- -
- 100%
- +
Впервые за время пребывания в колодце ему захотелось заплакать, но не успела влага подступить к глазам, как он услышал:
– Держитесь, молодой человек!
Он послушно протянул руку темному силуэту, возникшему из ниоткуда. Ощутил широкую теплую ладонь. Рывок – и он покинул подземное царство.
Ночь была наэлектризована гулом насекомых, в небе над заброшенным Домом культуры светила щербатая луна.
«Спасен». – Егор попробовал на вкус это слово, и вкус оказался потрясающим. Все еще тяжело дыша, он повернулся к незнакомцу:
– Спасибо! Спасибо вам!
Лунного света хватало, чтобы разглядеть мужчину лет сорока пяти – худощавого, одетого в футболку с логотипом неизвестной Егору спортивной команды. Лицо у него было открытое, приветливое. Над высоким покатым лбом торчали всклокоченные волосы, редкие и мягкие, как у младенца.
Мужчина улыбался и качал головой.
– Ну, вы даете, молодой человек! Сами до верхушки добрались! Я-то вот, – он показал моток веревки, – за канатом побежал.
– Так вы и раньше меня слышали!
– Конечно. Я здесь сливы рвал, гляжу, мимо двое ребят пробежали. Словно привидения испугались. Я за ними прошел до самого шоссе. Потом вернулся назад. Увидел открытый люк, и вы внизу, без сознания. Я вам покричал, вы не шевелились. Ну, я за канатом бросился, у меня здесь склад небольшой, со всем необходимым. Вы как, ничего не сломали?
Егор выпрямился, перенес вес на больную ногу и тут же пожалел об этом. Мужчина заботливо поддержал его.
– Сломана?
– Не, – успокоил Егор, – небольшой вывих.
– Неужто те пострелы вас в люк бросили? Надо в милицию заявить, немедленно!
– Они тут ни при чем, – сказал мальчик, отводя взор. В люк его, конечно, не сталкивали, но часть вины на Генке и Саньке определенно была.
– Чего ж они сбежали? – прищурился мужчина.
– Испугались.
– Эх, слабаки! – Мужчина неодобрительно поджал губы. – Вас как зовут-то?
– Егор.
– Хорошее имя, русское. Означает «землепашец». А я дядя Руслан. «Лев» значит на тюркском. Будем знакомы.
– Будем.
Где-то в районе гранитного отвала посигналил автомобиль. Дядя Руслан заторопился:
– Давайте-ка мы пойдем отсюда. Я вас проведу, я здесь все знаю.
И, подхватив мальчика под локоть, он пошел вперед.
– Не так быстро! – попросил Егор.
– Да-да, извините, – сказал мужчина, но шаг не сбавил. Мальчик оглянулся, чтобы понять, куда они идут.
«Обратно на Красилину, что ли? Да, точно, ДК слева, и скульпту…»
Егор застыл. Нахмурился.
Луна освещала пустынную площадь, увитый плющом Дом культуры. Но статуя исчезла. Только две гипсовые ноги, два обрубка, торчали из постамента.
– Куда делась пионерка? – спросил Егор удивленно.
– Кто? – Дядя Руслан завертел головой.
– Скульптура.
– Упала, наверное. Да бог с ней. Незачем стоять на месте. Мало ли кто бродит здесь по ночам.
Егору не оставалось ничего другого, как только следовать за спасителем. Они вступили на заросшую кленами аллею, и дядя Руслан повеселел.
– Это вам еще повезло, – говорил он на ходу. – В начале весны тут плита перекрытия рухнула, чуть двоих ребят не задавила.
Егор посмотрел на пустые окна домов, на улыбающиеся ему кривые щели в фундаменте.
– У вас есть мобилка? Мне родителям позвонить надо.
