Бессмертный цветок империи

Но вся обстановка за Атанасией, кажется, была только лишь декорацией в крестьянском театре. Настолько убранство комнаты не шло этому прекрасному лику.

Малое количество запыленных старинных игрушек – вот что бросилось в глаза Дениз. С ними ни разу никто не играл, потому что седой ворс смешался с клубами пыли, обосновавшись в темном углу комнаты. А перед Атанасией, на деревянном скромном столике, сиротливо устроилось несколько книжек. Одна с расписной хрустальной туфелькой, другая со строгими буквами, последняя же была слишком стара, чтобы разглядеть хотя бы потертый рисунок обложки.

Дениз поднимает взгляд к потолку, на котором виднелись подтеки. Удивительно, что он не обвалился вовсе. А мягкая на вид кровать не внушала доверия, ведь под накрытым покрывалом скрывались намятые жесткие матрасы, тройкой накинувшиеся друг на друга. Напоминает ту же, что стояла в ее комнате по приезде, вспоминает леди, наткнувшись на софу. Она была удивительно похожа на нынешнее убранство ее комнаты и Даммартен осознала, чем было обставлено это захудалое местечко – старой гарнитурой прислуг.

Но было здесь и нечто поразительное – нежное зеленое платье, обвитое шелком. Каково жить в конуре, нося столь дорогостоящее одеяние? но потертая обувь на ногах названной принцессы вновь возвращала к действительности – должно быть, это вещи прошлого короля, из года в год желавший единственного: прекрасную дочь на свет. Только его мечта так и осталась несбыточной. Хотя бы после его смерти пригодилась и оставленная пристройка и горы нетронутой одежды, точно хранящиеся за тем платяным шкафом. Потертый и облезлый, сравним только лишь с выдуманной тростью Мари, он также некрасиво оголился стружкой от сырости. За раскрытой дверцей, которая, должно быть, уже никогда больше не захлопнется, виднелось, до смешного, всего три наряда. Должно быть, остальное продали, дабы имелось финансирование дворца павшей принцессы. Но внутри шифоньера играла приятная цветовая гамма: от зеленого к светло-зеленому и темненькая шелковистая тесемка, обрамившая подол, манжеты и воротничок, сравнимая с украшением. А это только одно из тех, которое удалось разглядеть Дениз.

Ощутив чужой аккуратный взгляд, Даммартен осознала, что приковала внимание Атанасии. Та смотрела с неверием, выказывая откровенное непонимание от происходящего.

Как только их взгляды встретились, Дениз сделала глубокий реверанс, выказывая тем самым глубокое уважение к отпрыску короны, достигнув самого пола. Еще немного и она бы села, только бы передать всю кладезь собственных эмоций от роковой встречи.

– Кто это, Мари? – сухо поинтересовалась принцесса.

Голос Атанасии был совершенно не таким, каким представлялся леди. Властным, резким и сильным. Еще ни один ребенок, который встречался Дениз, не способен был так уверенно управлять тембром и речью. Перед ней будто бы находился равный ей человек и это, подумать только, устрашало лучше самой Элизы.

Прочистив горло, экономка сомкнула перед собой руки, мягко кивнув в ответ.

– Гувернантка ее высочества Атанасии. – Строго осведомила ее женщина.

Принцесса причмокнула и, сузив большие глаза, поднялась на ноги, вскинув подбородок. Обойдя вокруг замершей в куртси Дениз, Атанасия с некоторой дотошностью оглядывала пришедшую сюда леди, не найдя в ней изъянов. Или она в чем-то убеждалась.

Быть может, она в отчаянии, думается Атанасии, замершей против названной гувернантки.

– Тогда мне стоит представиться, как подобает принцессе.

И устремилась взглядом в Дениз, которая так и не шелохнулась.

– Можешь поднять голову, – говорит принцесса, – и обучить меня реверансу, как только представишься.

Движения Дениз были филигранными, мягкими, будто бы шелковистыми. Аккуратно выпрямившись, леди слегка наклонилась вперед, не смея боле поднимать взгляда.

– Я леди дома де Даммартен. Зовите меня просто Дениз, ваше высочество.

Атанасия кивнула так, будто бы давно знала эту леди, а после сделала несколько шагов к ней, точно сгорая от нетерпения.

На самом же деле юная принцесса разглядывала человека перед собой, с кивком встретив васильковые глаза, под которыми разлились голубые венки. Эта леди для нее точно осталась все той же, отчего чувствовался трепет волнения. Атанасия не могла отвязаться от возникших в голове воспоминаний, заставивших загудеть сердце.

