- -
- 100%
- +
Вар дочитал до конца, встал, заходил по комнате. Ему непременно захотелось обсудить прочитанное с отцом, узнать его мнение. Но он понимал: это невозможно. Между ним и домом теперь лежала пропасть, которую не измерить километрами.
Из груди вырвался глухой, придушенный стон. Он снова сел, обхватил лицо руками, и в этой позе было что-то от древнего, безысходного горя.
Откровение пришло не вспышкой — проступило, как фотография в чёрной комнате, медленно и неотвратимо. Из сотен разрозненных наблюдений, из обрывков новостей, из странных совпадений складывалась единая, пугающая картина.
Вар, день за днём отслеживая энергетический диссонанс всей этой истории с вирусом, стал замечать в ней не просто хаос. Пики всеобщей паники совпадали не только с выпусками новостей, но и с какими-то едва уловимыми всплесками в самом «чуждом звоне» — будто кто-то подбрасывал дров в костёр коллективного ужаса.
Потом — география. Он наложил карту самых тяжёлых вспышек болезни в Москве на свою внутреннюю карту энергетических искажений. Очаги не всегда совпадали с плотностью населения. Зато они образовывали странные, ломаные линии, которые, если мысленно соединить, напоминали фрагменты какого-то знака.
Общество Мосито — группа, возникшая на стыке трансгуманизма, оккультизма и радикального социального инжиниринга. Их манифесты, которые Вар раньше пролистывал с отвращением, говорили о «Великом упрощении» — необходимости сломать старую, хаотичную человеческую природу и создать новое, иерархическое общество «просветлённых», управляющих «спящим большинством» через контроль над базовыми инстинктами: страхом, потребностью в безопасности, стадным чувством.
Раньше это казалось бредом фанатиков. Теперь, глядя на город, опутанный невидимой сетью страха, эти слова обретали жуткую, осязаемую конкретность.
Вар сидел за компьютером, пальцы летали по клавиатуре. Он перестал искать медицинские статьи. Он искал совпадения. Связи между компаниями, получавшими государственные контракты на борьбу с эпидемией, и смутными дочерними предприятиями, фигурировавшими в расследованиях о Мосито. Он искал риторику в выступлениях официальных лиц: постоянные отсылки к «дисциплине», «новой нормальности», «жертвам ради общего блага». Слова, которые прямо из манифестов общества попадали в телеэфир.
И чем глубже он копал, тем страшнее становилась картина. Вирус был реальным. Но его распространение, его психологическое воздействие, меры «борьбы» — всё это, по мнению Вара, усиливалось и канализировалось. Как если бы к природному урагану подключили направленные излучатели, чтобы сносить не всё подряд, а строго определённые здания.
Цель? Подчинить. Сломить индивидуальное сопротивление. Создать идеально управляемое, напуганное общество, готовое отдать все свободы в обмен на иллюзию безопасности. А затем, когда структура будет готова, предложить «спасение» — то самое «Упрощение».
В его груди, рядом с тоской по дому, разгорался новый огонь. Здесь были Полина, Вадим, миллионы людей, не подозревавших, что их страх — чьё-то оружие.
В комнату вошла Полина.
— Что с тобой? — спросила она, и лицо её было испугано. — Ты всё же не здоров?
Она потрогала его лоб — прохладный, без признаков жара.
— Температуры вроде нет, — она обняла его, прижалась щекой к его спине. — Хочешь, сделаю чаю?
— Со мной всё в порядке, — хрипло ответил Вар, чувствуя, как её тепло проникает сквозь одежду, согревая ту ледяную пустоту, что поселилась внутри. — Не волнуйся.
Полина заглянула в экран компьютера.
— «Конспирологические тезисы по установлению нового мирового порядка», — вслух прочитала она. — Что ты читаешь?
Не дождавшись ответа, вздохнула. Вар нежно сжал её пальцы.
— Я принесу тебе чаю, — сказала она и вышла.
Раздался звонок в дверь. Вар насторожился, встал, прошёл в прихожую. Полина уже открывала. В квартиру вошёл Вадим. Вид у него был весёлый и, как всегда, расхлябанный. Не церемонясь, прошёл на кухню, не снимая верхней одежды. Что-то положил в холодильник, вернулся в прихожую. Заметил встречающих.