– Нет, – развел дядя Руслан руками, – я с такими технологиями не знаком. Это вы, малышня, в технике разбираетесь. У меня сынок младший твоего возраста. Целый день в компьютере сидит, на улицу не выгонишь. Бледный, хилый – эх! Я в его возрасте! Для меня ничего, кроме спортивной площадки, не существовало. Все время на воротах. С семи лет в секции, с шестнадцати в нашей команде местной…
Дядя Руслан погладил себя по груди.
– У нас свой стадион был, играли среди коллективов физкультуры. Хорошо стояли, крепко! По всей стране ездили на товарищеские матчи, на турниры городов горнодобывающей промышленности. С Кузбассом играли, с Тагилом, с Казахстаном, помню. Почти вышли во вторую всесоюзную лигу, представляете? – дядя Руслан мечтательно вздохнул. – Было времечко молодое! На договорном матче вылетели мы, так вылетели, что нас расформировали. А там и города не стало, – он кивнул на руины. – Капиталисты драные.
– Так вы местный?
– Конечно. Сейчас покажу, где я раньше жил.
– Но мне…
Договорить Егору помешала телефонная трель. Вратарь дядя Руслан виновато улыбнулся и достал из штанов мобильник. Прижал палец к губам.
– Алло. Ирочка? Да, конечно. На даче, да. Ага, спать уже буду. Завтра вернусь, да. Все, целую. Целую в лобик, солнышко.
Он отключил телефон и посмотрел на Егора блестящими глазами. Мальчик попятился. Страх сжал горло ледяными пальцами.
– Вы же сказали, у вас нет телефона.
– Обманушка хрюшка, – пропел дядя Руслан и дважды хрюкнул.
Егор побежал. Вернее, заковылял по заваленному мусором тротуару. Бывший футболист догнал его тремя прыжками и схватил в охапку, как мяч. Прижал к груди. Сердце Егора трепетало, норовя выскочить. Рядом тяжело билось сердце лжеспасителя. Мальчик ощутил запах мятных леденцов в жарком дыхании дяди Руслана.
– Попался тот, кто кусался!
– Пустите! – запричитал Егор.
– Ну-ну, не устраивайте истерик. Всё в порядке. Я вас к себе отведу, чаем напою. А там и родителям вашим позвоним, ага.
И он понес мальчика легко, как куклу. Руки у дяди Руслана оказались на удивление сильными, хотя и дрожали.
– Нам сюда!
Он затащил сопротивляющегося Егора в подъезд, поволок по лестнице. Больная ступня стучала о ступеньки, заставляя пленника вскрикивать. Добравшись до второго этажа, вратарь поставил мальчика на пол и ловко связал его руки, а затем ноги. Веревка безжалостно впилась в тело. По глазам Егора ударил желтый луч – это дядя Руслан зажег маленький фонарик.
– Никуда не уходите, – попросил мужчина, толкая пленника в угол. Сам завозился с ключами. Открыл дверь с обвисшей дерматиновой обивкой, но новеньким блестящим замком. По пути к мальчику замешкался, осветил фонарем стену. Какие-то дети нарисовали фломастером паровоз и цепочку вагончиков. Кривая надпись гласила:
«Если ты не галубой, нарисуй вагон-другой».
– Вот черти, – добродушно пожурил дядя Руслан. Плюнул на палец, потер им по побелке и дорисовал свой вагончик.
Справившись, он широко улыбнулся Егору:
– Ну, добро пожаловать, да?
* * *Мебели в квартире вратаря не было. Здесь вообще ничего не было, кроме пыли, мусора и пришпиленного к обоям вымпела. Потревоженные гостями мухи недовольно загудели.
– Извините за беспорядок, – сказал дядя Руслан и швырнул пленника на пол.
Под мальчиком захрустела побелка и куски плинтуса, протяжно пискнула резиновая игрушка-уточка.
– Что вам надо? – давясь слезами, спросил Егор. – Выкуп?
Дядя Руслан удивленно вскинул брови и искренне рассмеялся.
– Вы пересмотрели голливудских фильмов, молодой человек. Чужие деньги мне не нужны. Я сам заработаю, пусть небольшие, шахтерские, но сам.
