- -
- 100%
- +
Часть 1
Глава 1
Разбухшая грозовая туча нависла над крышами Шанхая, готовая пролиться благодатным дождём на пыльные деревца, прижавшиеся к облупленной стене мастерской старого Пэя. «Быстрее бы» – произнёс старик, обращаясь то ли к туче, то ли к самому себе. Он сидел на пороге, попыхивая тонкой, длинной трубкой, набитой ароматным табаком и улыбался своим мыслям, рассматривая лежащее на его старческой ладони крохотное золотое сердечко. Аромат глициний, сиреневым каскадом свисающих с крыши, разливался густым мёдом, делая и без того плотный, предгрозовой воздух похожим на приторное сливовое вино. Наконец, устав от напряжения, небо полыхнуло зарницей, грянул гром и тяжёлые капли, словно майские радужные жуки, забарабанили по листве, сбивая с неё пыль. «Ну, вот и всё. Пора». Старик поднялся с крыльца и, сломав мокрую, тяжелую кисть глицинии, зашел в дом. Это был не просто дом, это была мастерская при фабрике игрушек. Пэй поселился в ней после смерти своей горячо любимой жены. Тогда, много лет назад, он продал свои, ставшие разом ненавистными опустевшие хоромы, и поселился здесь, в крошечной хибаре, забрав с собой только воспоминания, пару чистых рубах да кукол. Находясь среди этих милых человечков, он не так остро чувствовал своё одиночество, ведь они хранили тепло рук нежной матушки Пэй, так безвременно покинувшей его, отправившись в далекое путешествие по миру призраков. У них не было детей и куклы, пусть и не до конца, но заполняли пустоту. Встретившись на празднике Цветов, в день её шестнадцатого рождения, они не расставались до самого конца, прожив в любви и трепетной заботе друг о друге, пока страшная болезнь, что проросла в ней, словно коварный плющ, не забрала её силы и, бесконечно добрая матушка Пэй не растаяла как свеча. Старик сохранил воспоминания о ней и её маленькое золотое сердечко на тонкой золотой цепочке. Он часто согревал его в ладонях, думая о потерянной возлюбленной. И так пролетело несчетное количество лет. Даже старожилы на фабрике не могли припомнить, когда он поселился здесь. Старый мастер был всегда. Он открывал ворота работникам рано утром и закрывал поздно вечером, отправляясь бродить по цеху, чтобы проследить за порядком: везде ли выключен свет, закрыты ли банки с красками и разложены ли инструменты. Он разговаривал сам с собой, сетуя на то, что не те сейчас игрушки пошли, вздыхал, перебирая лежащие грудами головки с пустыми глазницами, пухлые ручки и ножки.
«Душа из куклы ушла, понимаете!.. Вот когда мы с отцом делали куклы для дочерей Императора! …» Теперь он расписывал мордашки пупсам, вставлял им стеклянные глазки и был абсолютно уверен в том, что некоторые из тысяч клонированных человечков имеют полное право на жизнь, не кукольную, а настоящую и тогда, прихватив из готовой партии игрушек парочку приглянувшихся малышей, он уносил их к себе в мастерскую, где втайне, пока никто не видит, дарил им жизнь, проводя над ними только одному ему ведомый обряд, в тайны которого его посвятил его отец, а отца его отец и так до бесконечности в их многовековой династии кукольников. Вот и сегодня, в день рождения своей возлюбленной, он решил осчастливить кого-нибудь из пластиковых пухленьких клонов, вдохнув в него жизнь.