Как только принцесса вновь замерла против Дениз, то сразу повернулась к Мари, держащейся в стороне. Она всегда была такой, раздается в голове Атанасии, и я прекрасно понимаю причину.

– Я начну учиться? – интересуется принцесса.

Экономка кивает, прикрыв глаза.

– Верно, ваше высочество.

– Я уже умею писать и читать.

Мари со строгостью взглянула на Атанасию.

– Этого недостаточно, ваше высочество.

Обогнув тусклую софу, принцесса взяла в руки книгу, прижав к себе.

– Для того, чтобы уйти – более чем.

Послышался длинный вздох экономки. Кажется, эта сцена повторялась между ними неслыханное множество раз. Точно названная принцесса всегда заканчивала их разговор лишь так на любые изречения Мари, из-за чего безысходность от долгожданной встречи с героиней всех льющихся песен менестрелей только подпитывала знатную леди к неизвестным подвигам.

Потому Дениз раскрыла губы, чтобы повысить свою значимость в глазах малолетнего бастарда:

– Позвольте сказать, ваше высочество.

Атанасия кивнула, даже не взглянув на Дениз.

– Помимо грамоты я обучу вас арифметике, азам этикета и истории.

А следующее точно сорвалось с губ принцессы, из-за чего она тут же нахмурилась:

– А языкам?

Мягко улыбнувшись, леди глубоко кивнула, вытянув вперед руку. Несколько замявшись, Атанасия все же показывает обложку гувернантке, не давая ей книгу.

Теперь в потертостях древних рукописей можно было разглядеть золотистых орнамент виноградных лоз, прекрасных белокрылых голубей, парящих на корешке книги, и даже «косноязычное» название, которое в их дни считалось возмутительным. Но Дениз знала этот язык как свой собственный.

– Зарождение Литы. История создания короны.

Глаза принцессы сверкнули, и она повернула к себе сказочную обложку, проведя по буквам подушечками пальцев. Казалось, что ей открылся клад, в котором скрывались от нее все драгоценности этого мира.

Отвернувшись к деревянному столику, Атанасия разложила на нем две книжки. Одна из них являлась словарем. А после девочка прочла вслух:

– «Иродж зе Литови. Созид зе крона. Ристопи».

Скрыв удивление на лице, Дениз похвалила принцессу, на что та лишь с безразличием раскрыла том. Теперь Атанасия делала вид, что поглощена изучением книги, вскользь прислушиваясь к внешней обстановке.

Дениз не сразу отметила, в какой момент Мари оказалась за ее спиной. Та точно выжидала, что скажет о принцессе леди. И спустя минуту она прошептала:

– Своенравное дитя.

Прикусив губу, экономка кивает.

– Премного надеюсь на ваше благоразумие, леди Даммартен.

А Дениз все думала, разглядывая затылок принцессы. Было в ней что-то особенное. Ее взгляд, речь и даже движения.

– Сколько принцессе лет? – интересуется леди.

– В рождество исполнится пять.

Вновь очертив силуэт Атанасии, Дениз отказывалась верить словам экономки, посчитав это дурной шуткой, а после она вспомнила, что примерно четыре года назад появились дурманящая слух молва. Оказывается, и ее шестнадцать лет были не так давно.

Устремившись взглядом на циферблат, леди в откровенном скепсисе оглядывала перекатывающую стрелку, вновь обратившись к Мари:

– В котором часу обедает принцесса?

– В четвертом. – Сухо отвечает она.

Решив не заострять на этом особое внимание, Дениз только слабо кивает, подойдя ближе к Атанасии, которая уже что-то отмечала в тексте пером. Ее лишь на долю секунду оторвала от присмотра Мари, сказав:

– Сегодня принцессу обслужит повар главной палаты, потому передайте ему, что ее высочество особенно желает десерт.

Стремительно направившись к двери, Мари хотела было покинуть комнату, но Дениз вовремя успела ее окликнуть:

– Имеется ли у ее высочества какая-либо непереносимость пищи?

Экономка замерла, сжав дверной косяк до боли в пальцах, и развернулась в левый профиль. Атанасия замерла с первом в руке, а это значило, что она прекрасно слышит их разговор.

– Только лишь непереносимость сладкого. – Сухо отвечает она.

И Мари стремительно покинула покои названной принцессы.

