СЮРПРИЗ ЛАККОЛИТА Серия: Путешествие Гули и Веры
- -
- 100%
- +
Магистровому «Продолжим завтра» осуществиться было не дано. События потекли по другому сценарию. Я вернулся в наш с мамой сарайчик и повалился на свой тюфяк у дальней стены. Вообще‑то это была не вполне обычная стена. Это важно. Если вам интересно, Вера, я покажу потом, что я имею в виду. Местность у нас, как видите, неровная, гористая. Участок идет с подъемом, и дальней своей стеной сарайчик упирается прямо в склон холма – он как бы приставлен к холму задней стенкой. Обшита эта стена тогда была старыми, необструганными досками разной ширины. Красоту там никто наводить не пытался, тому моему предку, который обустраивал сарайчик, явно не приходило в голову, что когда‑то в нем будет жить его потомок. Я несколько раз получал от тех досок занозы…
Так вот, повалился я тогда на тюфяк и некоторое время лежал, уткнувшись в подушку. Потом вдруг осознал, что я умираю. Мысль эта была четкая и, вместе с тем, светлая и обнадеживающая. Дальнейшее я знаю из рассказа матери.
Она обнаружила, что я лежу без сознания в сильнейшем жару. У мамы не имелось при себе никаких средств, которые могли бы облегчить мое состояние. Мы – в сарае, на улице – ночь и комендантский час. На кухне в доме имелся уксус, который можно было использовать для компрессов. Мать кинулась к дому, но входная дверь оказалась закрыта. Она побоялась стучать – не знала, как отнесутся фашисты к заболевшему ребенку. Тогда мама просто сорвала со своей постели простынь и принялась под дворовой колонкой смачивать ее холодной водой. И тут рядом с ней появился Магистр…
– Что случилось, женщина? – спросил он, с присущим ему отстраненным спокойствием глядя на ее нервические движения.
– Ребенок без сознания, у него жар, – решилась открыться мать.
Это сообщение внезапно жутко его взволновало:
– О‑о‑о, это интересно! Женщина, я должен видеть немедленно это!
Магистр подбежал к моему тюфяку, мама, не отставая, тоже. Он склонился и осмотрел меня, впрочем, весьма бегло. Потом тихо сказал:
– Ганс, вынеси малыша отсюда.
Тут же возник этот долговязый, как будто стоял у них за спинами, хотя вроде бы его там не было. Ганс схватил меня в охапку вместе с тюфяком и вынес наружу. А Магистр повел себя странно – он принялся скакать и прыгать на месте, где только что лежал тюфяк. Потом подоспел Ганс с ломом и еще каким‑то инструментом. У них имелось полно различного инструмента. Обосновываясь в нашем доме, они привезли и выгрузили из машины много всего такого…
Они с Гансом принялись вскрывать пол и стену сарая. Ганс выламывал доски и выносил их во двор. Мать наблюдала за этим, сидя у моего тюфяка. А что касается меня, то мне стало лучше. Температура упала, и я жутко вспотел. Я вынырнул на поверхность из глубин небытия и даже попытался сесть. С удивлением увидел, что почему-то нахожусь во дворе, рядом мама, и по щекам ее катятся слезы, а в нашем сарайчике среди ночи идут демонтажные работы.
Так мы с мамой сидели и пялились в освещенный электрическим светом небольшой дверной проем, из которого периодически возникал фантасмагорический силуэт – это длиннющий Ганс, груженый досками, пытался выбраться наружу.
Наконец они закончили свое дело, и Магистр подошел ко мне.
– Пришел в себя. Хорошо, – прокомментировал он, взглянув на меня. – Теперь пойдем со мной, малыш.
– Он слаб, – запротестовала было мама. – Он болен.
– Запомни, женщина, я не причиню вред малышу, – ответил Магистр с некоторым нажимом. Он крепко взял меня за руку и повел назад к сараю.
Пол и стены там оказались полностью ободраны. За стеной, у которой раньше лежал мой тюфяк, обнаружился камень. Причем, не искусственно туда привнесенный – похоже, это была естественная скальная порода. В руках у Магистра я опять увидел подсвечник с зажженной свечой. Он велел мне снять рубаху и лечь на оголенную землю. Увидел коричневые пятна от ореха, удивленно спросил:
– А это еще что?
– Орех, – выдавил из себя я.