— А че это вы дома? Все нормальные люди работают. На хлеб насущный зарабатывают.
— Так нас на дистанционку перевели на всю неделю, — ответила Полина.
— Ниче се, вы обнаглели! Мы, значит, пашем — и всем по фигу, что мы можем заразиться. А вы тут отдыхаете! — сказал он в своей обычной, весело-раздражённой манере. Понять, шутит он или всерьёз, было невозможно. Он и сам, казалось, не понимал.
— Вам выдали защитные средства на работе? — спросила сестра.
— Да какие там средства! — отмахнулся он. — Сейчас маски даже в аптеке не купишь. Ещё две недели назад я покупал — хоть и втридорога. Хорошо, побольше взял. Так-то я в своей маске работаю.
— Ну хорошо, сам о себе позаботился, — сказала Полина.
— Сегодня, прикинь, один мужик в цехе подходит ко мне: «Вадим, дай одну маску, а то у меня внучка родилась, боюсь заразить. У тебя же их вон много вижу».
— Ну, ты дал? — спросила сестра.
— Нет, конечно. Что я, обязан? Пусть завод обеспечивает! А вообще-то я каждую по пятьдесят рублей покупал, они на дороге не валяются. И он не денег просит — маску. Если свою отдам, потом сам без них останусь.
Вару стало не по себе. Он смотрел на этого парня и чувствовал, как в нём поднимается глухое, тяжёлое отвращение.
— А если бы он у тебя пятьдесят рублей взаймы попросил — ты бы дал?
— Не знаю, — ответил Вадим, пожимая плечами. — Смотря на что. — Он помолчал, потом добавил с вызовом: — И может, сначала поздороваться было бы неплохо.
— Здравствуй, Вадим, — сухо произнёс Вар. — Допустим, на хлеб попросил — дал бы?
— Может, и дал бы, — буркнул Вадим и, не глядя на Вара, прошёл в ванную.
Вар вернулся в комнату, лёг. Несколько минут лежал неподвижно, пытаясь соотнести прочитанное и происходящее, сложить эти два разных мира в одну картину.
В комнату вошёл Вадим.
— Ты что, новости не смотришь? Надо быть просвещённым человеком, следить за тем, что в мире происходит. А не штаны просиживать.
Вар промолчал. Потом встал. Хотел что-то сказать — и передумал, чувствуя, что любые слова сейчас будут бессмысленны. Вадим вышел.
Вар прошёл в другую комнату. Полина и Вадим смотрели новости. Он тоже сел на диван, опрокинул голову назад, закрыл глаза. Просидел так несколько секунд, потом вернулся в прежнее положение и попытался вслушаться в доносившееся с экрана.
А за окном, в сгущающихся сумерках, замигал первый одинокий огонёк в окне напротив — чей-то сигнал: «Я здесь. Мы есть».
Вар увидел это и улыбнулся. В этой маленькой, упрямой вспышке ему почудилась надежда.
Глава III. Молодые чудь
Квартира Анатолия была иным типом изоляции. Не стерильной, как больничная палата, — старой, с высокими потолками, скрипучим паркетом, почерневшим от времени, и запахами, которые не выветривались годами. Здесь пахло морковным пирогом, только что вынутым из духовки, и книгами — тем особым, сладковато-пряным ароматом старых страниц, впитывающих человеческое тепло.
Дивун сидел у окна и считал ворон на соседнем дереве. Птицы галдели, перелетали с ветки на ветку — беспокойные, чужие в этом городе, как и он сам. В комнате он был один — в последнее время это случалось всё чаще. Он повздорил с Мирным Творителем и теперь, кажется, даже радовался одиночеству. Но радость длилась недолго, таяла, как утренний туман под лучами солнца, оставляя после себя лишь тяжёлый, свинцовый осадок.
Вошёл Анатолий.
— Дивун, — он присел на подлокотник кресла, и кожа старого кресла жалобно скрипнула под его весом. — Ты вчера следил за Варом. Что-то важное?
Дивун не обернулся. Его взгляд был прикован к воронам, которые, словно чувствуя его внимание, загалдели ещё громче.
— Ничего. Работает, помогает людям. Вообще он хороший человек, — в голосе проскользнула прохладная, едва заметная ирония.
— Странно, — Анатолий потёр лоб, словно пытаясь стереть непонятное выражение с лица.
