Балканский вариант

– Ну, что ж, давайте знакомиться. Ермаков Леонид Оледьевич. – Коренастый широкоплечий и почти совсем седой майор полиции не старше сорока – сорока пяти лет, представляясь, протянул мне свою руку для знакомства.

– Очень приятно. Касперский Павел Анатольевич. – Произнёс я безо всякого удовольствия, делая ответный жест и уверенно пожимая его крепкую руку. – Итак, чем я ещё могу помочь полиции? Да и вообще, кто-нибудь мне, наконец, объяснит, зачем здесь столько полиции?

– Касперский Павел… Анатольевич? – Он удивлённо приподнял брови, подняв вдруг голову и рассматривая меня в упор. И даже не опустил свою пятую точку на стул, что секундой ранее собирался уже сделать, оставшись стоять.

– Да. – Ответил я уже сидя, отодвигаясь от стола и закидывая ногу на ногу. – Вы, кажется, удивлены? С чего бы?

– Нет-нет. Вам показалось. Я просто уточняю. – Произнёс он, усаживаясь на свой стул и выкладывая на зелёное сукно большого деревянного стола перед нами целый ворох разных бумаг.

Он врал. Я понял это сразу. Он и на самом деле был удивлён, услышав моё имя, но всячески пытался это скрыть. С чего бы это? Я внимательно его рассмотрел, сделав для себя вывод, что ранее с ним никогда не встречался, и, продолжая буравить его глазами, продолжил:

– Итак?

– А вы случаем, не тот ли Касперский, который отсидел четыре года в китайской тюрьме, нарушив все мыслимые и немыслимые законы дружественного государства, и фирма которого была уличена в распространении наркотиков по всему миру? – Вдруг задал он вопрос, уставившись прямо на меня и повергнув меня в некоторое замешательство этой своей осведомлённостью – ведь обо всём этом было известно лишь довольно узкому кругу лиц.

– Это так. Правда, немного меньше четырёх лет. – Ответил я без ноты смущения, достойно встретив его недружелюбный взгляд. Смущаться было нечего – я не был виноват ни в чем, а отсидел только благодаря «стараниям» друзей, но всё это в прошлом, и вспоминать об этом у меня не было никакого желания.

– Вот значит как! Тогда понятно. – Протянул майор, в очередной раз взволнованно перекладывая свои бумаги и не отрывая при этом взгляд от моего лица. – Ну, хорошо. Теперь к делу.

– Скорей бы уж! – Заметил я нервно. – А то я уже битый час, если не два, жду хоть каких-то объяснений.

– Скорость в нашем деле не главное. Главное – результат! – Парировал Ермаков с довольным видом.

– Ещё бы понять – результат чего? – Не сдержался я.

– Результат следствия, господин Касперский, следствия.

– Какого, простите, следствия? И чем это следствие тут занимается? Вы что, специально тут все договорились тянуть кота за хвост и удерживать меня здесь, не давая мне возможности заниматься своей работой? Тело моего юриста уже увезли в морг. Теперь у меня и так добавится разных проблем, а тут ещё вы со своим следствием! Говорите уже один раз что-нибудь по существу! – Я просто вскипел.

– Хорошо. – Строго ответил на это майор, недовольно стукнув по столу своей широкой ладонью. – Вот вам по существу. Ваш юрист был убит смертельной инъекцией в вену на правой руке, по всей видимости, цианида – точнее после вскрытия. Это раз. Предполагаемое время его смерти – около трёх часов назад, то есть его убили примерно в то время, когда вы позвонили в Скорую – точнее тоже после вскрытия. Это два. Кроме вас, по вашим же словам, здесь никого не было. Кроме того, на окнах решётки, дверь серьёзная, следов взлома нет, да и собака, какая-никакая имеется. Следовательно, убитый сам недавно впустил в свой дом убийцу, видимо, хорошо его зная. А утром он ожидал только вас, что следует из ваших же показаний. Да и собака. Я видел, как легко вы выпроводили пса во двор. Значит, он относится к вам весьма лояльно, не представляет для вас никакой угрозы, так сказать. А наших ребят он к себе и близко не подпускал. Сержанта вообще чуть не съел, пока вы не подошли. Это три. И как вы, Павел Анатольевич, прикажете мне всё это трактовать?