«Мастер Пэй, все ушли» – в проеме двери показалась изящная головка с маленькими рожками из аккуратно собранных в два пучка блестящих волос. «Вы бы отдохнули, Мастер Пэй. На вас лица нет, а я бы прибрала у вас в мастерской, а?» Маленькая, шустрая Тань Ли выжидательно застыла с метёлкой в руках. «Нет, нет, ступай. Я сегодня возиться буду допоздна. Работы много» – и он махнул рукой в сторону лежащих штабелем кукольных тушек. «Лучше возьми яблочко». «Вот спасибо! Ну, как знаете. Я зонтик возьму?» – и радуясь, что не придётся разбирать пыльные завалы мастерской дядюшки Пэя, Тань Ли, прихватив бумажный зонт с позолоченными фениксами, помчалась домой, оставив старика одного слушать тревожные раскаты грома и барабанную дробь дождевых капель по бамбуковым водостокам. Дождавшись, пока стихнет резвый перестук деревянных каблучков, убегающих в надвигающиеся сумерки, старик медленно поднялся, и словно находясь в состоянии сомнамбулы, пошел закрывать за вертихвосткой дверь. Повернув ключ в замочной скважине, он задержался у двери, слушая наступившую вдруг тишину. Ни звука не долетало извне. Покой и тишина. Только редкие капли с листьев и крыши, разбивающиеся о камни дорожек, напоминали о прошедшем ливне. Старик побрёл в цех, словно монарх в изгнании, он смотрел на свои владения в последний раз, скользя взглядом по грудам, похожего на снег, синтепона, рядам разноцветных баночек и ящикам полным безволосыми ещё головками с пустыми глазницами. «Вот ведь недотёпа! Опять банки с краской открытыми оставила» – посетовал неизвестно кому старик, завинчивая крышки и окуная, брошенные грязными, кисти в банку с растворителем, затем он смахнул пыль и крошки от печенья с рабочего стола, выбросив в корзину грязную ветошь, отправился дальше. «Теперь порядок». Мастер Пэй любил фабрику, любил людей, работавших с ним бок о бок так много времени, но больше всего на свете, после Матушки Пэй, конечно, он любил своих кукол. Он был последним, кому в руки они попадали, не считая тех, кто их одевал. Это он, старый волшебник, наносил на их лица последний штрих и тайно вдыхал жизнь в некоторых. Своей сухонькой, но всё ещё крепкой рукой он погладил головы сидящим на столе розовощёким пупсам. «926-ой, 927-ой, 928-ой… Сколько же вас? И все похожи один на другого. Скука! Раньше не было так. Вот когда мы делали куклы для дочерей Императора!..» – старик усмехнулся своим мыслям. «Я старый брюзга, старый, старый, старый необратимо. Пора уходить. Жизнь прошла. Сплошные воспоминания». Взяв в руки двух пупсов, он принялся пристально вглядываться в их миловидные личики. «Ну что, кто из вас? 926-ой или 928-ой, а может 927-ой?» Куклы смотрели на Мастера своими стеклянными немигающими глазками и глупо улыбались. «Заберу, пожалуй, вас троих, а там видно будет». С малышами на руках, он отправился к себе в мастерскую. Усадил их на стол и, сев напротив, впал в тихую задумчивость. Странная улыбка блуждала на его лице, словно разгадав все загадки этого мира, он получил ключ от двери в Неведомое. На город стремительно опустилась тьма. «Сегодня ночь новолуния. Самое время…». Дождь прекратился и тишина стояла пронзительная. Медленно, словно боясь спугнуть эту тишину, Пэй выдвинул ящик стола и извлёк из недр его небольшую жестяную коробку из-под чая. Так же медленно поставил на стол свою любимую чашку из костяного фарфора и зажег огонь под видавшим виды латунным чайником. Когда чайник уютно запыхтел, он открыл свою заветную коробочку и разложил на столе её содержимое: прядь черных, как крыло ворона, волос, перевязанных красным шелковым шнуром, пожелтевшее от времени фото, с моментом абсолютного счастья, на нём запечатленным и мешочек с сухими травами, припасенными для особого случая. Мастер зажег курильницу, высыпал в чашку цветочную смесь из мешочка и, залив её кипятком, долго смотрел на кружащиеся на поверхности воды цветы наперстянки, вбирающие в себя живительную влагу и словно расцветающие в глубине чашки. Затем он взял фотографию и, поцеловав миловидное, счастливое лицо своей возлюбленной, поднёс фото к огню. Картон долго не хотел загораться, словно давая возможность старику продлить приятные воспоминания. И когда нежное лицо Матушки Пэй рассыпалось белёсым пеплом в руках старика, он, все с той же странной улыбкой снова сел за стол. «Сегодня мы встретимся. Наверное…» Потом, отхлебнув горький настой, он обратился к сидящим перед ним пупсам: «Ну, кто из вас?» Затем он, взяв лист бумаги и написав на нём «Для Тань Ли», положил на него золотую цепочку, открепив от неё предварительно бесценное сердечко. «А это получит кто – то из вас. Кому сделать подарок? Вы такие, такие…одинаковые.» И, отхлебнув ещё своего смертоносного зелья, закрыв глаза, он взял в руки первого попавшегося. «О, 927-ой. Считай, что тебе повезло!» Комната наполнилась сладковатым дымом от курильницы. В ушах старика нарастал гул. Воздух вокруг него начал колебаться и в этом волнообразном движении ему мерещились очертания тел и лиц, словно комната наполнилась незваными гостями, сотканными воображением старика и вырвавшимися из плена его подсознания. «Мало времени, времени осталось мало». Навязчивый метроном в голове отбивал секунды до ухода. Читая заклинание в дурманящем облаке горящих трав, старик «вживил» малышу под номером 927 золотое сердечко. Кукла дёрнулась в руках Мастера, вздохнула и, открыв глаза, изумленно посмотрела на своего создателя. «Вот так. Живи. Люби. Смейся.» – и, поцеловав пупса в гладкий блестящий лобик, старик усадил его на место среди других, как две капли воды, на него похожих. Затем он обвёл взглядом мастерскую, словно не узнавая то место, где он провёл столько лет за любимой работой в ожидании своего ухода. По телу разлился огонь, словно его бренное тело, сгорая, освобождало мятущуюся в нем душу. Сердце старика задрожало в груди, и словно большая, выброшенная на берег рыба, содрогнувшись несколько раз, остановилось. Мастер уснул навсегда, в надежде встретиться в своих сновидениях с возлюбленной, так же как и он, блуждающей во времени и пространстве, в ожидании его, и последнее, что он услышал, это был счастливый смех Матушки Пэй. Курильница погасла с рассветом и тонкая струйка белёсого дыма, поднявшись к потолку, рассеялась, смешавшись словно на палитре, с голубой предрассветной дымкой. Как и не было ничего.
Утром старика нашли. Его лицо, озаренное рассветным солнцем, излучало покой, в руках он сжимал прядь смоляных волос, перевязанную красным шелковым шнуром. Все поохали, кто-то всплакнул, но никто не смог вспомнить, сколько ему лет. Мастер Пэй был всегда. Говорят, что его душа, поплутав в Запределье, вернулась на фабрику, где он был счастлив и живёт там до сих пор. Ночной сторож жаловался, что частенько по ночам, словно ветер пролетает по комнатам, распахивая окна и он слышит мужской голос и заливистый женский смех. Наверное, Мастер вернулся в свой Рай не один.
Пупсов, оставленных стариком, принарядили, разложили по коробкам и отправили на склад готовой продукции.