Толстая муха уселась на щеку Егора, потрогала лапками стекающую слезинку. Егор мотнул головой.
– Отпустите меня. Я никому не расскажу. Клянусь.
– Ну что вы заладили. Отпустите, отпустите. Я вас не держу. Я просто не хочу, чтоб вы по темноте ходили. Здесь небезопасно. Шайки разные, наркоманы. Утро придет – я вас прямо к дому проведу, может, с родителями вашими познакомлюсь.
«Он врет, – подумал Егор, – он никого не отпускает».
Дядя Руслан не спеша вытащил из штанов кожаный ремень.
– Вы сами в футбол играете? С вашей-то выносливостью вам на поле цены бы не было. Ну что молчите, играете, а?
Егор разлепил пересохшие губы, чтобы ответить, но дядя Руслан резко хлестнул его ремнем по лицу. Пряжка обожгла щеку крапивной болью. Это было так неожиданно, что Егор забыл расплакаться. Только смотрел на обидчика с изумлением и вскипающей ненавистью.
– Хотите какао? – спросил вратарь, приглаживая пушок волос.
– Зачем вы меня бьете?
Настало время изумляться дяде Руслану.
– Я? Бью? Что вы такое говорите?
И стегнул ремнем так, что пряжка рассекла Егору подбородок и кровь закапала на пол. Мальчик замычал.
– Вас поймают! – вскрикнул он, когда боль утихла.
– Кто? – спросил вратарь самодовольно. – Кто меня поймает? Здесь нет никого, здесь я только есть! Я хрюшка, я неуловимая хрюшка!
В тишине, нарушаемой лишь жужжанием мух и стуком сердца, Егор различил металлический звук. Один едва слышный удар, за ним второй. Не в квартире, но рядом.
Егор посмотрел на входную дверь.
– Жарко здесь, – проговорил дядя Руслан, вытирая несуществующий пот, – я разденусь, если вы не против. Мы же с вами мужчины, не какие-то там. Нам нечего стесняться, верно?
Егор молчал, жадно вслушиваясь.
Звук повторился. Тот же: цок-цок.
Звук стал ближе.
Сомнений не было, кто-то поднимался по подъездной лестнице.
– Что с вами, молодой человек? – насторожился дядя Руслан.
– Вы слышите? – Егор говорил шепотом, словно боялся вспугнуть приближающееся цоканье. – Это доносится из подъезда!
Дядя Руслан поднес ладонь к уху.
Цок-цок.
Железные копытца стучат по ступенькам.
Цок-цок.
Железные копытца ходят по этажу.
– Вы, должно быть, меня разыгрываете! – догадался вратарь. – Маленький вы фантазер!
Цок-цок.
Железные копытца остановились перед дверями.
– Да кому там быть, в самом деле.
Егор знал ответ.
– Это она, – тихо сказал мальчик.
– Она?
– Пионерка. Она пришла за вами.
Вратарь натянуто хохотнул:
– Я думал, вы вышли из того возраста, когда верят в подобные байки. Призрак пионерки! Ну и ну!
Егор перевел взгляд на своего мучителя, посмотрел ему в глаза и увидел там то, что ему внезапно понравилось. Страх, сидящий глубоко внутри. Маленький мальчик Руслан тоже приходил из секции и закрывал все шкафы, чтобы темнота не следила за ним. Темнота или мертвая девочка…
– Проверьте! – сказал Егор и совершил невозможное: улыбнулся.
– Ха! Запросто! Сейчас схожу посмотрю. А потом мы будем играть. И пить какао. А утром я отведу вас к родителям – вот как мы поступим.
Дядя Руслан подмигнул пленнику и направился в коридор.
– Вот я иду, – проговаривал он свои действия вслух, – вот я у дверей! Вот я спрашиваю: есть там кто? Вот мне отвечают: нет, нет никого, дядя Хрюшка, вы один, дядя Хрюшка.
Он повернул замок и отворил дверь.