– Убит?! Но зачем?! Убит?! – Слова майора повергли меня в шок ещё больший, чем я испытал, обнаружив бездыханное тело бедного юриста, и я в напряжении вскочил с места, чувствуя, что теряю остатки самообладания. – Но как? Почему? Его ведь не могли просто так взять и убить? Для этого же должна быть очень весомая причина? Скажите, майор, я прав?

Я принялся расхаживать по гостевой комнате от окна, за которым стояли горшки с уже цветущей красной геранью, мимо стола к двери взад-вперёд, теребя рукой дорогой брутальный брючный ремень от Гуччи, подарок жены, и пытаясь собраться с мыслями. Ермаков молча сидел с предельно собранным видом на слегка оцарапанном собакой антикварном стуле и внимательно за мной наблюдал, а потом заявил:

– Прав! Как – я уже говорил: инъекция в вену на локтевом сгибе. Жертва не сопротивлялась. Полагаю, старик был уверен, что ему вводят лекарство. Шприц и тюбик с ядом не найдены, значит, убийца их забрал с собой или уничтожил в камине. А на упаковке каминных спичек обнаружены отпечатки только одного человека – ваши. И это ваше желание убедить всех, что это был инсульт, мне кажется весьма подозрительным.

– Вы о чём это? Никого не в чём убеждать я и не собирался! Просто я решил, что инсульт – это наиболее реальный вариант случившегося, учитывая тот факт, что старик принимал каптоприл. Да и гримаса на лице. Я лишь хотел проверить свою догадку и спросил об этом врача. Майор, к чему вы клоните? Только не пытайтесь убедить меня в том, что увидев такую гримасу и початую пачку лекарства, вы бы сами не заподозрили инсульт! – Ответил я с ходу, продолжая наматывать круги по комнате. – А спички ваши я просто поднял. Они валялись в проходе, когда я вошёл.

– Вот-вот! – Протянул майор, уставившись в окно. – И убийца на это рассчитывал, что все заподозрят инсульт. Только покойный не страдал гипертонией.

– Да? – Удивлённо воскликнул я. – А откуда же тогда, по-вашему, взялся каптоприл? Не убийца ли его забыл на кухне, попивая чай после совершённого преступления? Потом он, наверное, и посуду помыл! А может нам просто подождать его возвращения за забытыми таблетками?

– А вот это я как раз хотел спросить у вас. Это не ваши ли таблетки? – Тихо произнёс Ермаков, резко переведя взгляд на меня.

От неожиданности я даже остановился и оторвался от своего ремня, с негодованием бросив:

– Нет, не мои. Слава Богу, с давлением у меня всё в порядке!

– Странно, – продолжил майор, деловито переворачивая свои бумаги на нужную страницу, – на вскрытой пачке таблеток каптоприла были обнаружены отпечатки только одного человека – ваши!

– Наверное, я их трогал, когда запирал пса в кухне.

– Зачем вам понадобилось их трогать, если вы пришли запереть собаку, если вы их не употребляете, и если ваш юрист был, с ваших слов, в это время уже мёртв? – Майор задал вопрос, на который я не смог ответить. Я и сам себе не мог внятно объяснить, зачем я прикасался к этим проклятым таблеткам. – Кстати, сейчас эксперты очень внимательно осматривают вашу машину. Будет лучше, если они там не найдут ничего стоящего! Так зачем вы прикасались к таблеткам?

– Не знаю. – Ответил я задумчиво, опускаясь на свой стул напротив майора. – Может, это любопытство. А может, я сделал это машинально, желая сам для себя, так сказать, подтвердить правильность своей же догадки об инсульте. На тот момент всё сходилось, и для меня всё было просто и ясно. Я вообще люблю, когда всё просто, ясно и понятно. Меня это успокаивает. Правда, жена считает это ненавязчивым проявлением паранойи.

– Да? – Удивился майор, сверля меня глазами, будто собираясь проткнуть меня своим едким колючим взглядом насквозь, заставив меня тут же пожалеть о сказанном. – И как же ей живётся с параноиком?