— Ничего странного, — Дивун пожал плечами. — Вар живёт обычной жизнью, его всё устраивает. Это мы непонятно зачем здесь торчим. Может, старый Орлин был прав? Не надо было нам переходить.
В комнату бесшумно, как тень, вошёл Мирный Творитель. Услышал последнюю фразу, остановился в дверях, и его лицо, обычно насмешливое, стало серьёзным.
— Тебе вообще вредно много думать, — сказал он беззлобно, но в голосе его прозвучала едва уловимая усталость. — Поспи, погуляй. От причитаний пользы нет.
Дивун запыхтел, как старый паровоз, и насупился, готовый разразиться гневной тирадой.
— Хватит, — Анатолий примирительно поднял ладонь, и его жест был мягким, но властным. — Не будем ссориться. Всё наладится, скоро что-нибудь придумаем.
Он сам не поверил своим словам. И, произнеся их, пожалел, что сказал. Потому что ложная надежда хуже, чем никакой.
— Ага, придумаешь тут, — буркнул Дивун, возвращаясь к своим воронам.
— Можем вернуться обратно. Жить, как раньше.
— Да, — голос Дивуна был полон горечи. — Постаревшими на три года. Бездарно.
— Тогда предложи что-нибудь вместо причитаний, — Мирный сложил руки на груди.
Дивун резко повернулся:
— Я предложу? А кто из нас Творитель?
Мирный молчал. Смотрел куда-то в стену, сквозь неё, в то измерение, которое было видно только ему.
— Ты что-то придумал? — насторожился Дивун, чувствуя неладное.
— Слушай, а что ты думаешь про этот вирус? — Мирный перевёл взгляд на него, и в его глазах горел странный, незнакомый огонь. — Вдруг неслучайно. Я видел видение.
Анатолий подался вперёд, его лицо стало напряжённым, внимательным.
— Какое видение?
— Вчера шёл через парк. Вдалеке, над деревьями, зависло светящееся облако. Я побежал к нему — оно исчезло, — Мирный говорил медленно, словно боясь спугнуть воспоминание. — Знах говорил: раньше, перед важными событиями, являлись такие знаки.
— Почему сразу не рассказал? — Дивун вскочил с подоконника, и вороны, испуганные его резким движением, с карканьем взмыли в небо.
— Боялся спугнуть, — просто ответил Мирный.
— Надо собрать больше информации, — Анатолий встал, потянулся.
Из соседней комнаты донёсся смех — лёгкий, серебристый, как струйка воды в летнем ручье. Ребята переглянулись и, движимые общим любопытством, прошли туда.
Рея что-то шептала на ухо Даре — обе смеялись, прикрывая рты ладонями, как девчонки, которые делятся секретом, слишком важным, чтобы его услышали другие. Кум и Сим сидели над шахматной доской, склонив головы, Мария с Витером наблюдали, перебрасываясь тихими, ленивыми репликами.
— А я не слышал, как вы вернулись, — Дивун обвёл взглядом вошедших, стараясь не смотреть на Дару.
— Да, мы поняли, — Кум, не отрываясь от доски, усмехнулся. — Ты был занят очень важным делом. Ворон считал.
Раздался смех — негромкий, но искренний. Дивун покраснел, скосил глаза на Дару. Она перехватила его взгляд и ободряюще улыбнулась — тихо, одними уголками губ, и от этой улыбки у него потеплело внутри.
— Может, ужинать пора? — Витер поднялся с пола, потягиваясь всем телом, как кот после долгого сна.
— Тебе бы только есть, — буркнул Кум, передвигая коня. — Давай доиграем. Ещё пять часов.
— Как прошёл день? — Дивун снова повернулся к ребятам, делая вид, что ему нет дела до шахматной партии.
Рея пожала плечами:
— Обычно. Собирали мусор, выполняли поручения Валентины.
Она изменилась за эти годы. Раньше, в Ясной Поляне, Рея вечно задирала нос, спорила по пустякам, была резкой и нетерпимой. Теперь держалась ровно, мягко, почти незаметно, и в этой перемене была какая-то тихая, взрослая мудрость. Дивун поймал себя на мысли, что ему это в ней нравится. И тут же устыдился этой мысли.
— Хорошо, что вы там работаете, — сказал он многозначительно, не зная, что ещё добавить.