– Я не буду есть эту дрянь!!

Фарфоровая тарелка, напоминавшая лопух красивой формы, вдребезги раскололась, со свистом разлетевшись по блистающему паркету, и только визг королевы Элизы смог заглушить столь кричащее падение дорогой утвари.

Она тяжело дышала. Нет, даже нервно. Ноздри ее колыхались с особенной скоростью, отчего даже приподнимался кончик красивого носа. Тонкие-тонкие тесемки брови строгой формой накрыли глаза, словно блюдца поверх чашки – также склонились над верхним веком, заметно сморщив его. Кричал не только ее голос, вылетающий из широко раскрытого рта с грубой аркой купидона, но и весь ее внешний вид с причудливым красный пером в волосах белого парика. Она даже сжала пальцы в кулаки и затряслась как избалованный ребенок на месте, ломая каблуки о пол. Фальшивая мушка взмыла вверх, подтершись, но только раздутый живот не был фальшью – этот червовый плод, как говорит королева Элиза, вечно хочет еды, потому-то сама она так нервозна и невыносима все эти месяцы. Прислуге лишь приходилось соглашаться с этой нелепицей, в тайне осуждая – но только в тайне, ведь каждый второй может быть ее ушами, ее глазами.

Перепуганная горничная, прижав поднос к груди, судорожно упала на колени, прямо в осколки фарфоровой тары, и, еле бубня под нос, залилась в пустых извинениях, как тот соловей, поющий только под окнами королевы Элизы. Лакей увидел, как королева, явно занервничав, что вновь устроила переполох, вгрызлась острыми передними зубами в свои ногти, которые постоянно подпиливает прислуга, отчего неохотно сморщил губы, отвернувшись от женщины, и прикрыл веки, дожидаясь окончания этого дня. Но даже отголоски угрызения совести от нее отстали – ей хотелось куда больше, чем битая посуда под ногами.

– Чертовка!

Она в сердцах поднялась на ноги, но, встав одной ступней на ребро туфли, чуть не упала, заметно для всех первым делом схватившись за пузо, – падение же не увенчалось успехом – потому, взяв со стола высокие сетчатые перчатки, без конца начала избивать лицо прислуги, изредка подпрыгивая и взвизгивая.

Насмешливо и до чего же карикатурно подскакивал ее парик, оголяя коричневые собранные волосы, пряди которых уже показались на взмокшем лбу. Не будь ее лакей человечным, он бы смеялся хотя бы над внешним видом хозяйки, но звуки битья, больно изрезавшие чужую кожу, все же выше, чем смехотворный облик сумасшедшей королевы.

– Твоя королева чуть не испустила дух на глазах твоих, а ты пластом улеглась на полу, мерзавка!

Удары на слух казались все сильнее и сильнее, да и сама женщина замахивалась намного дальше от лица, целясь в ненавистные глаза прислуги: все равно не нужны. Лакей ничего не мог сделать, – перечить своей госпоже – значит тут же лишиться работы, но в случае с королевой Элизой – головы. Он, закусив язык, наблюдал за вечной сценой очередной перепалки, повторяющаяся несколько раз на дню.

Неожиданно для него удары стихли. Королева, неприглядно выглядящая в глазах челяди, редкой жаждой глотала ртом воздух, опираясь кистями рук на собственные колени. Ее парик съехал, и если она сделает еще движение, то тот напрочь упадет, только ее это совсем не волновало. Если она решит прекратить, только из-за съехавшего парика, то бесполезное наказание пройдет даром – ее разве будут тогда бояться? потому Элиза напоследок швырнула перчатку в горничную и сдула свои пряди волос с лица, в горделивом смирении пальцем указав в сторону двери.

– Видеть тебя не могу! Убирайся с глаз!

Девушка мигом вскочила на ноги. Она мельком склонила голову перед избившей ее женщиной и, моментально развернувшись к ней затылком, побежала к дверям, явно скрывая от королевы свои слезы, за которые она тоже может отхватить сполна. Лакей с маской ужаса замер у дверей, украдкой поймав расцарапанное лицо, успевшее набухнуть. Он видел эту служанку несколько раз за обедом, и даже тогда она выглядела изнеможенно. Юноша заволновался, и хотел было подать ей свою руку, но тут же опешил, вновь взглянув на свою госпожу. Горничная тут же исчезла из этой комнаты, будто ее вовсе и не существовало, только вот в коридоре слышались обреченные вопли, точно поднявшиеся по всему королевству.