– Это она так шутит. Хорошо живётся. Вы, наверное, не совсем правильно истолковали мои слова. Точнее, это я неправильно донёс до вас смысл её слов. Короче, хватит об этом. Давайте вернёмся к нашим баранам. Итак, майор! Всё, что я вам рассказал – истина в последней инстанции! Всё было именно и точно так, как я рассказал. У вас есть все мои подробные показания и все мои данные. Можете всё это проверять, сколько вам заблагорассудится. Для меня смерть Николая Александровича – это большая личная потеря! Не говоря уже о работе. Я многим был ему обязан и само собой готов всячески помогать вам с раскрытием этого дела. Но подозревая меня в чём-то, вы попросту теряете своё и моё время, и даёте фору по времени настоящему убийце. Ищите его! Хотя я и не понимаю, кому могло прийти в голову убить моего юриста. Да и зачем? В чём смысл этого ужасного преступления? Кому старик мог помешать?

– Тому, кто снял винчестер с его компьютера и вырвал пятнадцать листов из его папки. – Злобно ответил Ермаков, растягивая слова, продолжая осуждающе сверлить меня глазами и вытаскивая из нагрудного кармана своей рубашки мой «Паркер». – Тому, кто в спешке потерял на месте преступления свою ручку.

– Послушайте, Леонид Оледьевич! – Я старательно выговорил редкое белорусское отчество майора, придвинувшись к столу и взглянув на часы «Картье» на своей левой руке. – Давайте говорить начистоту! Вы не выглядите новичком, готовым хвататься за любую соломинку для достижения нужного результата! Вы это знаете, и я это знаю. Мне что-то совсем не вериться, что вы допускаете мысль, будто я, направляясь на убийство Смирнова, никак не мог расстаться с таким заметным аксессуаром, как мой «Паркер». А потом ещё и не удосужился проверить свои карманы после этого всего, а потом ещё и сам заявил сержанту, что, дескать, где-то там, на месте преступления я выронил свою особенную ручку, которая выглядит так-то и так-то. Согласитесь, это же просто ерунда какая-то. Как моя ручка попала туда, где вы её нашли – это для меня загадка не меньшая, чем для вас. Этого я действительно объяснить пока не могу. Дело в том, что этот «Паркер» – единственный в своём роде. Таких больше нет. И он дорог мне, как память. Поэтому я всегда ношу его с собой. Если я в костюме, значит мой «Паркер» во внутреннем кармане. Это знают все, ну, или многие. Последний раз я пользовался им три дня назад, когда подписывал бумаги в банке. А на работе я пользуюсь обычными ручками, стоящими в стаканчике на столе. Это всё. Полагаю, что если вы найдёте того, кто стащил у меня мою ручку, вы найдёте и убийцу моего юриста. У вас ещё есть ко мне вопросы, или я могу быть свободен? Всё равно задерживать меня вам не за что: все улики против меня – косвенные, и любой судья вам это подтвердит. К тому же моё задержание ничего вам не даст и ничего не изменит.

– Блестяще! – Майор делано похлопал в свои широкие ладоши с короткими толстыми пальцами и встал, заправляя немного вылезший край своей синей клетчатой рубахи обратно в тёртые джинсы. – Вы обладаете тонким аналитическим умом. И, полагаю, вы могли бы запросто совершить это преступление и уйти безнаказанным. Однако я уверен, что вы не убийца. Но пока не уверен, что настоящий убийца действовал без вашей вольной или невольной помощи.

– С чего вы решили, что это не я? – Изумился я.

– Вы же сами сказали, что я не новичок. А значит, у меня есть свои секреты. Скажите, Павел Анатольевич, а вот если бы, к примеру, покойный ранее в разговоре произнёс слово «руководство», то к кому бы могло относиться это определение?

– В последние два года – только ко мне. Другого руководства у него быть не могло. – Без раздумий ответил я майору, недоумевая, к чему он клонит.

– Тут есть ещё одна странность. – Сказал Ермаков с серьёзным видом, протягивая мне запечатанный пакетик с прилично мятым, но старательно расправленным маленьким кусочком бумаги с каким-то текстом, написанным от руки, и рваными краями. – Это кусочек страницы, вырванной из блокнота покойного, который он сжимал в правой руке. Вот взгляните.

Я взял из его рук этот обрывок, который бедный Николай Александрович сжимал в кулаке в последние мгновения своей жизни, и прочёл: «вся вина за то, что случится дальше, будет лежать исключительно на руководстве». Это совершенно сбило меня с толку, и я, ничего не понимая, раз за разом перечитывал эту фразу, пока майор не забрал из моих рук этот странный пакетик.

– Это пока ничего существенного не означает. – Произнёс он, возвращая пакетик на место в свою папку. – Вас об этом спрашивать не буду – по вашей реакции видно, что вы тоже ничего не поняли. Однако, это улика.

