даже не сорок третий год, сейчас нелетная погода была на руку фрицам, поскольку наши летуны уже завоевали неоспоримое превосходство в воздухе. А погреться на солнышке, позагорать Веня любил всегда, в родной Астрахани солнца всегда было с избытком. И вот, пожалуй, первый раз в жизни он обрадовался плохой погоде не потому, что немецкой авиации не будет, а потому что солнца нет.

Странно это вообще, задумался Веня и повернул в санчасть. Там как раз служил его друг, лейтенант медицинской службы Костя Якубовский, почти его ровесник – на год постарше, с которым они как-то сразу сошлись. Костя был из Ленинграда, потомственный врач, интеллигент в третьем поколении, сам попросился на фронт после второго курса мединститута и, несмотря на то, что пока не доучился, в деле своем разбирался хорошо – сказывалось воспитание в семье врачей, да и полевая практика – это вам не нудная лекция, всё схватываешь на лету. Сам Веня был единственным ребенком двух учителей – тоже, получается, из интеллигентной семьи, хотя его родители были интеллигентами в первом поколении. Вот на этом они и сошлись, ведь большинство окружавших их людей были либо потомственными крестьянами, либо из рабочих, включая даже офицерский состав.

Костю он встретил на подходе к санчасти, расположившейся в уцелевшем здании бывшей районной больницы. Здание было маленьким, но зато почти не затронутым боями. Костя сидел на лавочке у входа и курил. Вид у него был усталый, впрочем, такой вид для него был обычным, сколько его Веня помнил – работы у фронтовых медиков всегда было очень много.

Увидев своего приятеля, Костя вскочил, отбросил папироску и они крепко обнялись.

– Венька! Чертяка! Живой! А я уж подумал было, что сгинул мой друг в той мясорубке.

Веня нахмурился:

– Как не сгинул, сам не понимаю, по самому краешку прошел. Видно, потерял сознание и фрицы за мертвого приняли в темноте. Когда очнулся, все мои ребята уже ушли за кромку. А мне, видишь, повезло, опять ни одной царапины.

Костя успокоительно похлопал его по спине, отодвинул от себя и взглянул в лицо:

– Не суди себя, я уверен, в том нет твоей вины. Если остался живой, значит, будет возможность за ребят отомстить. Так это и рассматривай, хорошо?

Веня только кивнул, здесь их мысли совпадали.

– Так, не понял, – Костя удивленно выкатил глаза, – а где твой шрам на лбу, который я самолично полгода назад зашивал?

– Как где? – Не понял Веня и пошарил ладонью над левой бровью На ощупь лоб был гладким, никакого шрама не ощущалась. – А где у вас зеркало?