Медленно поднял голову.
Опорожнил мочевой пузырь.
Некогда белая, а теперь рыжая рука пронеслась в полуметре от его макушки и ударила в стену. Разлетелась на гипсовые осколки, обнажив каркас – рифленый металлический стержень.
Неспешно, как во сне, вратарь стал пятиться, а ОНА вошла в квартиру.
Ей приходилось пригибаться, чтобы не задевать дверной косяк. Ниже гипсовой юбки вместо ног у нее были два длинных и ржавых прута арматуры. Она двигалась плавно и осторожно, как гимнаст на ходулях. Тонкие палки-протезы отстукивали шаги.
Цок-цок.
Цок-цок.
От статуи остался лишь торс, юбка, голова и левая рука. Девочка-прутики встала напротив дяди Руслана.
– Значит, все правда, – сказал он.
Заменяющий правую руку стержень вонзился бывшему футболисту в щеку под скулой. Он не закричал. Проворачивая прут, пионерка ввинтила железо в череп. Кожа на лице дяди Руслана натянулась, превратилась в подобие мокрого перекрученного полотенца. Прут проткнул голову насквозь, вышел из основания шеи и пригвоздил мужчину к стене. Его глаза закатились, и он обмяк.
Все это заняло не больше минуты.
Статуя выдернула железную руку, позволив трупу упасть, и повернулась к мальчику.
Егор забыл дышать. Парализованный страхом, он смотрел, как приближается голем. Будто жуткая цапля на металлических лапках.
Пионерка вошла в комнату. Нагнулась над пленником. Ее бело-желтое гипсовое лицо отразилось в зрачках Егора. И хотя у статуи не было глаз, она тоже смотрела на него глазными впадинами.
– Я не немец, – сдавленно произнес мальчик, – я свой, я Егор Казотов, я не немец…
Металлическая рука уткнулась ему в грудь.
Егор попробовал зажмуриться, но веки ему не подчинялись.
– Не немец…
Пионерка склонила голову набок. Прут скользнул вниз и освободил кисти мальчика от веревок.
– Я свой, – твердил Егор, не понимая, что произошло.
И она ушла. Не проронив ни слова, потому что рот ее был сжат и запечатан навсегда. В коридоре она поддела прутом дядю Руслана и унесла с собой.
Еще через полчаса Егор нашел силы встать и покинуть дом.
Он шел по городу-призраку, а потом бежал рысцой настолько быстро, насколько позволял вывих. Он знал, что никогда не расскажет родителям ни про бывшего футболиста, ни про пионерку.
Пусть пытают – все равно не расскажет.
На выходе из города Егора посетила тошнотворная мысль: живая статуя была сном, никто не спасал его, никто не убивал дядю Руслана. И на самом деле Егор до сих пор там, в ужасной квартире, впечатанный в бетон щекой, и что-то тяжелое ерзает на нем, дышит в ухо, стонет и приговаривает, адская боль терзает прямую кишку, слезы обжигают щеки, слюна капает с разодранных губ.
Хватит! – Спасенный Егор мотнул головой и рванулся прочь.
Пускай все закончится так:
Далеко позади, охраняя поселок, стояла девочка-пионерка. Однажды кто-нибудь да заглянет в полый постамент под ее ногами и найдет там не только сигареты. Но пока поселок не ждал гостей. И пионерка салютовала луне окровавленным протезом.
– Иногда истории могут спасти жизнь…
– Иногда они помогают принять неизбежное…
– Показывают тропинку, по которой можно уйти от реальности…
– Спрятаться, спрятаться, скрыться!..
– Мальчику нужно спрятаться…
– Спрятаться, спрятаться, скрыться!..
– Мальчику нужно притвориться…
– Сделать вид, сделать вид, притвориться!..
– Что он не такой, каким его считают…
– Что ему не нужны таблетки…
– Иногда истории учат…
Задание на дом
За шесть лет работы учителем Лена Гаврилова встречала очень разных ребят – и всегда говорила, что каждого из них есть за что любить. Но этот, конкретно этот…
Мальчик был странный.