Как только неуклюжая для нее девчонка скрылась, королева Элиза, смахнув рукой белый парик, разогнулась и, кинув оставшуюся в руке перчатку на пол, сама же упала в мягонькую софу, сильнее вжавшись ягодицами в невесомую обивку. Она драматично распустила собранные русые волосы, едва притрагивающиеся к лопаткам, и принялась чесаться, как вшивые бродяжки, клянчащие кость у мясников. Она так же закатывала глаза в наслаждении и изредка морщила лоб, когда тонкий волос врезался в короткий ноготь. Как только перхоть с затылка обсыпала все платье и лицо, она довольно обмякла и, намочив слюной палец, стерла с кожи мушку, сразу же брезгливо вытеревшись о ткань юбки. Так, как всегда делала в своих личных покоях, где не было чужих глаз.

Только вот она знала, что не одна. И знала, что юный прислужник, хотя и трясется как жалкий щенок у двери, с интересным отвращением поглядывает в ее сторону. Элиза любит внимание, даже такое, потому, без заметного кокетства, напротив, показывая полное безразличие, она решила избавиться от мешающего ей пышного платья. Схватившись за пуговки на груди, женщина начала выталкивать их из петель одну за другой, пока не дошла до последней, которая полностью оголила верх ее бельевого платья. И лакей, смотревший какое-то время на нее взглядом умалишенного, сейчас с дурманом в глазах и с редкими красными ушами отвернулся, завидев ее спавшую сорочку, и смущенно прочистил горло, точно ради того, чтобы привлечь внимание своей госпожи.

Элиза не сразу взглянула на него. Она продолжала теребить рукава платья, чтобы оголить и плечи, но у нее это отчаянно не выходило.

– Премного надеюсь, что ты осведомил горничных о разрухе? – на редкость игриво проговорила она, продолжая раздеваться за спиной молодого мужчины.

– Д-да, то есть… нет, – он резко дернул на себя громоздкую дверь и выбежал из комнаты, впопыхах стараясь забыть увиденное им ранее.

– Пустоголовый.

Элиза с презрением взглянула на место, где он стоял. Ее голубые глаза неприветливо поблескивали при свете солнца, а ягодные губы, помада на которых уже сошла в центре, брезгливо натянулись в зверской улыбке.

Она ненавидела и одновременно обожала прислугу, которая кружила вокруг нее нескончаемый хоровод ежечасно. С беременностью даже горничные спали у нее на коврике, потому что никто не знал, в котором часу прозвенит адский звон ее колокольчика, ведь каждый считал, что вынашивание нежеланного ребенка только подпортило ее самочувствие, дескать, бывалая распущенность спускала больше благосклонности им как прислуге.

Но самой же Элизе на редкость нравилось просыпаться в плохом настроении, ведь именно тогда челядь была необыкновенно чутка к ее величеству. Сидя на этой мягкой софе полураздетой и поедая плоды наливного винограда из хрустальной чаши, она вспоминала свою жизнь вне дворца без всякой нежности. Тогда она не могла позволить себе и лишнего платья, потому что ее отец был скупердяем, а вот уроков было предостаточно, – еще бы! – претендентка на роль королевы. На нее возлагались большие надежды, хотя маленькой тогдашней Элизе все уже было безразлично. Власть и богатство – единственное, что вызволяло ее из постели после утомительных занятий этикетом, где вместо легкого чая она распивала лошадиную дозу валерианы.

Усмехаясь на проблески прошлого, она обернулась через плечо – старый дворец, напоминающий по размерам ее бывшее скромное поместье, без старания смешило. Потерявший бывалое богатство цвет стен и блеск крыши, старые пятнистые окна и подгнильные оконные рамы вызволяли редкую неприглядную отраду из души Элизы. Безымянный фасад напоминал ее несчастную жизнь, но даже с этим никакого сострадания к этому месту она никогда не испытывала. И хотя незаконнорожденную принцессу ей еще не довелось наблюдать хотя бы за пыльными окнами нищего дворца, она уже плевалась о предстоящей участи юной девицы, – только восемнадцать при восходе луны ей исполнится, – думает женщина, – нога ее боле не ступит ни в этот дворец, ни в грязное стойло подле него.