Глава 2
Прорыдала обильными дождями по ушедшему Мастеру Весна, её слёзы высушило беззаботное Лето. Осень вступила в свои права и вместе с жухлой листвой вымела воспоминания из людской памяти. Имя старика больше не звучало. Малыш всё это время лежал в коробке и мечтал. Мечтал о том, как он сможет посмотреть Мир, о котором столько болтали люди на фабрике, о том, как его выберет самый прекрасный ребёнок на свете и он не расстанется с ним никогда, даря ему всю свою любовь, на которую только способно кукольное сердце. В мечтах проходили дни, словно унылый караван в сером однообразии дней, похожих один на другой. Вдруг однажды коробку, в которой пребывал в забытьи Малыш, тряхнуло, где то там, за пределами картонных стен послышались голоса. Сердечко забилось от долгожданной, и всё же такой неожиданной радости. «Ура! Нас сейчас повезут в магазин!» Из разговоров людей, он знал, что магазин, это такое место, где куклы должны будут себя показать. И обязательно с лучшей стороны! Иначе тебя не выберут. Правда, Малыш не знал, какая сторона у него лучшая. «Ну, ничего, с этим я разберусь на месте. Главное, быть миленьким. Так говорят. Люди всегда выбирают миленьких». Что такое быть миленьким, он тоже не знал. «Я буду просто улыбаться. Только выберите меня!». Карапуз лежал в своей тесной коробке, прислушиваясь к звукам извне. Несколько дней он не мог понять, что происходит снаружи. Он засыпал, просыпался, радовался понапрасну, грустил, плакал беззвучно, впадая в отчаяние. Пока однажды он не почувствовал очередной резкий толчок, коробка обо что то ударилась и он снова услышал голоса людей. «Сгружай здесь!». Коробка взлетела в воздух. «Ну что? Кто здесь у нас?» «Пупсы. Из Китая. Подпиши накладную». «Да сейчас! Дай хоть взгляну!» Сердце Малыша неистово колотилось. Вот он, этот момент! Коробку ещё раз сильно тряхнуло и маленького путешественника ослепил яркий свет. Свет прорывался сквозь его прикрытые реснички, и в ореоле этого прекрасного свечения над ним нависло Нечто. Этим Нечто оказалась огнегривая Кончита, хозяйка магазина игрушек в Мехико. Существует поверье, что те, кто слишком любит кукол, становятся на них похожи со временем. И это была правда! Кончита была явным подтверждением этой теории. Умопомрачительная тётка неопределённого возраста с копной апельсиновых волос, выкрашенных хной, голубыми губами и зелёными розами в волосах, в платье цвета фуксии и шали, расшитой розами и кроликами. В зависимости от освещения, ей можно было дать от пятнадцати до пятидесяти. Это ли не волшебство! «Ты мой сладкий! Ну до чего хорошенький! Я думаю, они прекрасно распродадутся». Она вертела в руках пупса, осматривая его со всех сторон. «Какой серьёзный! Сейчас мы выставим тебя в витрине». С этими словами, она клюнула его своим острым носиком. Именно так Малыш воспринял её восторженный поцелуй. Пупс не знал, что означает слово «выставим», но Повелительнице кукол, так он назвал её про себя, Малыш почему то доверился. Несмотря на искусственную внешность, Кончита была настоящей, настоящей в смысле искренней. Малыш это почувствовал сразу. Страх прошел и он тихонько озирался по сторонам, пока она размахивая им, кричала что-то грузчикам. «Ну вот, сейчас я тебя отнесу к твоим новым друзьям» – и она проследовала, минуя тесную подсобку, заваленную коробкам, в зал, напоминающий Малышу кукольный Рай. Именно так он представлял его себе в своём воображении. Стеллажи, снизу доверху заполненные игрушками. Даже на фабрике он не видел такого количества и разнообразия себе подобных. Сотни глаз уставились с неприкрытым любопытством на Кончиту с Малышом в руках. «Ну вот, у нас пополнение. Прошу любить и жаловать!» и со всего маху приземлила его у ног роскошной фарфоровой красотки. Та еле заметно поморщилась. «Ты помнёшь мне платье. В помятом платье меня не купят. Подвинься» – прошипела вредина и незаметно лягнула его своим изящным фарфоровым копытцем. «Но это невозможно! Я не могу подвинуться» – жалобно прошептал Малыш. «Ну, хорошо, дождёмся ночи, дешёвка!» – прошипела красотка. «Интересно, что же будет ночью? И что такое «дешёвка»?» Размышлять на эту тему ему было неинтересно, и он принялся осматриваться. Кукла, на чей шлейф, его усадила Кончита, была великолепна. Благоухая духами и поблёскивая фальшивыми бриллиантами, она гордо несла свою фарфоровую головку с нежным румянцем и брезгливой улыбкой. Утопая в кружеве её платья и вдыхая незнакомый чудный аромат, Малыш размышлял: «Как можно быть такой красивой и одновременно такой злой? КРАСОТА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЗЛОЙ! Значит она не красива!» Весь день гордячка простояла с кислым лицом, ведь этот дешёвый детёныш мял кружева её роскошной юбки.