– Зачем? – хмыкнул Магистр. Очевидно, что в тот момент он находился в особом радостном возбуждении, в предвкушении близкой находки. И вот этот наш короткий необязательный диалог запомнился мне как единственный, хоть чем‑то напоминающий общение между двумя людьми. Сейчас я понимаю, что он использовал меня в качестве медиума – посредника в своих эзотерических манипуляциях. Я являлся необходимым ему инструментом, очень ценным, очень дорогим, но – инструментом, не человеком. И если бы в перерывах между теми случаями, когда я ему требовался, меня можно было как ненужный чемодан задвинуть под кровать, он бы так и делал. Но, к сожалению, меня надо было кормить, поить и, вообще, обеспечивать, чтобы я был жив и здоров… Ну, а к маме он, по‑моему, относился как к вещи, которая ко мне прилагается…
Мое лежание на влажной земле не удовлетворило Магистра. Он велел подняться и прислонил меня к обнажившейся скале. И тут что‑то встрепенулось во мне, рассыпалось по телу мелкой дрожью, и я вторично потерял сознание и стал сползать вниз, царапая спину о щербатый камень.
Упасть мне, впрочем, не дали. Меня подхватили и вывели из сарая. Когда я чуть пришел в себя, Магистр принялся задавать вопросы:
– Малыш, мне очевидно, что холм, к которому прислонен сарай, представляет собой засыпанный землей каменный грот. Что тебе об этом известно?
Я помотал головой:
– Ничего.
– Да, наверно… Ты слишком мал. Женщина тоже ничего не знает. Она здесь чужая, да к тому же глупа… Твои старшие родственники, мужчины, говорили при тебе что‑нибудь об этом холме, гроте, сарае? Вспомни! Я знаю, у тебя должна быть эйдетическая память. Наследственная.
Я честно сконцентрировался, но ничего подобного вспомнить не смог.
– Когда в последний раз велись какие‑нибудь работы на холме или в сарае?
– Сараем часто пользовались, там хранятся всякие, ведра, грабли… То, что нужно для работы на участке. И всякие ненужные вещи из дома туда переносили.
– Так. А что с холмом?
– Ну… это же холм. Грядки там делать неудобно. Там только цветы растут. Дед их рассаживал там иногда… Поливал…
– Пойдем, покажешь, где сажал дед.
Мы подошли к холму, и я показал. Мест, где я видел работающего деда, имелось много, в общем‑то, они покрывали всю поверхность. Тем не менее, Магистр внимательно все осматривал. Напомню, была ночь, середина ночи, и действовать ему приходилось при свете электрических фонарей, во множестве принесенных и расставленных Гансом.
Я уже сообразил, что он пытается обнаружить какие‑нибудь следы входа в пещеру, заваленную землей и превращенную в холм. Но осмотр, похоже, ничего не выявил, потому что Магистр отдал слуге приказ откопать грот целиком.
И Ганс незамедлительно принялся за работу. Работал он без остановки, механистично, как будто был роботом. Штыковой лопатой он снимал землю с холма и откидывал ее в сторону, так что рядом со старым холмом стал расти новый. А Магистр, кстати, внимательно землю осматривал. Мы с мамой, закутавшись в одеяло и обнявшись, сидели на скамейке у крыльца и на них смотрели.
Ганс рыл часов, наверно, пять, пока не наткнулся на металлическую дверь в постепенно обнажавшемся гроте. Само собой, уже давно рассвело. Магистр со всех ног бросился к этой двери, и они стали пытаться ее открыть. Движимый любопытством, я тоже было дернулся в ту сторону, но мама меня удержала:
– Не подходи туда, Ванюша. Тебе там опять станет плохо, ты же видишь, колдун тебя заколдовал.
Поэтому мы продолжали наблюдать издали. Наконец, они раскопали дверь и проникли внутрь грота. Чуть позже я и сам увидел, что находилось там внутри. В основном это были старые, даже можно сказать старинные, вещи. Но невеликой ценности – скукожившаяся от времени обувь, деревянная этажерка с посудой, кувшины там всякие, блюда… Статуэтки. Фотоаппарат старый. В общем, хлам. И среди всего этого хлама Магистр обнаружил шкатулку. А внутри нее – вожделенный объект своих поисков. Я помню, как он появился из двери грота с этой маленькой шкатулкой в руках и быстрым шагом направился в дом.