— Иначе чем бы мы питались? — вздохнул Витер, и в его голосе не было обычного веселья.
— Опять ты про еду, — Кум покачал головой, делая последний ход. — Ладно, сдаюсь. Дивун, есть мысли?
— Мирный, расскажи сам, — Дивун обвёл всех взглядом. — Нам нечего скрывать друг от друга.
Молодёжь притихла. Даже Кум отодвинул шахматную доску, готовый слушать.
Мирный Творитель обвёл всех долгим, изучающим взглядом. Голос его, когда он заговорил, звучал ровно, без обычной насмешки, и в этой ровности была какая-то новая, пугающая серьёзность.
— Вчера вечером, в парке, я видел светящееся облако. Побежал за ним — оно исчезло.
— На что похоже? — спросила Дара, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо.
— Неровный круг, — Мирный закрыл глаза, словно пытаясь заново увидеть картину. — Свет был очень яркий. Не из этого мира.
— Ты что-то почувствовал? — она смотрела на него в упор, и Дивун вдруг остро ощутил, как ему не хватает сейчас такого же прямого, понимающего взгляда. Но Дара смотрела на Мирного.
— Волнение, — признался тот. — Я думал об этой эпидемии.
— Рея, — Дивун заставил себя отвести глаза от Дары, — отец рассказывал о таких явлениях?
Рея задумалась, прикусила губу — старая привычка, от которой она никак не могла избавиться.
— Великому Чудину являлись знамения до того, как он впервые смог перейти в светлый мир, — сказала она медленно, словно припоминая давно забытый урок. — Они были как вехи — он знал, что близок к разгадке.
— Постойте, — Дивун поднял руку, и все замолчали. — А если сейчас тоже знамение?
— Осталось понять — чего, — Сим убрал шахматы в ящик стола, и стук деревянных фигур прозвучал в тишине неестественно громко.
— Почему оно явилось тебе? — Рея смотрела на Мирного с каким-то новым, почтительным любопытством. — Может, ты избран для важной миссии?
Повисла пауза. Тишина в комнате сделалась густой, почти осязаемой, и в этой тишине каждый думал о своём.
— А ужинать когда? — жалобно спросил Витер, и напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.
— Ты можешь думать о чём-то, кроме еды? — Кум закатил глаза, но в его голосе не было злости.
— Могу. Но когда сыт, — парировал Витер с неподражаемой логикой.
— Хватит, — Сим хлопнул ладонью по столу, и все вздрогнули. — Вы вечно переводите разговор в сумбур. Думать не даёте.
— Думай во здравие, кто мешает? — Витер уже рылся в шкафчике, выискивая что-то съестное.
— У нас хлеб закончился, — сказала Рея, возвращаясь к практическим заботам. — Я сбегаю в магазин.
— Я с тобой, — отозвалась Дара, и Дивун почувствовал, как что-то ёкнуло у него в груди.
— Мне кажется, можно поесть и без хлеба, — Кум нахмурился. — Вирус опасный, лучше избегать лишних контактов.
— Может, я схожу? — Витер с надеждой обернулся, и в его глазах светилась искренняя мольба.
— Чтобы самому по дороге налопаться мороженого? — хмыкнул Сим.
— Нет уж, — Кум поднялся, и его голос не терпел возражений. — Никому не ходить.
Витер вздохнул, но спорить не стал.
— Тогда пойдёмте ужинать, — Дара улыбнулась, и комната словно стала светлее от этой улыбки. — Суп овощной, салат и морковный пирог к чаю.
— О, то, что надо! — Витер просиял, и все потянулись на кухню.
Маленькую, тесную кухню, где едва помещались двое. Но Кум когда-то смастерил раскладной стол и скамейки, и теперь здесь помещались все девять. Дара раскладывала приборы, и её движения были точными и плавными. Рея разливала суп, пар поднимался над тарелками молочным туманом. Мария накладывала салат, и в её молчаливой сосредоточенности было что-то уютное, домашнее.
Пятеро молодых мужчин сидели плечом к плечу, дыша паром от горячих тарелок, и в этой тесноте была своя, особая близость, которую не заменишь ни просторными залами, ни роскошными столами.
Витер отрезал кусок пирога, отправил в рот, зажмурился от удовольствия.
— Как вкусно, — сказал он с набитым ртом и принялся пританцовывать сидя, не в силах сдержать восторг.