Стоило ему войти в класс, как неугомонные дети разом затихли, позабыв про все свои неотложные дела. Никто ни у кого не списывал в спешке домашку, не катал шарики из бумаги, не визжал от щекотки, не смеялся и не шушукался. Макс Ветров прекратил щипать соседа по парте, и даже Галя Гришина в кои-то веки сама отложила в сторону мобильник, не дожидаясь, пока Лена выскажет ей отдельное персональное. В полной тишине двадцать пар глаз уставились на новенького, и она могла бы поклясться, что еще ни одного новичка этот класс не встречал таким образом.
Седьмой «Б» не проявлял в отношении Паши Корнилова понятного любопытства – седьмой «Б» насторожился. Как стая зверей при виде забредшего на их территорию чужака.
Нечто похожее испытывала и сама Лена. Легкую неприязнь. Жалость, как к неухоженному щенку-дворняге. И еще опаску – вдруг укусит?..
– Знакомьтесь, ребята. Это Паша. Отнеситесь к нему хорошо, как вы умеете. – Она сказала то, что обычно говорила в подобных случаях, но на этот раз привычные слова звучали фальшиво. – Паша, сядь на свободное место…
Паша Корнилов направился к пустующим задним партам, провожаемый взглядами новых одноклассников. Спокойный – не столько шел, сколько плыл по течению. Невысокий для своих лет, бледный, темноволосый и темноглазый. Из-за сросшихся над переносицей бровей казалось, что он хмурится. Движения Паши были неторопливыми, но не такими, как у «солнечных» детишек, с которыми Лене иногда приходилось иметь дело. Он не выглядел заторможенным, не спал на ходу. Лена подумала об этом уже во время урока, когда показывала ребятам из «Б» документальный фильм про животных. На экране лисица учила свое потомство охотиться. Возле норы полузадушенный грызун пытался уползти, скрыться от неминуемой участи, а несколько лисят, стелясь по земле, окружали свою жертву.
Паша Корнилов двигался так же, как они, – с ленивой грацией хищника.
Потом у Лены были другие уроки и другие дети. Классные журналы, отчеты, учебные планы. В следующий раз биологию у седьмого «Б» предстояло вести только в пятницу, и про Пашу с его лисьими повадками Лена напрочь забыла.
До вторника.
Во вторник она заглянула в школьную столовую, а на обратном пути задержалась у рамы металлодетектора – рисковала не успеть к звонку, но как же не перекинуться парой слов с Витей Молдаванином?
– Здрасьтеленатольевна! Здрасьте! Здрасьте, здрасьте, здрасьте…
Мимо промчалась стайка старшеклассниц. Лене они напомнили суетливых галок. Им навстречу, в направлении выхода, шла библиотекарь баба Надя.
– Спокойнее, пигалицы, тетку не снесите!.. Добрый день, Леночка.
– Добрый, Надежда Васильевна. – Лена знала бабу Надю еще с тех пор, когда сама здесь училась. Уже тогда ее прозвали Тортилла, потому что уже пятнадцать лет назад баба Надя казалась большой и древней, как черепаха.
– Привет, Ленуца. Как жизнь молодая? Вся в трудах?
Молдаванин, скучая, теребил в руках черный пенал служебной рации.
– Здравствуйте, Виктор, – ответила она, пряча улыбку.
– Ух, какие мы серьезные! Вишь, брат, как? – блеснул Витя коронкой на зубе, обращаясь к проходившему мимо пятиклашке. – Бегом на урок давай. У тети Лены не забалуешь…
Марина, подруга по педу, все убеждала Лену поискать кавалера поинтересней, да та и сама не хотела служебных романов. Но легкий флирт на перемене, дружеские шутки – разве в этом есть что-то плохое?..
Пару минут они мило общались, пока не раздался звонок.
– Не торопись, Ленуца, – попросил охранник. – Дай своим архаровцам рассесться. Ты ж сегодня до вечера тут?
– Да, вся вторая смена моя.
– Так, может, после работы зайдем куда?..
Традиционный вопрос подразумевал традиционный вежливый отказ, который Лена просто не успела озвучить, потому что в холле вдруг раздался громкий девичий визг – полный неподдельного ужаса.
– Это же мои. Варя из «Б»… – прошептала Лена, уставившись на Молдаванина.
То, что она безошибочно узнала голос ученицы по истошному нечленораздельному воплю, стало для нее самой открытием.
– Класс какой? Аудитория?
Они поспешили на крики. Расписание подопечного седьмого «Б» Лена помнила не хуже самих детей, но сейчас от волнения у нее все вылетело из головы. Какой день-то сегодня? Какой урок по счету?.. Мысли путались, хаотично кружа, как перепуганные воробьи.
– Там! Литература! – вспомнила она, когда в этом уже не было нужды.
Дверь соседнего с ее кабинетом класса распахнулась, в рекреацию выбежала Марина с белым как снег лицом. Вслед за ней вывалилась Варя Хворостова с лицом еще белее, чем у учительницы, – и тут же, согнувшись пополам, вытошнила на пол остатки частично переваренного школьного обеда.
– Варя? Марина Витальевна?.. Марин, что случилось?
Однокашница по педагогическому лишь махнула рукой в сторону двери. Лена оттащила Хворостову к окну, а Молдаванин в это время забежал в класс. Открывались соседние кабинеты, наружу выглядывали любопытные дети и ничего не понимающие учителя. Лена рявкнула девятому «А», чтобы не покидали кабинет биологии, а сама рванула вслед за охранником.
Остаток дня происшествие обсуждала вся школа.
Вечером, когда все поутихло и люди – что ученики, что преподаватели – разошлись по домам, они с Витей пили кофе у стоявшего в холле автомата и тоже обсуждали случившееся.
– Ну этот ваш новенький, конечно… боец! – качал головой Молдаванин. В голосе слышались нотки восхищения. – Отделал пацана – мама не горюй! Понятно хоть, за что?
– Ветров у нас хулиган, задира… Но я ни капельки не оправдываю Корнилова.
Охранник усмехнулся.
– Это вы, девчонки, так думаете. Что, мол, на обиду нельзя отвечать силой. А некоторые – вроде вашего Ветрова – только язык кулаков и понимают. Я, знаешь, когда сам в армии служил, тоже приходилось…
– Но мы же не в армии. И не в лагере, не в тюрьме.
Перед глазами до сих пор стояла картина, от которой становилось дурно. Перевернутые, разбросанные по кабинету парты и стулья. Гришина, хнычущая у распахнутого окна. Другие девочки рядом, взволнованные. В задней части комнаты, у шкафа с бюстами классиков, собрались мальчишки, окружив кого-то или что-то. Чуть поодаль Паша Корнилов укладывал в ранец учебные принадлежности. Вид у него был настолько спокойный и отрешенный, что Лене даже в голову не пришло, что причиной всего хаоса может быть он. Она пробежала мимо, не глядя, растолкала ощетинившийся мобильниками седьмой «Б». Увидела, кого фотографируют и снимают на видео ребята.
На полу, прислонившись к стенке шкафа, сидел Максим Ветров. Максик, Ветруша, главный двоечник в классе, один из немногих в «Б», кого можно было хоть сколько-нибудь отнести к «группе риска». Пару раз, разговаривая с ним, Лена чувствовала запах сигаретного дыма, а однажды на перемене он всерьез поцапался с парнем из старших, причем в стычке больше досталось десятикласснику.
Теперь же пострадавшим оказался сам Ветров. Грудь мальчишки тяжело и часто вздымалась, учащенное дыхание было слышно за несколько метров. Глаза прикрыты, посеревшие губы мелко дрожат. Правая рука безвольно обвисла, рукав рубашки потемнел и намок. Витя склонился к нему с телефоном возле уха – вызывал скорую.
Прежде чем Лена успела что-либо предпринять или сказать, хлопнула дверь – Паша Корнилов вышел из класса.
– Родителям-то звонили? – поинтересовался Молдаванин.
– Да. Кстати… – она замялась. Бросила взгляд в окно – школьный двор постепенно тонул во тьме. – Виктор, можно тебя попросить?
– О чем угодно, ленатольевна… О чем угодно.
Лена посмотрела по сторонам. В целях экономии большую часть ламп в школе на ночь отключали, поэтому в обе стороны от поста охраны тянулись слабо освещенные коридоры, полные враждебных теней. Поразительно тихие в сравнении с тем, какими они бывали днем, когда в школьных стенах гремело звонкое многоголосье детей и подростков.
– Ты не мог бы задержаться на час-другой? Подождать, пока я с отцом Корнилова пообщаюсь?
– Без проблем.
– А потом… – Лена коснулась его руки. – Может быть, и зайдем куда-нибудь, как ты хотел. Я была бы тебе благодарна…
– Эй, – Молдаванин сжал ее пальцы и заглянул в глаза, – это вовсе не обязательно, Ленуца. Если не хочешь – не надо никуда идти. Время позднее, я тебя и так провожу. И ты ничем, совершенно ничем мне не обязана.
– Спасибо, – сказала она.
На душе стало спокойнее. Идя по коридору в свой класс, Лена думала, что, пожалуй, плевать на Маринкино мнение – Витя ведь действительно хороший парень. Простой, но надежный. И не беда, что работа у него не бог весть какая престижная. Ей ли нос воротить?..
Она прошла через ряды пустующих парт к учительскому столу, включила лампу. Села там, изучая – в который раз – документы Корнилова. Было в них что-то, что вызывало беспокойство.
Спустя полчаса – она отметила время на циферблате мобильника – пришло сообщение от Молдаванина: «Прибыл, жди». Видимо, Корнилов-старший явился. Лена глянула в сторону приоткрытой двери – и точно, пару минут спустя раздались неторопливые шаркающие шаги, в слабом свете замельтешили по полу рекреации тени.
В дверь негромко постучали, в комнату заглянул незнакомый мужчина в простых серых брюках и шерстяном свитере.
– Добрый вечер.
Она присмотрелась к человеку внимательнее: среднего роста, коренастый, аккуратные черные усы, седина в волосах, темные глаза на маловыразительном лице – сын многим походил на отца.
– Здравствуйте… Что-то вы припозднились, – вздохнула Лена.
– Извините, работа. Хорошо хоть сторож пустил. Так вы, значит, Елена Петровна? – Мужчина казался несколько смущенным.
Впрочем, каково было бы ей на его месте?
– Анатольевна. Знаете… – Лена заглянула в блокнот, чтобы самой не ошибиться. – …Сергей Николаевич, нам надо серьезно поговорить.
– Для этого я здесь, – он улыбнулся. – Можно присесть?
– Разумеется. Разговор будет, наверно, долгим, – начала Лена. – Вы уже обсуждали с сыном случившееся? Как он объясняет свои действия? Откуда у него такая агрессия?
– Так, перекинулись парой слов. Он у меня парень неразговорчивый.
– Что да, то да… Зато сочинения здорово пишет, – съязвила Лена.
– А что не так с его сочинением?
– Ну… – Она порылась в бумагах. – Я вряд ли сейчас найду… Однако конфликт возник не на пустом месте.
– Над сыном смеялись.
– Это нормально. Седьмой класс, дети… Но он ведь сломал мальчику руку! Вы бы видели…
Отец Паши задумчиво облизнул верхнюю губу. Лена подивилась длине его языка – показалось, что он вытягивался как у собаки. Не к месту вспомнился пошлый анекдот про невзрачного парня, окруженного влюбленными в него дамочками: «Почему меня девки любят? Не знаю, – сказал он и облизнул лицо».