Ко мне приблизился Ганс и жестом приказал следовать за ним. Я подчинился и даже охотно с ним пошел, меня снедал интерес: что же такое находится в нашей шкатулке? То, что шкатулка – наша, я ни секунды не сомневался. Раз она находилась на нашем участке в нашем помещении среди наших вещей – значит, определенно, наша. Я был настоящим маленьким хозяином. Я думаю, что и мой отец, и уж тем более мой дед знали о гроте, скрытом в холме. Я же не успел узнать от них по малолетству, ведь когда умирал дед, в доме хозяином оставался мой отец – молодой здоровый мужчина, и никто не предполагал, что впереди его ждет война, фронт и гибель под Сталинградом…
Наша шкатулка стояла на нашем письменном столе. Магистр уже успел ее открыть, и я увидел, что она полна ювелирных украшений. Но тут я опять почувствовал, что сейчас умру, и уже начал было сползать вниз. По кивку хозяина Ганс подхватил меня под мышки и перетащил в кресло, а сам Магистр подступил ко мне со своей кистью и чашкой и опять, как и вчера, принялся что‑то рисовать на моей коричневой от ореха коже.
– Все, – наконец завершил он свой ритуал. – Я тебя отцепил. Подойди к столу и посмотри внимательно. Ты видел когда‑нибудь эти предметы или слышал о них?
Я подошел и стал внимательно рассматривать лежащие в шкатулке драгоценности. Потом рискнул взять одно из украшений в руки и, поскольку окрика не последовало, занялся изучением содержимого основательно. Шкатулка была маленькой, ни на какой великий клад она не тянула. Там оказалось несколько резных перстней с цветными камнями – золото с топазами и изумрудами. Это я потом уже, естественно, установил… Был браслет из граната, десяток разнообразных серег. Даже ожерелье с алмазами там было.
– Нет, я никогда ничего об этом не слышал, – честно сказал я.
– А об этом? – Магистр поднес ко мне желтый старый листок. – Ты видел где‑то еще такое?
На листке были шеренги букв. И каких‑то символов. Какие‑то буквы узнавались сразу, какие‑то напоминали иностранные, а какие‑то символы казались вообще ни на что не похожими.
Я поднял взгляд на Магистра и помотал головой.
– Ладно. Это не так уж важно. Теперь иди отсюда. Ганс, накорми малыша…
***– Я не утомил вас, Вера? – спросил ее Иван Андреевич. – Время уже позднее, отдохнуть хотите, наверное? Поспать…
– Да уж, уснешь тут с такими вашими рассказами. Нет уж, давайте дальше. Что там с этим листком? Он остался у Магистра? Он его искал? И как появился портал?
– Да, листок остался у Магистра. Рассказываю‑то я все всегда излишне подробно, сам не знаю, когда доберусь, собственно, до портала. Это обратная сторона хорошей памяти – слишком многое помню. Хотя я специально тренировался фильтровать свои воспоминания, чтобы, так сказать, не засорять эфир.
– А что, у вас и правда эйдетическая память? Это ведь когда человек помнит каждый момент своей жизни, верно? Это же страшная редкость.
– Не знаю, как насчет каждого момента… Я бы с ума, наверно, сошел, если бы помнил все сразу. Нет. Но если я ставлю себе задачу вспомнить – как, что и когда происходило, то вспоминаю обычно легко и в деталях. И у меня отличная зрительная память. Ее еще фотографической называют.
– А я читала, что не существует фотографической памяти. Только в книгах у выдуманных персонажей типа Шерлока Холмса. Можете вот мне нарисовать, что на том листке из шкатулки было?
– Могу. Но потребуется время. Сама картинка перед глазами четко стоит, но вот перенести ее на бумагу…
Хозяин на минуту удалился и вернулся с карандашом и блокнотом. Склонился над ним и принялся усердно что‑то вырисовывать. Вера прихлебывала из чашки остывший чай. Гуля спала на коврике у ее ног…
– Вот. Как‑то так, – Иван Андреевич протянул Вере листок. – Старался. По‑моему, один в один вышло.
Вера рассматривала картинку.
– Похоже на то, что кто‑то пытался срисовать некую надпись, не понимая смысла, но стремясь передать все детали.
– Прямо как я, – усмехнулся Малыш.
– И что, вот именно листок с этой надписью он и хотел найти в вашем доме?