— Такое ощущение, что мы пришли сюда веселиться, а не миссию выполнять, — Сим покачал головой, но в его голосе не было осуждения.
— А что, сидеть и плакать? — Витер потянулся за вторым куском, но, встретив взгляд Марии, замер.
— Я бы поплакала, если бы это помогло, — тихо сказала Мария, и в её голосе прозвучала такая тоска, что все притихли.
— Скучные вы люди, — вздохнул Витер, но пирог отставил.
— Тебе потом супа не захочется, — заметила Мария, возвращаясь к своей тарелке.
— Ему? — Кум хмыкнул. — Ему всегда хочется есть.
Все приступили к ужину, и на некоторое время в комнате воцарилась та мирная, сосредоточенная тишина, которая бывает только за общим столом.
***
С тех пор как совет старейшин принял решение о переходе, прошло больше трёх лет. Три года — срок, за который чужие становятся своими, а свои — ещё более родными. Ребята сдружились, притёрлись друг к другу — как камни в старой кладке, что держатся не раствором, а собственными неровностями, цепляясь друг за друга выступами и шероховатостями.
Рея, Дара и Кум устроились в управляющую компанию — разнорабочими. Документы, аккуратно напечатанные на компьютере, сошли за иностранные паспорта. Официального трудоустройства не вышло, но их это устраивало. Заработанных денег хватало на еду и нехитрый быт.
Мария вела хозяйство: готовила, убирала, стирала, ходила в магазин. Анатолий всё так же работал в конторе. Остальные подрабатывали, где придётся — грузчиками, подсобниками, разнорабочими. Не ради денег — ради того, чтобы быть в этом мире, касаться его руками, понимать его законы изнутри.
Свободное время они посвящали одному: искали возможность. Способ перевести несколько тысяч человек из светлого мира в этот, земной, плотный, шумный, пахнущий бензином и хлебом, с его радостями и горестями, с его болью и его нелепой, непостижимой красотой.
Ничего подходящего не находилось.
Они вышли на контакт с Варом. Он не пожелал поддерживать связь. Тогда ребята решили наблюдать — чтобы понять, зачем он здесь. С какой целью остался, чего ищет, что нашёл такого, чего нет у них.
Каждое воскресенье молодёжь переходила в светлый мир, докладывала совету старейшин о земной жизни. Об успехах, о трудностях, о том, что мир людей оказался сложнее, чем они предполагали, и одновременно — проще. Что люди не ждут от них великих подвигов — им нужно, чтобы кто-то просто был рядом.
Дивун всё ждал, что отец призовёт их обратно, признает: миссия провалена. Но Чудин не звал. Наоборот — подбадривал, хвалил за неведомые успехи, говорил, что они делают важное дело, смысл которого откроется позже. И Дивуну всё чаще казалось: отец сам не знает, зачем затеял этот переход. И сожалеет. И корит себя в тихие, бессонные ночи.
Дивун стал молчалив. Угрюм. Их отношения с Дарой так и остались дружескими — замороженными на той границе, где дружба могла бы перерасти в нечто большее, но он не решался сделать шаг. Боялся. Себя — боялся больше всего. Своей неуверенности, своей нерешительности, того, что, сделав шаг, он не сможет быть тем, кого она заслуживает.
Дара же, чуткая, понимающая, не давила. Не торопила. Она принимала его молчание, его отстранённость, его бесконечную внутреннюю войну. И каждый день, прожитый здесь, в материальном мире, считала подарком — даже если этот подарок был не таким, как ей мечталось.
Кум Сталевар тоже был доволен. Он был рад всему: тому, что стал старшим в этой компании, тому, что его слушались, тому, что мог видеть Дару каждый день. Чувства к ней, уснувшие было, проснулись с новой силой — но он, сдержанный по нраву, умел их прятать. А внимание Реи Могучей льстило ему. С ней было легко, интересно, она советовалась с ним по пустякам — и в этом он находил утешение от тех чувств, которые не смел высказать.
Ужин закончился. Ребята расходились по комнатам, унося с собой тепло общего стола и общих разговоров. Сим и Витер, устав за день от безделья, вяло толкали друг друга в коридоре — скорее по привычке, чем для веселья, как два щенка, которые уже выросли, но всё ещё помнят детские игры.