– Постойте! – Воскликнул я. – Подождите! Дайте-ка мне ещё раз взглянуть на этот обрывок!

– Что вы задумали? – Удивлённо поинтересовался майор, достав, однако, улику и протянув её мне.

– Собака лизала правую руку покойника, когда мы вошли. – Пояснил я, внимательно разглядывая клочок бумаги, приблизив его к лицу. – Да, так и есть! Один край ещё немного мокрый. Этот кусок бумаги изначально мог быть немного больше, и Терри мог запросто оторвать некоторую часть. Он любит таскать всякие бумажки и рвать их на мелкие клочки. Уляжется где-нибудь и устраивает там экзекуцию очередной бумажке, пока от неё не останутся одни огрызки. Он это любит. Правда сам он бумаги со стола не таскает, берёт лишь те, которые хозяин сам ему даёт,… то есть давал. Николай Александрович частенько ходил за ним с веником, собирая остатки. Когда я забирал собаку из кабинета, там было темно, и я не мог заметить есть ли что-нибудь в его пасти, да и не думал я тогда об этом. А ваши работники хорошо осмотрели кухню? Там ничего такого не находили? Там у Терри в нише под столешницей есть мягкая лежанка с игрушками. Я там видел пластмассовую курицу и что-то ещё. Там смотрели? Идёмте!

Быстрым шагом мы миновали короткий коридор по мягкой ковровой дорожке с длинным ворсом, и майор бесшумно открыл белую деревянную дверь с резным остеклением. На полу в просторной кухне лежала светлая керамическая плитка большого размера с нежным бежевым отливом, как и вся мебель, не считая стульев необычной треугольной формы на трёх ножках и большого круглого обеденного стола из морёного дуба. И от этого создавалось впечатление абсолютной чистоты и порядка. А большое окно, выходящее на уже почти зелёную лужайку, добавляло помещению ещё больше объёма. Впрочем, порядок на кухне юриста действительно был идеальным, чего не скажешь о моей. Пристроив на каменную столешницу свою папку рядом с небольшой бардовой кофеваркой, стоящей в ряд с батареей однотипных стеклянных сосудов со специями, Ермаков опустился на правое колено и заглянул в собачью нишу. Там он ковырялся совсем недолго, и вскоре появился на свет с довольной физиономией, держа в правой руке три небольших изрядно потрёпанных бумажных огрызка.

– Вот! Это было под подстилкой у плинтуса. Наверное, пёс зарыл их на будущее. – Радостно выпалил он, аккуратно, чтоб не повредить, разглаживая бумажные комочки, промокшие в собачьей слюне.

Я, затаив дыхание, внимательно следил за крайне осторожными манипуляциями офицера. На двух первых огрызках никакого текста не было, и майор, отложив их в сторону, взялся за последний, самый большой. Там с изнанки через мокрую бумагу проступали какие-то буквы.

– Хорошо, что старик не пользовался чернилами, а то бы всё растеклось. – Заметил Ермаков, филигранно расправляя края бумаги острым концом зубочистки, взятой из баночки на столе. – Ну, вот. Кажется, получилось. Теперь осторожно перевернём. Ой-ой. Вот так. А теперь почитаем!

На жёваной бумаге почерком моего юриста было написано всего девять слов, вырванных из контекста: «Паша, прости. Я виноват перед тобой, но это недопустимо».

– И как нам это понимать? – Майор, хитро прищурившись, пристально посмотрел мне в глаза. Казалось, он пытался заглянуть прямо мне в душу, в её самые потаённые глубины.

– Ума не приложу. – Честно ответил я ему, встретив его встревоженный взгляд. – Но ко мне это не имеет никакого отношения. Никто, кроме самых близких, уже очень давно не называет меня Пашей. Для всех я Павел Анатольевич, ну в самом крайнем случае – просто Павел. А что касается моих сотрудников, то это тем более исключено. Да и не позволил бы себе никогда покойный Николай Александрович такой фамильярности – обратиться ко мне по имени. Никогда! Здесь вам придётся самому искать ответ.

– Хорошо. – Коротко ответил на это Ермаков, снова заправляя вылезшую рубаху. – Я найду все ответы. Идёмте со мной.

Мы вышли во двор, и майор повёл меня по дорожке по направлению к калитке.

– Собираетесь меня задержать? – Спросил я, когда мы поравнялись с полицейской «Газелью» с мигалкой на крыше.