– Похоже на то. Потому что дальнейшие поиски в доме прекратились. Зато начались в другом месте…
– Рассказывайте! И не бойтесь подробностей.
Глава 4
Побочным эффектом того, что сарай оказался разобран на доски, стало наше переселение в дом, в каморку на первом этаже. Там у нас всегда была кладовка, забитая всякой всячиной, и чтобы расчистить ее для проживания, мы целый день разбирали этот хлам – неизбежный атрибут жилья с длинной историей. А Магистр засел наверху и сидел три дня, закрывшись в комнате, почти из нее не появляясь, кроме как на свой обязательный ужин. Потом, похоже, дело у него сдвинулось с места, потому что Ганс был отправлен куда‑то с поручением, а ближе к вечеру к нашему участку подкатили сразу три авто с очень важными немецкими офицерами, и эти фрицы что‑то обсуждали с Магистром. Нас тогда выгнали из дому, и мы с мамой слонялись по улицам, пока не наступило семь по Берлину и гости Магистра не уехали, а сам он не приступил к трапезе.
В последующие дни он с раннего утра уезжал на своем автомобиле, сопровождаемый Гансом в качестве шофера. У Магистра имелся «Стейр 1500А» – огромная мощная зверюга, легко справляющаяся с бездорожьем. В его грузовом отсеке умещалось все снаряжение, необходимое для лазанья по горам и скалам. А именно лазать по горам они и ездили. Магистр там что‑то искал. Не всегда, но довольно часто он брал меня с собой.
А ездил он на Змейку. Не слышали ничего об этой горе? Тогда дам небольшой экскурс. Это километрах в семи от Пятигорска, если двигаться на юго‑запад. Вот вы, Вера, не обращали на Змейку внимания. А она того стоит. Как и все здешние горы – это лакколит, то есть недоразвившийся вулкан. Второй по размеру после Бештау. Гора эта раньше была сплошь покрыта узкими извилистыми оврагами, издали похожими на змей. Есть версия, что отсюда и название. На Змейке множество разнообразных и очень интересных скальных пород, в том числе и с научной точки зрения. Но сейчас большинство скал уничтожено… Дело в том, что в конце двадцатых там начались работы по созданию горнодобывающего предприятия – карьера. Построили дороги, цеха, камнедробилки. И начались взрывы! Сначала скалы были уничтожены с северной стороны, а затем – с восточной и южной. Сейчас сохранились только с запада.
Ударными темпами велась здесь добыча змейского бештаунита – уникального, очень прочного камня. Кислотостойкость его – девяносто восемь процентов, что уступает только кислотостойкости стекла! Да, «бештаунит», если не слышали, это название для местных горных пород магматического происхождения, введенное геологом Герасимовым… Впрочем, простите, здесь я увлекся. Просто это сфера моих непосредственных научных интересов, потому не сдержался. Уж потерпите, Вера…
Так вот, камень вывозили с горы вагонами – на строительство Сталинградской и Куйбышевской ГЭС, на Волго‑Донско́й канал, много еще куда. Ну и да, радиоактивный фон добываемой породы был повышен, поэтому официально ее не разрешалось использовать при строительстве гражданских объектов. А неофициально… Чего только не строили.
Потом довзрывались – добрались до водоносных слоев, и из курортов Кавминвод стала уходить минеральная вода. Карьер нанес огромный ущерб не только горе, но и всему нашему региону, его уникальному лечебному климату и его водам. И в восемьдесят первом, под давлением ученых и общественности, его наконец закрыли. А разломы потом заливали тяжелым бетоном… Но, как говорится, сделанного не воротишь. Скалы уничтожены.
А ведь Змейские Холмы сформировались более ста тысяч лет назад! И это было священное для древних место – Семихолмье. Там существовали языческие капища и проводились древние религиозные обряды… Кое‑что интересное на Змейке осталось, конечно… Вот, например, Истукан – стометровая скала, похожая на истуканов острова Пасхи. Или – Чертов Палец. Смотрится как рукотворная пирамида, но это не так. Скала образовалась обычным здесь образом – магма внедрялась в толщу осадочных пород…
И вот, значит, Магистр и его Ганс лазали по рельефу горы, имевшемуся на тот момент – на сорок второй год. По скалам, по карьеру. И что‑то маниакально там искали. Насколько я, ребенок, понял ситуацию, наличие карьера и проводившиеся на горе взрывные работы сильно разозлили Магистра. И есть одно жуткое подозрение… Нет, доказательств у меня нет, но уже гораздо позже я узнал, что именно тогда, в августе сорок второго, все работники карьера на Змейке были расстреляны. И я не могу отделаться от мысли, что Магистр к этому причастен, что таким образом нашла выход его злость…
Его интересовали пещеры. Они с Гансом методично изучали пещеры на Змейке. Оба фрица, на мой взгляд, достаточно бодро забирались на скалы. У них было при себе альпинистское снаряжение. И явно, неплохой опыт. Я же большей частью ждал их у машины, так сказать, в разбитом лагере.