Поговорить с соседями не было возможности. В магазине целый день находились люди и куклы могли только обмениваться взглядами. Вот Малыш и использовал эту возможность, чтобы рассмотреть новых друзей.
Кончита любила свои игрушки. Несмотря на то, что она держала лучший в городе магазин, она всегда тяжело расставалась со своим товаром, словно не наигралась в детстве. Поэтому большая часть её «детишек», а она именно так называла свои игрушки, попадала в хорошие руки. Кончита, каким-то волшебным образом, угадывала желания людей, предлагая им именно ту самую, желанную. Люди уносили домой плюшевых медведей, собачек, обезьянок, лошадок, прижимая их к сердцу. Словно незримые нити связывали этих пластиковых, деревянных или фарфоровых человечков и плюшевых зверюшек, набитых ватой или опилками, с человеческим сердцем по каким-то необъяснимым законам притяжения, просчитать которые не представлялось возможным. Роскошная кукла могла месяцами стоять в витрине в ожидании юной хозяйки, а грубые, расписные деревянные «девахи» с глупыми лицами разлетались как горячие такос на праздник. А запылившуюся красотку, в конце концов, покупал сварливый старик и запирал её в стеклянном шкафу с такими же, как она узницами и хранил их, как прекрасных хрупких бабочек, лишь изредка смахивая с них пыль. Рядами стояли на полках карусели, вертепы и рождественские ангелы, с нежной грустью в глазах и сложенными крыльями. До Рождества ещё далеко! Не выцвела бы краска. Зато скоро Праздник Мёртвых, а это означает, что целый год подпирающие стену гигантские фигуры Иуды, отправятся на жертвенный огонь, отплясав на карнавальном шествии под весёлое улюлюканье людей. Вязанки скелетиков и чертей ждали своего часа, чтобы внести в этот странный праздник свою долю сумасшедшинки. Монстры – алебрихе вращались под потолком, повинуясь воздушным потокам от сквозняка и вызывая искреннее изумление воображением художника их создавшего. Собакоголовая рыба на копытах, крылатая жаба с павлиньим хвостом или котосвин о десяти ногах. Это же надо, придумать такое! «Странное местечко, хотя интересное» – подумал Малыш. «Обязательно нужно будет со всеми познакомиться. Наверняка у каждого своя удивительная история».
Эти истории он услышал в первую же ночь от сидящего неподалёку плюшевого медвежонка, когда Кончита, пожелав спокойной ночи своим «деткам», заперла двери магазина, тут же погрузившегося в кромешную темноту и тишину. Первой нарушила эту тишину красотка, на юбке которой сидел пупс: «Подвинься! Помял все мои кружева!» – и она со всей силы лягнула Малыша своей полированной ножкой в изящном башмачке. «Ползи ко мне» – плюшевый медвежонок помахал ему лапой. «Вот ведь злющая какая. Интересно, кому она достанется? Она ведь детей не любит совсем. Она никого не любит. Устраивайся поудобнее». С этими словами он обнял малыша своей пушистой лапой. «У кукол такая судьба сложная. Дети вырастают и мы становимся им не нужны. Редко кто хранит нас до старости. Большая часть нашей братии заканчивает свою жизнь на свалке». «Неужели всё так страшно в этом мире?» – тяжело вздохнул Малыш. «Да нет. Есть исключения. Ничего не слышал про Ниньо Па?». «Нет, а кто это?» «Ты что! Это наше Божество. Вот это судьба!» и Медвежонок поведал ему историю, от которой дух захватывало.