Громкий смех растекся по комнате очень неопрятно. Хотелось закрыть уши, ведь смеяться изысканно королева точно не умела. Сквозь него был слышан чужой шаг. Элиза имела дивный слух, чтобы сквозь шум поймать даже жужжащую плечу, по ошибке залетевшая в дворцовые стены, и, подумав, что это ее красивый лакей, она задрала пышную юбку до начала чулок и, отцепив один от подтяжек, мягко начала стаскивать его вниз по коже. Дверь приоткрылась, тут же, на удивление, тонкая струя кокетливого смеха охватила воздух, и она проговорила:

– Ты позвал горничную?

Ее вопрос так и повис в воздухе.

Перед ней стоял Грегуар – весь сердитый, взмокший и непривлекательный. Она отметила его новый фрак, в котором ему сегодня заметно жарко, и завидела толстую тетрадь, где он со дня ее визита отмечал разбитую утварь, чаще записанная под ее девичьей фамилией. Так, чтобы обозначить, насколько неприглядно он к ней относился, чтобы всякий раз, когда она подписывалась под его словом, ее охватывала непомерной силы ярость. Он никогда не признавал в ней полноправную королеву, но и это было совсем не важно, зная его невыигрышную позицию на шахматной доске. Короли ходят на одну клетку, но только королевы пересекают целое поле.

Но вместе с этим Элиза просто терпеть его не могла, хотя и выгнула губы уголками вверх. Ради чего только не пойдешь, чтобы завладеть всеми дарами целой Фирении.

– О, достопочтенный Грегуар. – Женщина скромно улыбнулась и спрятала обнаженную ногу за юбкой. Ее голос понизился до редкой сладости, с которой она чаще лепетала королю.

– Что ты устроила? – он сделал несколько шагов к ней, слепо огибая обломки посуды на полу.

– Это все та горничная! как же ее звали… – обгрызанный палец припал к красивым губам, несколько раз похлопавший по ним. – Имечко еще какое-то сладенькое… а! Точно… Парфе. – Вновь подцепив виноградину, она аккуратно затолкала ее в рот, слышно прожевав.

Конечно, имя было издевкой, никого из слуг не звали «парфе».

– Прошу тебя, смилуйся же! – он ударил по разные стороны столика руками, бешенными соколиными глазами уставившись на Элизу. – Прекрати все крушить, умоляю. Казна не может уходить только на одну умалишенную беременную женщину, крушащей все на своем пути! – И добавил: – Одни только пособия выписываются в несколько золотых! А это только за молчание.

Она перестала жевать и злобно взглянула в лицо мужчины.

Желваки на ее скулах заиграли сильнее, а вместо кокетливой мимики с мягкой протяжной улыбкой на лице выступила гримаса раздражения. И без того немного нарумяненные щеки сильнее раскраснелись, брови еще жестче угрубились, а зубы захватили внутреннюю сторону нижней губы, больно закусив ее. Грегуар же, завидев это лицо перед собой, восхвалялся, сильнее глумясь над каждым произнесенным ею словом:

– Или ты запамятовала?

Все произошло за секунду. Громкий хлопок от пощечины тотчас оглушил эту комнату. Пощечины королева Элиза раздавать умела, и умела она это делать порой больнее собственных рыцарей. Щека Грегуара вздулась, напомнив спелый персик, а пенсе слетело с носа, разбившись так же, как и вся фарфоровая утварь. Он, разинув рот, разгневано посмотрел на нее, тогда она поднялась на ноги и схватила его за подбородок, сильно сжав его пальцами.

– Внимай внимательно, а лучше – запиши. – Сквозь зубы процедила эта женщина, и он от неожиданности выронил расписанную вдоль и поперек тетрадку. – Заливать, подобно соловью, ты способен только королю, а не мне, жалкий писарь. – И, оттолкнув его лицо в сторону, она направилась к дверям. – Дам тебе дружеский совет: займись переписыванием, как в прежние времена, и не мельтеши передо мною своей казенной тетрадкой. – На выходе пролепетала: – Худо будет.

Ее шаг все сильнее удалялся от слуха мужчины, пока вовсе не стих. Только дверной хлопок отвлек его от каких-то дальних переживаний, которые ему были явно отрадней нынешних. Он тут же встрепенулся, коснулся пульсирующей щеки тыльной стороной ладони и, недолго думая, швырнул со стола чашу с виноградом, влетевшая прямо в светлую стену.

Еще одна посуда раскрошилась, как крупицы льда, а виноградные плоды неприглядно вмялись в стену, потихоньку скатываясь вниз по собственному соку.

– Алчная сука! – Гневно прорычал Грегуар, ударив кулаком по столу.