Когда некая пещера вызывала особый интерес Магистра, он посылал Ганса за мной, и тот доставлял меня к ней. Иногда я мог проделать весь путь самостоятельно, но чаще, в трудных местах, Ганс тащил меня на спине, как рюкзак. Затем Магистр проводил надо мной какой‑то свой оккультный ритуал, не всегда, надо заметить, одинаковый, и пристально наблюдал за моей реакцией, иногда чуть передвигая с места на место. Я чувствовал себя измерительным прибором, неким термометром! Но колдуна преследовали неудачи – умирать, как это было тогда в нашем сарайчике, меня больше не тянуло. Однажды, правда, я чуть не потерял сознание, но то оказалось от голода. Он быстро это определил. Был отдан приказ «накорми малыша» и тут же исполнен в походном варианте: сидя в машине, под пристальным взглядом Ганса я давился плиткой немецкого шоколада.
Так, в общем, однообразно, проходили наши дни. Они методично исследовали пещеры, я при необходимости выступал в роли медиума. Даже я понимал, что гора настолько большая, что если просто обследовать каждую пещеру, то это может занять годы. А если они на что‑то рассчитывают, значит, наверное, у них есть еще кое‑какие ориентиры. И действительно, некоторые скалы вовсе не интересовали Магистра, а к некоторым он терял интерес, едва взглянув.
Закончилось лето, прошла осень, наступил декабрь. Стало холодно, с неба срывался снег. А воз был и ныне там. Магистр стал сильно раздраженным, я часто слышал, как он кричит на своего слугу. Правда, безо всякого эффекта – Ганс не воспринимал ни ругань, ни похвалу – он всегда казался одним и тем же бесстрастным роботом. Несколько раз к нам приходил обер‑лейтенант Винц и еще какие‑то фашисты. Потом они спускались вниз и уходили из дома с бледными перепуганными рожами.
Дела у оккупантов шли все хуже. Уже в декабре войска Красной Армии активно готовились к массированному наступлению по всему Северному Кавказу. Участились налеты советских самолетов. Засылались наши диверсионные группы, взрывавшие склады, мосты и прочую фашистскую инфраструктуру. Выросла активность подпольщиков и партизан. Они распространяли листовки, устраивали диверсии и выявляли фашистских прихвостней. Подчас наши герои платили своими жизнями. Так, в декабре (на Змейку, кстати) была десантирована диверсионная группа «Месть», но нашелся предатель, и гестапо схватило парашютистов. Изверг Винц лично участвовал в допросах, но ничего не добился. В канун Нового года их расстреляли у Машука. А чуть позже, уже в январе, всего за четыре дня до освобождения Пятигорска фашисты расстреляли и отважную разведчицу Нину Попцову. Перед смертью в гестапо девушку жутко пытали…
Но это я опять, конечно, излагаю то, что мне стало известно позже. А в то время – канун Нового, сорок третьего года, – я ничего этого, естественно, не знал, но явственно чувствовал: фашистам здесь настают кранты… А Магистр все искал. По морозу и выпавшему снегу. Лазать по скалам им с Гансом стало гораздо труднее, и темпы сильно замедлились. Но он не останавливался.
Освобождение Пятигорска происходило довольно‑таки стремительно. В первый день сорок третьего года Северная группа войск Закавказского фронта перешла в наступление. Вечером десятого января соединения 37‑й и 9‑й армий вплотную приблизились к Кавминводам, а утром одиннадцатого вошли в Пятигорск.