– Пока нет, хотя, конечно, стоило бы. Но я полагаю, что вы не станете скрываться. Я просто не хочу, чтоб вы в доме мешали экспертам работать дальше. Сержант даст вам подписать бумагу «о невыезде», и на сегодня вы свободны. – Офицер заговорил со мной таким тоном, как будто мы с ним старые друзья, обсуждающие прошедшие выходные.

– А как быть с собакой? Пропадёт она без хозяина. Вы же знаете, что старик был в разводе и более тридцати лет жил один, не поддерживая отношения с бывшей семьёй. Родных у него нет, только собака. – Я заговорил с офицером, подождав, пока он уладит какие-то формальности с сержантом. – Может, Терри можно куда-то пристроить?

– Простите, но это уже не моя компетенция! Займитесь этим сами, если хотите. И огромная к вам просьба – о пропаже своей ручки никому ни слова. Никому! Это в ваших интересах. Да и вообще ни о чём! Совсем ни о чём! Даже о его смерти! Никому! Пусть все и дальше считают, что он болеет. Никому! Даже жене! Особенно жене! Женщины в таких случаях впадают в депрессию, плохо себя контролируют и могут проболтаться в самый неподходящий момент. – Произнёс Ермаков с весьма обеспокоенным видом, усаживаясь в свою машину. – Запомните, ни слова Нате Валентиновне!

С этими словами майор громко хлопнул дверью белой служебной малолитражки безо всяких опознавательных знаков и укатил прочь. А я остался стоять на тротуаре у чугунной ограды с сигаретой в зубах в состоянии совершенной растерянности, определённо понимая, что смерть моего юриста мгновенно отошла в моём сознании на второй план по сравнению со знакомством этого Леонида Оледьевича с моей женой. Да кто он такой, этот майор, в конце концов?! По паспорту моя жена – Наталья. И точка! И я к ней обращаюсь именно так, и дочка, да все! О том, что мою Наташу раньше, до первой поездки в Китай, звали Ната, вообще почти никому не было известно, кроме её белорусских родственников, конечно. Об этом не знал ни покойный юрист, проработавший со мной очень много лет, ни даже мои друзья. Какая между Натальей и этим майором может быть связь? Только это сейчас занимало мою голову. И ещё одно – я никак не мог вспомнить, где я ранее слышал его фамилию.

Впрочем, до окончания расследования я решил жене никаких вопросов об этом не задавать, и вообще ничего ей пока не говорить. Поговорив по телефону с Самойловым и сделав ещё один звонок начальнику производства Ростоцкому, чтобы убедиться, что на заводе всё в порядке, я с трудом запихал Терри на заднее сиденье, надеясь, что он будет сидеть там смирно и не изорвёт почти новые кожаные чехлы. И уселся за руль белого «Мерседеса» Брондукова, спешно завёл двигатель и во весь дух помчался домой. Было уже почти два часа дня, и Наташа должна была уже забрать из школы нашу первоклашку, красавицу с розовыми бантами в косичках. Какое всё-таки счастье, что Настя похожа на свою мать, как две капли воды!

– Знакомьтесь, девчата, это Терри! – Сказал я, с трудом удерживая на поводке проворного пса, попытавшегося сразу же юркнуть в квартиру через щёлку, как только Наталья немного приоткрыла тяжёлую металлическую входную дверь. – А это его курица.

Завидев виляющего коротким хвостиком коричнево-чёрного демона ростом по пояс взрослому человеку с мордой огромного размера, пытающегося прорваться внутрь, жена с визгом отпрянула назад:

– Паша, это что ещё такое?! Ты что, с ума сошёл? Где ты взял этого монстра? Он же всех нас съест и не подавится, а потом разнесёт весь дом!

В широком проёме распашных кухонных дверей на Наташин крик появилась испуганная Настя, хлопающая ресницами, с надкусанным очищенным бананом в левой руке:

– Ой, собачка! Это мне?

– Его зовут Терри. – Повторил я, почёсывая пса за ушами. – И он совсем не страшный. Он добрый и глупый. У него нет хозяина и сейчас ему негде жить. Он немного поживёт у нас, если вы не возражаете. А потом я подумаю, куда его определить. Надо отдать его в добрые руки.

– У меня очень-очень добрые-предобрые руки. – С надеждой произнесла дочь, поглядывая то на рассерженную маму с полосатым кухонным полотенцем в руках, то на собаку, свесившую язык.