«Несколько сотен лет назад здесь, у нас в Ксочимилько эта кукла появилась из Неоткуда». «Это откуда из Неоткуда?» – удивлённо переспросил Малыш. «Не перебивай! Сам не знаю. Так вот, он появился. Красивый такой мальчик. Загляденье просто. И все, кто к нему прикасался, получали благодать». «А что такое благодать?» «Сам не знаю, но думаю, когда всем хорошо очень. В общем, люди к нему прикасались и становились счастливыми. Ну и желания их он исполнял». «Как?!» «Никто не знает как. Вот только люди верили и шли к нему за исполнением своих желаний. Сначала кукла была в доме рыбака. Говорят, он его и нашёл. А потом его стали передавать из дома в дом. Чтобы счастье разделить на всех. Понимаешь? Чтобы всем его благодать досталась. Его так из рук в руки передают уже не одну сотню лет. Только представь, каждый, к кому он попадает, должен для Ниньо Па подготовить комнату, даже если самому с семьей ютиться негде. Чтобы у него было всё, как у настоящего малыша. Одёжки там, кроватка в кружевах, сладости. И к нему, в эту комнату идут люди, идут со всей Мексики и не только. Несут ему подарки и молят о помощи. А семья, в которой он живёт, должна всех принимать, кормить и давать ночлег». «Вот это да! Сколько у них появится новых друзей!». «Может в этом и секрет Ниньо Па? А желания он и правда исполняет. Я сам слышал. Кончите старушка Химена рассказывала. Он помог ей. Исцелил её больные ноги. Бегает теперь как молодая. Кончита от неё под прилавок прячется, когда она раз в десятый за день забегает в магазин. У Марии Лупес с соседней улицы, говорят, ребёночек родился. Они с мужем десять лет без детей жили. А пекарь Педро Новалис нашел кошель с золотыми монетами и смог лавочку открыть. Много ещё всяких чудес». «Вот это да!» – задумчиво произнёс Малыш. Ему безумно захотелось познакомиться с Ниньо Па, ведь у него тоже было сокровенное желание. Но из мечтательных раздумий его вернул на землю визглявый голос: «И не мечтай, что тебя купят первой. Я красивее тебя.» Этот препротивный голос принадлежал уже знакомой Малышу красотке. Если бы куклы могли краснеть, лицо Басилии, (так звали зловредную девицу), в этот момент стало бы малиновым. Она чуть не поперхнулась от ярости. «Ты, ты, ты – никто!!! Я товар штучный. У меня есть номер, паспорт с фотографией и клеймо мастера. А ты, ты никто, ничтожество, ты как все!» «Зато, таких как я, больше покупают. Я яркая и доступная». «Ну да, ты дешевка, дешевка, дешевка, дешевка… Басилия, словно заводная, а она и была заводная, повторяла в ярости одно и то же слово. Частенько её бесценный механизм давал сбой и она могла, заикаясь, твердить свои ругательства час подряд, пока Кончита не стукала её кулаком по голове. После этого Басилия какое-то время была смирной. С нижней полки раздался заливистый хохот. Малышу очень захотелось посмотреть, кто же это рискнул препираться с королевой магазина игрушек. Он потихоньку подполз к краю полки, пытаясь заглянуть вниз. Снизу на него смотрела пластиковая милашка с пухлыми красными губами и желтыми, торчащими в разные стороны, волосами. Она была определенно эффектной, даже красивой, своей вульгарной вызывающей красотой. Малыш не догадывался, что причиной споров и препирательств этих красоток был бравый деревянный щелкунчик в форме английского гвардейца, стоящий на стеллаже в окружении себе подобных, в противоположном конце комнаты и тупо смотрящий в пустоту. От остальных его отличало только то, что не лишенный чувства юмора, кукольный мастер раскрасил ему передний зуб золотой краской. Вряд ли деревянный вояка догадывался, какие страсти разгораются между дамами из-за его белоснежного оскала с золотой фиксой. «Какой смысл спорить из-за красоты?» – Малышу было не понятно. Они обе, на его взгляд, красивы. Просто каждая, по-своему. «Неужели нас выбирают за красоту?» – подумал он, подсаживаясь к своему новому плюшевому другу. «Ну, сейчас начнётся» – прошептал медвежонок – «Они уже полгода препираются. Хорошо, что подраться не могут, потому что на разных полках стоят». «У тебя не волосы, а жеваная пакля, да к тому же пыльная». «Уж не ты ли её жевала». «Я сказала желтая, а не жёваная. И платье у тебя дурацкое и глаза из дешевой пластмассы». «Ты на себя посмотри! Такая вся бледная. Что, от времени выцвела? Что, не покупает никто?». «Да я, да у меня глаза стеклянные и платье из брюссельского кружева. Ты и не знаешь о таком!» «Зато твоё платье не в блёстках, и, таких как я, сто штук купили, а на тебе паук гнездо свил». «А у меня бусы дорогие, почти бриллиантовые». «Вот-вот, почти. Ты вся «почти». Ты фальшивка, а не я.» От их визга закладывало уши. Игрушки перестали обращать на них внимание. Уж слишком часто разыгрывался этот бестолковый спектакль. «А ты из отходов сделана». «А ты опилками набита». «А тебя только беднота купить может». «А тебя только старый хрыч Фрио и купит. Он давно к тебе присматривается. Купит и в шкафу замурует. Так тебе и надо!» «А ты, а ты – дура!» – выпалила, исчерпав весь набор аргументов, Басилия. «Да заткнётесь вы, наконец. Иначе я лопну сейчас!» – закричала толстая пиньята в виде огромной расписной свиньи. «Лопни, лопни. Вот весело будет! Конфетами полакомимся» – успела ввернуть вздорная простушка. Вязанки скелетов гремели своими картонными костями. Черти – свистульки подливали масла в огонь, раззадоривая сцепившихся девок. Старая обезьяна в дальнем углу полки упала на бок и бормотала без остановки: «Я устала, я устала, я устала. Тишины, тишины, тишины…» Её можно было понять, она кувыркалась целый день. Картонные Иуды зловеще хохотали, рискуя свалиться со своих крюков: «Пустое, пустое, пустое…Всё пустое». Желтоволосая снова ринулась в бой: «А ты…» Что прозвучало дальше, Басилия не услышала, потому что стоящая за её спиной, вот уже который месяц, Пастушка Бо Пип, изящно подняв хрупкую ручку, толкнула её в спину своей, украшенной цветами и лентами, тросточкой. Шелестя роскошными юбками из шелков и бесценного кружева, Басилия пролетела два метра вниз и, грохнувшись о каменный пол, звонко разбилась на тысячу мелких осколков. Куклы оцепенели от ужаса. Неслыханная дерзость, немыслимая смелость! И в этой, внезапно наступившей тишине, раздался нежный голос Пастушки: «Королева-Я». Придя в себя от шока, Малыш с Медвежонком подползли к краю полки и посмотрели вниз. На давно не мытом полу, залитом голубым лунным светом, со звёздами мерцающих, «почти бриллиантовых», бусин от рассыпавшегося ожерелья, раскинув руки, вернее то, что от них осталось на тени оконного проёма, как на кресте, лежала жертва своего тщеславия. Дивная, дивная Басилия. Её драгоценный стеклянный глаз укатился под шкаф, где и остался лежать в пыли до тех пор, пока мышь не утащила его в своё гнездо для забавы мышатам. «Какая странная судьба» – прошептал Медвежонок. Куклы затихли, с опаской поглядывая на Пастушку, которая заняла место разбившейся королевы красоты и с победоносным видом взирала на них, не скрывая своего превосходства. Горластая желтоволосая скандалистка села на свой пластиковый зад, открыв в немом изумлении рот и опустив, словно безжизненные плети, руки, да так и осталась сидеть до утра. «Как глупо! Я хочу быстрее выбраться отсюда» – прошептал Малыш. Светало.