Он редко мог пользоваться ее положением как хотел, а подобное неповиновение только сильнее злило его. Непреодолимое желание растоптать ее, растерзать и прилюдно унизить взращивало в нем все большую неприязнь к образу этой женщины. Теперь просто он терпеть не мог высоких, бледных и русоволосых женщин, моментально вызывавших в нем мигрень от одного только вида.

Какое-то время, быть может, даже считанные секунды, он смотрел в одну точку, сверля взглядом раму французских окон, пытаясь успокоиться. Сбившееся дыхание только усиливалось из-за давящего горло воротника, потому пришлось отстегнуть фамильный галстук, вложив его небрежно в передний карман. Дышать заметно стало легче и от гнева вовсе не пекло в легких, хотя раскрасневшееся лицо, даже под густой щетиной, передавало опасливое настроение мужчины. Несколько раз повернув головой из стороны в сторону, он раскрыл папку и достал перо с чернилами из кармана, чтобы чиркнуть на ее фамилию разбитое пенсе, но резкий крик в коридоре не дал ему сделать хотя бы кляксу. Он сразу понял, что кричала Элиза.

Она кричала невыносимо высоко и, возможно, поднеси он к ее крылатым губам бокал, тот без труда бы разбился, вонзившись осколками в ее розовую кожу. Выбросив из руки перо, напрочь измазавшее весь стол в чернилах, он немедля покинул комнату, пытаясь определить источник китового крика.

Из-за редкой силы голоса мужчина безошибочно двигался по витражному коридору прямиком к главной лестнице, откуда растекался мучительной тональности крик, приводящий его одновременно в усладу для ушей. Он невольно представлял ее растекшееся неприглядное тело на красном ковре, извивающееся в припадке, потому сильно не спешил, явно замедлив шаг. Но как только его завидела испуганная горничная, медленная поступь тут же сменилась на непрерывный бег.

– Господин писарь! – она неуклюже замерла, схватившись за плечики его фрака кровоточащими пальчиками.

– Имейте уважение! – он брезгливо отодвинул ее от себя, еле касаясь ее дрожащих рук.

– Господин Грегуар! – тут же поправила себя девушка, сильнее заволновавшись. – Мнится мне, что королева силится!

Писарь на мгновение впал в смятение. Ринувшись к сорвавшей голос Элизе, он попутно сбросил мешавший ему фрак на пол. Голос безумной женщины был все ближе и ближе, а горничная все не в силах бежала вслед за ним, жадно заглатывая ртом воздух. В какой-то момент он завидел, что она держала в руках его тяжелый фрак – когда только успела? – подумал он.

– Тебе следовало бежать сюда уже с акушеркой под руку! – гневно выпалил мужчина, отчего голос сорвался до редкого хрипа.

– П-прошу простить мне мою недальновидность. Мне разумелось, что стоило…

– Умолкни! – рявкнул он, когда увидел Элизу, припавшей спиной к белым перилам с сильной отдышкой. – Не заставляй меня вторить вновь!

Горничная, подпрыгнув на месте, ринулась по лестнице вниз в разы быстрее, чем бежала ранее. Ее нога больно заворачивалась на ребро, отчего явно ломило суставы, но это никого не волновало. Она провинилась, и королева точно найдет ей очередное наказание в ближайшие дни.

Грегуар же был напуган. Королева то заметно дышала, раскрывая губы как болтающие в воде рыбы, то вовсе замолкала, чуть ли не скатываясь вниз по ступеням. Когда же мужчина упал рядом с Элизой, то первым делом, завидев ее закатывающиеся в обморочном припадке глаза, проверил еле льющийся пульс на шее, а после стал с силой ударять ее по щекам, приводя в сознание. Женщина бессильно растекалась по мраморной плитке, потихоньку падая в нее лицом, но Грегуар не сдавался, отчаянно держа ее в своих трясущихся руках.

– Ну же… – он взволнованно совершил очередной удар по щеке, который сопроводился знакомым ему визгом.

Она угрюмо взглянула в его глаза, тяжело выдыхая горячий пар. Казалось, горячка подоспела совершенно внезапно.

– Если… если еще хоть раз ты позволишь себе подобное, – она говорила на заметном выдохе, проглатывая некоторые буквы от тяжести шевеления губ, – я самолично распоряжусь твоей незамедлительной отставкой. – Она явно подумала, что тот дал ей, бесчестной, сдачи.