Вот я, кажется, и дошел в своем повествовании до Портала… Итак, в начале января фашисты спешно отступали, пытаясь нанести городу максимальный урон – разрушали здания, памятники культуры, сжигали архивы. Более трехсот пятидесяти домов было разрушено в Пятигорске! Город пылал от пожаров, что‑то взрывалось, носились авто и мотоциклеты, сновали немцы, загружали, выгружали, выносили, увозили. В общем, сбегали. Наконец и Магистр осознал эту необходимость.
Хочу еще раз повторить вам, Вера, я не знал и до сих пор не знаю, кем на самом деле был этот человек, в плену у которого я находился пять месяцев. А на самом деле я и сейчас в некотором смысле его пленник. И я не ведаю, откуда он явился, под каким небом и в каком времени он родился на свет. Не представляю, как и зачем он прибился к Рейху и какую роль он там играл. Но очевидно одно – он являлся носителем неких тайных знаний, он многое умел. И я могу только фантазировать, что же искал он с таким остервенением в недрах нашей горы. Источник Абсолютной силы? Абсолютного знания? Ради чего он, кажется, был готов на все?
И вот, когда Магистр осознал, что приход Красной Армии случится в ближайшие дни и поискам его пришел конец, он тоже стал готовиться к бегству. Но по‑своему. Он решил уйти через Портал. Тогда я еще не знал, что он замышляет, но видел, что это нечто необычное. Он окончательно превратил одну из наших комнат в подобие химической лаборатории. Я не подозревал, что в привезенном им багаже столько стекла: разнокалиберные колбы, трубки, пробирки, воронки, реторты… И много реактивов – жидкостей и порошков. Как ранее он одержимо ползал по пещерам, так и теперь он несколько суток одержимо просидел, закрывшись в комнате, и оттуда булькало, свистело и воняло. Нет, ну свой семичасовой ужин он, разумеется, не пропускал. Это – святое.
А потом он ненадолго вышел из дому и привел к нам Софию.
Я знал эту странную девочку с нашей улицы. Она жила в небольшом одноэтажном домике с бабушкой, отцом и братом. Брат, вероятно, был ее близнецом – того же возраста и очень похож. Мы, уличная детвора, считали ту девчонку чокнутой. А как там оно на самом деле – бог знает. София и ее брат были старше меня года на четыре, и в силу возраста мы не общались. Брат ее вообще выпадал из поля моего внимания, он водился со своими ровесниками, у них имелась своя компания из взрослых ребят. София же ни с кем не дружила. Ее часто можно было видеть сидящей на скамейке перед домом, она что‑то напевала себе под нос и слегка раскачивалась в такт пению. Я несколько раз, как воспитанный и вежливый мальчик, пытался с ней поздороваться, но терпел неудачу. Хотя она, реагируя на приветствие, и поворачивала голову, ее глаза не фокусировались на моем лице, она смотрела куда‑то вдаль, сквозь меня, и продолжала свое тихое, неразборчивое пение.
Отец их работал бухгалтером или кем‑то подобным. Еще уличное сарафанное радио доносило, что бабка и отец – из «бывших», и потому я считал все это семейство буржуями. А при фашистах, в октябре, отца и брата вдруг схватило гестапо. Опять же, по слухам, они участвовали в подполье и имели отношение к громкому уничтожению в Пятигорске высокопоставленных немецких офицеров. Тогда по наводке подпольщиков, подсвечивающих цель сигнальными ракетами, наш Пе‑2 разбомбил гостиницу «Бристоль». Там в тот час собрался на совещание весь цвет немецкого командования Северного Кавказа, и многие фрицы погибли. Больше отца и брата Софии никто не видел, она осталась вдвоем с бабушкой. И вот сейчас Магистр привел девушку к нам.
Были сумерки девятого января. Девятое января – особенный для меня день, день рождения. А тогда мне исполнилось двенадцать. Мама, как могла, попыталась устроить праздник. Доступ к кухне нам был разрешен, и она приготовила торт с коржами из кукурузной муки, пропитанными сметаной и вареньем. Очень вкусный, кстати, торт, я до сих пор иногда его готовлю. Даже свечки имелись – двенадцать штук. Я задул их и загадал желание – чтобы все это скоро закончилось. Немцы, мой странный плен… Чтобы нас освободила наша родная Красная Армия!
И тут в доме появились Магистр и София. Сперва Магистр повел девушку в лабораторию. Не сомневаюсь, что он, так же как у меня, брал у нее кровь – после я видел след от иглы на ее руке. Затем они спустились к нам, и Магистр приказал матери: