- -
- 100%
- +
Здесь-то ясно совершенно точно, этих прихватил на горяченьком, нынче проучит, можете не сомневаться! Три первых удара – его, а там разберемся. Погоди только, выйди из квартиры, мигом узнаешь! И поймёшь. Звонок устроил длинный-предлинный, наглый и злой. Само собой дураков нет, одни умные сидят и помалкивают, пережидают грозу. Что, надежно спрятались за железной дверью? Ладно, хорошо же, раз вы так, я эдак: шибанул ногой… та и раскрылась в обратную сторону. А уже всё равно – умирать так с музыкой, заскочил в чужую квартиру, кто тут есть живой-здоровый? Сейчас поправим. Вперёд в комнату, где искомый балкон, вот они где! И дверь на балкон ещё раскрытая.
– Не стыдно в прохожих бросаться? Убить же можно!
Комната размерами и расположением напоминает его собственную: квартира торцовая, два окна в комнате на разные стороны. Была бы на месте пьяная компания, честное слово, с последней радостью бросился в драку на всех сразу, но перед ним худенькая, неприметная домашняя девица, почти ребенок сидит в облезшем инвалидном кресле на балконе, скукожилась от страха. Обидно!
– Обувь чистила на балконе, щётка из рук вылетела и вниз упала. Я же инвалидка. Принесли – спасибо, а кричать не надо.
– Врёшь всё! И тот раз, на Новый год, чуть глаза не выжгли фейерверком, про кирпич вообще говорить не хочу. Зачем? Что плохого сделал, что на корню уничтожаете? Или киллером нанял кто убрать, как бы случайно? Весело ей. Чего смешного? Или это не вы кидали, а кто другой? Кинул и выскочил в дверь, прячется где-нибудь на чердаке?
– Нет, я, я, извините, щетка вырвалась из рук. Чай пить будете? Меня Таней зовут.
Ясное дело – врёт. Врет нагло и беспардонно, что прямо написано у нее на лице. Ну и ладно, Глеб решил притворится, что поверил.
– Не откажусь. Я Заваркин Глеб из соседнего дома. Можно называть просто Глеб. Вы, Таня, с родителями живёте?
– С мамой.
Заваркин облокотился на балконные перила, оглядел пустынный двор внизу.
– А и ничего, бывает. Сейчас по делам вздумал сбегать в магазин, а тут сверху щётка прилетела… так, ну ладно, пора идти, стоп, где моя бумажка? Я, знаете ли, всегда, прежде чем из дома уйти, план составляю перемещений на весь день, все по пунктикам распишу и бегаю спокойно согласно руководства, иногда езжу. Езжу редко, деньги экономлю, потому что сторожа мало получают, а я сторожем работаю. Да где же она? Впрочем и без того знаю, что следующим третьим пунктом значится: «купить килограмм гашеной извести в подвальном магазинчике «Недорогой».
Погреб собрался белить, прибраться там надо, все лишнее выбросить, почистить, а то у нас в погребе чёрт ногу сломит, вычищу, потом надо ещё будет, кстати, кисть купить. У вас, случаем, кисти нет? Или, может, еще в том же погребе найду, вы не беспокойтесь, полки только починю, доски сильно подгнили, боюсь, рухнут вместе с банками солений. Впрочем, в этом году не буду ничего солить, зачем мне одному? Да где же она, склероз начался что ли, всегда в верхний карман у сердца бумажку кладу. Без бумажки нынче шага ступить невозможно, ничего не помню – выйду на улицу и стою-вспоминаю. Значит, дома забыл. Придётся вернуться. Еще в Интернете пишу рассказы, мой псевдоним Глеб Арбенин, не слыхали?
– Псевдоним – нет, а вас часто сверху вижу. Фэнтэзи работаете?
– Всякое разное, что в голову приходит: ночами через двое суток дежурю, когда на выходные или праздники дежурство выпадет, то двое суток подряд сидеть взаперти приходится. Что так смотрите? Для писания очень удобно, только платят мало, две с половиной тысячи в месяц. Из них за квартиру коммунальные платежи тысячу с лишним приходится отдавать.
– У вас и книги есть изданные?
– Одна. Еще несколько рассказов напечатано. Год назад написал роман, решил в конкурсе с ним поучаствовать, там, между прочим, приз – десять тысяч долларов. Вспомнил!
– Что?
– В списке первым пунктом идет интернет-кафе: надо глянуть почту, можно ли билеты забирать в Москву, туда-обратно за счет фирмы, ясно? На днях финальный список опубликовали, я в нёго попал, а конкурс-то всемирный, между прочим, девятьсот участников было. Даже из Канады народ романы присылал, про Израиль и говорить нечего… Кстати сказать, по условиям могу на церемонию награждения с собой одного гостя взять. Правда лететь ему придется за свой счет и гостиница тоже. Не верите? У вас, случайно, интернета нет? Могу показать.
– Конечно есть. Я же в институте учусь, на заочном, у нас образование идет дистанционным образом, очень удобно, так что давайте, посмотрим про ваш билет на моём компьютере…
С не знающей пределов благодарностью, Глеб воззрил на инвалидку, едва не прибившую его щёткой, а прежде кирпичом, и едва не обуглившую фейерверком: большая удача с ним сегодня приключилась. А что, весьма симпатичная девушка, вежливая, приятная в обхождении. Да и сколько у Заваркина в интернет-кафе на счету осталось? Возможно, что ничего.
С улыбкой он прошел обратно в прихожую, разулся там, как подобает гостю, отнес и положил на место щетку.
– Вот он я, смотрите, в финальном списке! В номинации психологического романа десять человек финалистов. Скоро еду в Москву, где с вероятностью десять процентов получаю десять тысяч долларов или триста тысяч рублей. Нет, вы себе представляете сумму? А вот в номинации за доброту всего нас двое, значит с вероятностью пятьдесят процентов, получаю еще две тысячи долларов, да за книгу тысячку издательство обещает. Таким образом, практически шесть лет свободной жизни впереди, если сильно не тратиться! За это время можно ещё сколько всего написать! Не верите?
– Почему не верю? Конечно, верю.
– Да вижу, не верите. Думаете, разыгрываю? А вот, пожалуйста, мой паспорт. Я последнее время обязательно с паспортом хожу. Бывает, идет человек по городу – хлоп и умер. Ну, мало ли? Разрыв сердца, к примеру. Или кирпичом по голове – чпок и лыжи кверху! Не предумышленно, разумеется. А в кармане у того человека паспорт есть, и всем ясно: погибший Глеб Заваркин, тридцати двух полных лет, проживает согласно прописке вот, смотрите, в соседнем доме. Похоронят за счёт собеса и табличку с именем-фамилией, небось, напишут, ибо государство у нас какое? Государство наше социальное…. О, смотрите, билеты можно забирать. Вот и дата здесь указана и номер рейса и место даже… Все, извините… мне пора.
– Что за срочность, писатель Арбенин? Успеете вы свои билеты забрать и в магазин «Недорогой» сбегать… чай у меня на кухне вскипел, вы налейте две чашки… я была бы очень благодарна… Сделайте одолжение девушке-инвалиду, налейте чаю! А лучше даже… знаете что? Перенесите меня на кухню? Знаете, как долго самой туда добираться? Сможете?
– Не составит ни малейшего труда, с удовольствием.
Никогда прежде Заваркин не носил женщин на руках. Чего не было, того не было. И если совсем уж честно, когда в фильме каком романтическом возьмет кто даму на руки и понесет куда-нибудь, Заваркин всегда отворачивался в сторону, потому что неудобно ему за актеров, стыдновато, но тут, извините, другой случай… медицинский. Он вообразил себя медбратом-волонтером в белом халате с красным крестом на спине, и от того как бы привычно и профессионально обнял девушку левой рукой за талию, правую совершенно естественно сунул под коленки, поднял и легко отнес, куда она просила: на кухню. Чаю налил в чашки, сел напротив, разулыбавшись тем же самым медбратом.
– А знаете, что я придумала? Возьмите меня с собой на церемонию награждения в качестве гостя, – детским голоском попросила террористка, опустив глаза и помешивая ложечкой в чашке. – Не бойтесь, деньги на билет и проживание имеются. Будете возить повсюду в коляске… жюри к вам обязательно проникнется… Да им просто деться некуда будет, когда тут такая мелодрама на глазах у всех развернется. По крайней мере, две тысячи долларов за доброту вам стопроцентно обеспечены. Купите себе ноутбук…
– Действительно, неплохая идейка. Обязательно над этим подумаю, а пока спасибо за чай. Пора идти.
– Не хотите, значит? Ну, пеняйте тогда на себя, счастливого пути.
– До свидания.
Со скорбным видом, испытывая в глубине души совершенно неоднозначные чувства, но твердым, мужественным шагом Заваркин покинул квартиру. Хозяйка осталась сидеть на прежнем месте с опущенными глазами в позе оставленной, почти брошенной женщины.
Вот как быстро и порой замечательно меняется мир: не далее часа назад летел по ступеням наверх, мечтал погибнуть в жестокой кровавой драке – обратно вышел, пылая вдохновенными грезами о прекрасном будущем, когда бы и без спроса можно было носить такую лёгонькую девушку на руках сколько хочешь, в своё, а может, чем чёрт не шутит, и в её удовольствие. И обязан будешь носить ее так на руках всю жизнь! А ведь счастье это, наверное, возможно, коли она сама, по своему хотению, взяла и зафинтилила в него щёткой… а до того как-то даже большим кирпичом. Где такой на балконе сыскала? Для чего он у них там лежал? По чью счастливую долю?
Спускался по лестнице медленно, размышляя, специально бросила или случайно чуть не убила? Вообще-то, учитывая предысторию их заочных отношений, выходило, что со смыслом… Глеб круто развернулся, взбежал на пятый этаж, толкнул по-прежнему незапертую дверь…
Девушка вполне самостоятельно стояла посреди прихожей, задумчиво вертя в руках сильно истрепанную жизнью одёжную щетку. Кратко глянув на шумно дышащего Заваркина, меланхолически вздохнула:
– Что, решил-таки загрести две тыщи за доброту?
– Да пошла ты…
Глава 4
Получив в компании билеты до Москвы, и окончательно уверовав, что приглашение отнюдь не веселый розыгрыш, но серьёзное столичное мероприятие, Заваркин подменился на работе и вылетел в Москву в приподнятом настроении, уже совершенно точно чувствуя себя состоявшимся писателем, которому вот-вот предстоит стать именитым лауреатом, а главное, обеспеченным на пять лет вперед безбедной жизнью человеком.
Устроители конкурса купили сравнительно дорогие билеты: шесть тысяч туда, шесть тысяч обратно, итого в двенадцать тысяч им обошлась только одна его дорога, хотя в здании аэропорта через каждые две минуты шла реклама полета до Москвы в оба конца всего за пять тысяч рублей.
Забота неведомых олигархов тем более приятна, что связь по телефону держала сама Маша, обладательница чудесного уважительного голоса, вселявшего уверенность в себе. Она честно предупредила, что встречать Глеба в аэропорту никто не будет, но, собственно, он на это даже и не рассчитывал.
Действительно, поди – попробуй встретить сорок финалистов, летящих и едущих из разных концов страны и мира. Гостиница для вселения указана, схема транспортная, как добираться, известна, что они маленькие дети? Сами распрекрасно найдут праздник своей писательской жизни.
После набора высоты в вип-салоне за шторкой началось свое отдельное веселье: звяканье, бульканье, смех и чмоканья, по обрывкам фраз было ясно, что за шторкой летит некий высокопоставленный чиновник или депутат со свитой журналистов, освещающих его визит, и как только командир лайнера окончил речь по радио с пожеланием счастливого полета, стюардессы немедленно повезли за ту плотную шторку в узких, размерах как раз в проход, коробах на колёсиках по проходу меж кресел шампанское с закусками, пиво с закусками, водку и коньяк с закусками.
Со временем веселье умножилось кратно, подбадриваемое звонкими, радостными женскими смехом, скоро в туалет выстроилась очередь отнюдь не из детей дошкольного возраста, отдельного туалета для вип-салона в самолете очевидно предусмотрено не было.
– Хозяин наш летит, – сказал сосед слева.
– Бауэр? – радостно округлила глаза женщина, сидевшая у иллюминатора, – а я думала, что у них специальный самолет для таких высоких персон.
– Может быть и специальный есть, но вот снизошел.
К сожалению, Боинг, как и прежние ТУ-154, оказался машиной тесной для пассажиров обычного салона. Когда сидящий впереди решил вздремнуть, кресло его опустилось Глебу на колени, и тому ничего не осталась, как застенчиво сунуть левую коленку к соседу, а правую он выпустил в проход, где её тут же взяла на абордаж стюардесса своим быстроходным коробом-прилавком.
– Тесновато? – полюбопытствовал пассажир слева, дозволивший только что забраться на его территорию.
Больно… вато, черт бы их побрал с этими колясками, бегают туда-сюда… как гейши.
Сосед весело расхохотался.
В Москве Заваркин без труда отыскал гостиницу, которая оказалась звёздного класса и была полна иностранцев, которые прогуливались по круглой площади первого этажа после завтрака, снисходительно процеживая глазами вышколенный обслуживающий персонал.
Администратор приглушенно сообщила Глебу ждать одиннадцати часов, на это время забронировано его вселение, а завтра, точно в одиннадцать – выселение.
В приятном предвкушении грядущих литературных событий, он отправился посидеть на каком-нибудь из кожаных диванчиков, в изобилии расставленных повсюду, как вдруг услышал совсем рядом русскую жизнерадостную речь из одного диванного закоулка недалеко от администратора. Прислушавшись, понял, что речь идет о том самом литературном конкурсе, на который приехал, его финалистах, произведениях… Сделалось ясно, что это тоже финалисты, съехавшиеся в Москву с разных концов страны, расселенные в той же гостиницы и сейчас ожидающие вселения, коротая время в обсуждении своих надежд.
«Не я один, значит, такой идиот», – облегчённо выдохнул Глеб, вглядываясь в лица сотоварищей, и не обнаруживая в них решительно никаких общих черт. Просто ни единой – все такие разнообразные!
Вот вполне добродушный краснодарец Владимир, самый пожилой из номинантов дядька, лет сорока пяти, с залысинами, его повесть была единственным конкурентом романа Заваркина в номинации «За доброту».
– С утра завтра можно позавтракать бесплатно, – кивнул по свойски Владимир на столики, за которыми припозднившиеся иностранцы бесстрастно жевали свои порции, блистая белоснежными искусственными зубами, – здесь полагается бесплатный завтрак. Я спрашивал администратора, нельзя ли позавтракать сегодня, но она сказала, что нет. У них завтрак как раз до одиннадцати.
Таким образом, Владимир сразу выказал себя хорошо информированным человеком, с хозяйственной жилкой, не зря же служил в администрации края.
Самым заметным в компании несомненно, был Станислав с Урала, автор романа-трилогии: высокий под два метра, худощавый человек лет тридцати, с интеллигентным лицом, которому весьма шли симпатичные рыжеватые усики. Не большие, не маленькие, как раз в меру. Он подробно и с удовольствием рассказывал о своем романе и о себе, было видно, что перед ними открытый, современный человек, пишущий хорошие вещи. По какому-то удивительному совпадению, как и Владимир, он тоже работал в администрации, но только некой уральской области.
– О, – обрадовался появлению сибиряка Заваркина краснодарец Владимир, – а есть среди нас Анатольская, что написала роман «Сибирский виртуал»? – и посмотрел на двух женщин, молодую и не очень, оказавшихся в компании.
– Есть, – ответила не сразу и не поднимая глаз дама в возрасте, до того тихо сидевшая с опущенным лицом в затемненном месте, на уголке диванчика.
– Интересно получается, вы сами значитесь из Санкт-Петербурга, а пишите о Сибири.
На что дама отвечала смутно: будто она не сама Анатольская, но представляет ее интересы здесь, являясь литературным агентом.
От удивления все на пару минут лишились дара речи и уважительно разглядывали маленькую женщину, не так-сяк вам какой-нибудь, настоящий литературный агент. Больше ни у кого, кроме неведомой Анатольской собственных агентов не оказалось, и свои вопросы, в том числе поселение в гостиницу они решали самостоятельно.
Вторая финалистка женского пола оказалась тоже из Питера – молоденькая блондинка по имени Светлана, написавшая повесть про первокурсницу-студентку. Сама Светлана оказалась учительницей русского языка литературы.
– Мне премии не надо, – высказалась она решительно, окинув компанию смелым взглядом, свойственным юности, будто надеясь, что здесь инкогнито затесался некто ведающий распределением денег. – Дали бы ноутбук хороший, на том спасибо. Ведь на наши билеты, гостиницу, бал в Шератоне на сорок человек с участием известных артистов, они расходуют не менее тысячи долларов на нос, а может и больше, средний ноутбук стоит как раз тысячу. У меня прежний совсем старенький, все время ломается, сколько я с ним текстов потеряла!
Все согласились, что новый ноутбук, конечно, вещь первой писательской надобности, однако от премии отказываться охотников не нашлось. Ноутбук – вещь, а десять тысяч долларов – это судьбоносное свободное писательство в течение пары-тройки лет. На конкурсе 6 номинаций от сентиментального романа до детектива, как знать, может даже и не один из них уедет с деньгами к новой писательской жизни.
– А я от руки пишу, в общей тетради, – поделился Станислав секретом творчества, – на компьютере только деловую переписку веду, да инструкции ляпаю. Даже на своем домашнем компьютере не могу прозу писать, исключительно служебные документы сочиняю.
– А из тетрадки кто текст печатает? – с большой толикой яда поинтересовалась Светлана, – жену, небось, напрягаете?
– Нет, что вы, жена ничего моего не читает принципиально. Я одну машинистку прошу, она нынче на пенсии и за плату набирает на компьютере окончательный вариант с тетрадочной рукописи. На экране ничего не могу творить, ей богу, кроме документооборота.
– Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать?
Стас кивнул:
– Можно, конечно, да кто же ее купит? Кстати, о Пушкине, вот вы учительница литературы… Я со школьной скамьи знал, что царь оскорбил Пушкина, наградив его придворным званием камер-юнкера. Полагал, что это что-то вроде пажа, который должен таскать шлейфы платьев за фрейлинами. Как-то так представлялось это звание мне. А тут недавно смотрел табель о рангах того времени и вижу, что в переводе на воинское звание камер-юнкер эквивалентен полковнику и даже чуть выше, между полковником и генералом. А следующее придворное звание камергера – это уже генерал-лейтенант. Так что царь, предлагая Пушкину писать историю династии Романовых, загодя пожаловал его в полковники, практически уравнял с собой, сам ведь был отнюдь не генералом, а полковником лейб-гусарского полка, кроме того стал его личным цензором, то бишь первым читателем. Оплатил карточные долги сорок тысяч рублей – огромные деньги, чтобы не отвлекался от творчества. Короче, засыпал милостями.
– Говорят, ему нравилась Наталья Гончарова и он хотел сделать ее своей любовницей, – напомнил Володя, деликатно кашлянув в ладошку.
– Действительно, в подметных письмах, разосланных по Петербургу Пушкина объявили вступившим в академию рогоносцев, президентом которой числился граф Нарышкин, жена которого являлась любовницей императора, и это взбесило Пушкина. Но на самом деле дело было не в царе, хотя Гончарова никогда не была ничьей любовницей, и успела за шесть лет брака родить Пушкину четырех детей, увы и ах, и самого Александра Сергеевича она никогда не любила, замуж вышла в 18 лет, а Пушкин был старше ее на 13 лет. Кстати, своего убийцу Дантеса Александр Сергеевич самолично ввел в свой дом по доброте душевной, уж очень он ему нравился, как воспоминание о собственной юности. Дантес был молодой повеса, и напоминал Пушкину самого себя в молодые годы, к примеру, Дантес, будучи приглашенным к обеду в чьё-либо семейство, мог запросто скакать по креслам и диванам, или вдруг уронить голову на полуобнаженную грудь ближайшей дамы. Вы знаете, какие в то время глубочайшие носили декольте? Ну вот… подобное поведение числилось и за Пушкиным во времена дружбы с сестрами Керн. Дантес был на два года младше Гончаровой и, представьте, она влюбилась в этого красавца-мальчика. Влюбилась и наивно рассказывала о его попытках сблизиться с ней мужу, то бишь Пушкину, который чувствовал себя при сем старым генералом, мужем Татьяны Лариной в конце своей жизни, а отнюдь не Онегиным, и не Ленским. Вот вам где истинный смысл драмы: «Но я другому отдана и буду век ему верна»…
К вольготно рассевшимся на диванчиках, заболтавшимся финалистам литературного конкурса, приблизился крепких квадратных форм мужичина в превосходном костюме, при галстуке, с кудрявой каштановой шевелюрой, навис над диванчиками сзади, без стеснения разглядел всех по очереди сверху выпуклыми рыбьими глазами.
После трехминутного разглядывания, самодеятельным писателям, всем без исключения сделалось стыдно за свои глупые конкурсные надежды, даже Станислав смолк, и тогда среди общего молчания раздался глас квадратного:
– Много званных, да мало избранных: дети вы наивные! Финал давно расписан как по нотам: кому, когда, сколько. Деньги в Москве дают исключительно своим, весь этот концерт – дребедень с известным концом, ваша судьба – играть массовку.
– А вы тоже в массовке участвуете? Или вам дадут что-нибудь?
– Я всегда сам беру. Попробовал бы кто мне не дать, – ухмыльнулся квадратный и направился к лифту уверенной поступью.
Оказывается, он уже зарегистрировался и получил ключи от номера.
Гораздо ранее нужного времени финалисты дружной компанией покинули гостиницу гулять по Арбату, посмотреть: что да как. Многие уезжали уже завтра и хотели купить какие-нибудь подарочки на Арбате для семьи и друзей. Однако здешние магазинчики, все как один торговали поддельными матрешками, сделанными в Узбекистане, и были неподъёмно дороги. Даже на футболках с Пуtиным, скачущим на медведе стоял лейбл: «Сделано в Узбекистане».
Заваркин вместе со всеми шлялся по магазинчикам, разглядывал, фыркал и ничего не покупал – денег в обрез. Вот получит премию – тогда… но не это, и не здесь…
К шести часам соискатели вошли в отель «Шератон», поднялись на второй этаж. В зал еще не пускали, шла регистрация участников.
Когда зашел разговор об издательской фирме, приславшей на подпись договоры через Машу на издание книг, Станислав признался Заваркину и Володе, что отказался передать издательству исключительные права на печать своей трилогии.
– Всего тысячу долларов за трилогию дают, и на пять лет права забирают, вдруг потом кто другой больше предложит?
– А я передал, – повинился Глеб, – пусть печатают за тысячу, у нас местные издательства книги издают за счет автора и только, так что вообще надеяться не на что.
– Говорят, у этого издательства очень тощий издательский портфель. Поэтому они и встали под телеканал в организации этого конкурса.
В Ломоносовском зале Шератона плотной толпой теснился пришлый народ. Перед сценой стояли ряды пустых стульев, которые никто не занимал. На каждом лежал белый лист бумаги, на котором черными большими буквами напечатано: финалист.
Отдельно прогуливался престарелый актер Этуш, кося на публику изумленным взором, словно видел подобную катавасию первый раз в жизни, и возмущен был чем-то до глубины души, как в тот известный всем момент, когда его сановному жениху из «Кавказской пленницы» украденная невеста врезала подносом по голове.
Краснодарец Володя буквально на цыпочках приблизился к мэтру, приветствовал его многословной речью, в стиле ломоносовских од, прося разрешения сфотографироваться вместе. Этуш еще шире округлил черные очи, будто перед ним сама Наталья Варлей в минуту памятной киношной ссоры, но все же кивнул головой, Володя махнул рукой молодому человеку с фотоаппаратом, как оказалось, своему зятю, живущему в Москве.
Симпатичный зять-блондин сверкнул юпитером, а Этуш вовремя моргнул.
У Станислава оказалось множество знакомых среди пишущей братии, видно было, что он привычен общаться в подобных статусных литературных кругах. На стулья финалистов они сели рядом. Слева от Заваркина оказался Стас, справа Володя, а перед ними на сцене представители телеканала. Внешне похожий на мафиозного дона Корлеоне, боязливый главный редактор отчего-то не решался забраться на сцену, стоял возле и робко отнекивался, пока его чуть ли не за шкирку туда не втащили.
Главным ведущим оказался как раз Этуш, а рыженькая Амалия Мордвинова вскрывала конверты, неся при этом какую-то чепуху, непрестанно хихикая и получая шлепки по мягкому месту от своего бывшего дипломного руководителя Этуша.
– Она правильно сменила имя с Людмилы на Амалию, – сказал недовольным тоном Станислав. – Это ей больше подходит.
Первые три номинации были чужие, получавшие держали речь, и, надо сказать, очень хорошо выступали, просто блестяще, будто бы не только написали, но и заучили ее наизусть заранее.
Глеб понимал, что на таком уровне он высказаться в данный момент не сможет, ибо никакой речи не приготовил, начнет мямлить, заикаться, краснеть… Уж лучше пусть ему премия совсем не достанется…
Согласно данному пожеланию, премию по номинации ни ему, и никому из его новых литературных знакомых не дали, так что позориться на сцене им, слава богу, не пришлось. В то время как Квадратный с лакированной прической свою награду, действительно, не упустил.