Кум попытался их утихомирить, махнул рукой и ушёл смотреть новости — туда, где мир говорил на языке, который они учились понимать.
Рея осталась на кухне помогать Марии. Дара, поняв, что девушки справятся без неё, ушла в свою комнату — ту, которую Анатолий отдал ей, Марии и Рее.
Прилегла. Встала. Прошлась по комнате, касаясь пальцами знакомых предметов.
Дверь открылась. Вошёл Дивун.
— Ты одна? Не помешал? — голос его звучал сдавленно, почти виновато, словно он вторгся в чужое пространство без разрешения.
— Входи. Девчонки на кухне, — она улыбнулась ему — светло, открыто, без тени упрёка, и эта улыбка была теплее любых слов.
Дивун нерешительно переступил порог, сел на краешек стула, словно боясь занять слишком много места. Дара опустилась на кровать напротив, сложила руки на коленях.
— Ты в порядке? — спросила она.
Он кивнул. Потом покачал головой. Потом снова кивнул, запутавшись в собственных мыслях.
— Знаешь, мы так давно не говорили… без посторонних, — он замолчал, подбирая слова, которые так долго носил в себе. — Я много думаю. О том, правильно ли всё сделал тогда.
— Не ты. Мы, — Дара подалась вперёд, и в её голосе была та твёрдость, которой ему так не хватало. — Мы с тобой.
Он поднял на неё глаза. В них была такая мука, что у неё сжалось сердце.
— Я считаю, мы всё сделали правильно, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я верю: Господь нам помогал. Иначе и быть не могло.
Дивун молчал. Смотрел в пол, на тени, которые отбрасывала лампа, на свои руки, сцепленные в замок.
— Не спеши, — голос Дары дрогнул от нежности, которую она больше не пыталась скрыть. — В хорошем деле спешки нет. Дед всегда так говорит. Всё идёт по плану. Скоро мы начнём понимать его смысл.
— Не знаю, Дара. Мне страшно. Вдруг я впутал столько людей — и всё зря?
— Перестань, — она взяла его за руку, и её пальцы были тёплыми и уверенными. — Если разбираться, я первая виновата.
— Нет! — он поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то похожее на гнев, обращённый на самого себя.
— Дивун, — Дара выдержала паузу, давая ему время успокоиться. — Помнишь, как мы искали хоть какую-то зацепку? У нас не было мыслей — была только вера. Вера, что выход есть, что Господь поможет. И помог — мы нашли потомка Аверина. Неужели сейчас, когда мы уже здесь, когда столько пройдено, мы имеем право сомневаться?
Она смотрела ему прямо в глаза, и он не мог отвести взгляда. По спине пробежал холодок — но он не отступил.
Дивун медленно поднёс её руку к губам. И заплакал.
Она не ожидала. Растерялась на мгновение, не зная, что делать. Потом погладила его по голове, прижалась щекой к его волосам, чувствуя, как они пахнут ветром и лесом — тем самым, из Ясной Поляны, который, казалось, навсегда въелся в его кожу.
Они сидели так долго. В комнате было тихо — только дыхание и редкие, приглушённые всхлипы.
— Я очень слабый, — прошептал он наконец, и в этом шёпоте было столько горечи, что ей захотелось обнять его ещё крепче.
— Нет, — она отстранилась, заглянула в его мокрые, покрасневшие глаза. — Ты самый смелый, кого я знаю. Ты не слабый — ты ответственный. Боишься подвести отца, подвести всех. Но перестань себя гнобить. Мы на правильном пути.
Он вытер лицо ладонью, пытаясь взять себя в руки. Хотел что-то сказать — она остановила его жестом.
— Я не всё тебе рассказала.
— Что? — он насторожился, и в его глазах мелькнула тревога.
— В прошлое воскресенье, когда я была в том мире, мы говорили с дедом. — Она помолчала, словно собираясь с духом. — Он сказал: не отчаивайтесь, что не находите разумных идей. Скоро вы получите очень важную информацию.
— Какую? Что он имел в виду? — Дивун подался вперёд, и в его голосе зазвучала надежда.
— Не сказал, — она покачала головой. — Но ты понимаешь? — Дара вдруг улыбнулась — той же светлой, открытой улыбкой, от которой у Дивуна каждый раз перехватывало дыхание. — Всё правильно.