– Ладно уж, входите вы оба. – И Наташа, сменив гнев на милость, открыла дверь шире, позволяя нам войти.

Терри, освободившись от ненавистного поводка, сначала радостно и суетливо обнюхал со всех сторон настороженную жену, а затем и беззаботно-приветливую дочь, продолжая беспрерывно вилять хвостом. Потом он лизнул Настю в ушко, вызвав её смех и неописуемый восторг, оттяпал большую часть её банана и скрылся с ним под большим кухонным столом. Быстро пообедав дома, я отправился на работу, пожелав жене успехов в борьбе с новым другом:

– Если с ним будут проблемы, просто запри его в комнате или звони мне. И не бойся – он вообще не кусается, а грозный он только с вида. Ты справишься. Ты ведь у меня умница! Ну, всё. Я бегу. До вечера!

В «Новатэке» я пробыл ровно столько, сколько требовалось, и ни минутой больше, чем несказанно удивил сотрудников своего офиса. Даже моя незамужняя секретарша Ольга, которая, несмотря на молодость, превосходно знала своё дело, но постоянно строила глазки абсолютно всем молодым мужчинам, входящим в приёмную, была озадачена моим уходом в половину четвёртого:

– Павел Анатольевич, не подскажете который час? А то у меня, кажется, что-то случилось с телефоном.

– С твоим телефоном, Оля, всё в полном порядке. Сейчас половина четвёртого.

– А…, – раздосадовано протянула она, поправляя узкой пилочкой длинный зелёный ноготь на мизинце, – хорошо. До свидания.

На заводе, по счастью, ещё никто не знал о трагическом происшествии с нашим юристом. А моё отсутствие в первой половине дня все сочли как-то связанным с работой. И за этот час, проведённый в своём кабинете, мне удалось внимательно просмотреть записи камер наблюдения за последние три дня, находящиеся в облачном хранилище. После того случая в китайском Фучжоу, когда Наталья без объявления войны от меня сбежала, а я загремел за решётку за якобы её «убийство», я везде, в том числе и дома, понаставил камер. Впрочем, с тех самых пор я так ни разу и не заглядывал в это «облако» – не было нужды. Но теперь настал тот самый случай, печальный и дикий, нехороший случай. В офисе всегда было довольно тепло, и я, само собой, обычно снимал пиджак, помещая его во встроенный в стенную нишу довольно просторный гардероб. А мой «Паркер» всегда оставался во внутреннем кармане. Иногда я, конечно, выходил из офиса в рубашке без пиджака, обходя цеха. И сейчас меня крайне интересовало, кто и когда смог стащить у меня эту уникальную ручку, явно намереваясь опять подставить меня под уголовную статью. «Ну, уж нет, ребята, повторно этот номер со мной у вас не пройдёт!» – Думал я, включая ускоренную перемотку изображения. – «Я стреляный воробей! Так просто меня не возьмёшь!».

Но в мой кабинет в моё отсутствие за последние три дня никто ни разу не входил, как выяснилось. А «Паркером» я последний раз пользовался именно три дня назад около десяти утра, когда подписывал бумаги в банке. И я совершенно точно помнил, что сначала спрятал во внутренний карман ручку, свой талисман, пристегнув её как положено, а только потом собрал с большого серого стола в корпоративном отделе все бумаги, бережно уложив их в свой коричневый кожаный кейс. Больше я нигде не бывал за эти три проклятых дня. К тому же всё это время я даже в машине ездил совершенно один, не считая сегодняшнего утра, когда отвозил дочь в школу. Стало быть, никто ничего у меня стащить не мог. А это могло означать только одно: либо у меня и на самом деле паранойя, и я, сам того не ведая, зачем-то подсунул свой «Паркер» под синий блокнот покойного юриста сегодня утром, либо мою ручку стащили у меня дома, причём не ранее трёх дней назад. Выключая свой компьютер с большим тридцатидюймовым монитором, и складывая в стенной сейф приличного размера бумаги, приготовленные для меня Олей, я сосредоточенно выбирал что-то одно из этого небогатого выбором предложения.

Но оба этих варианта были не очень похожими на правду: на параноика я всё же не тянул, а наша горничная ещё на прошлой неделе взяла десятидневный отпуск и до сих пор не появлялась. К тому же последние три дня были рабочими, и я всё это время днём всегда был в своём костюме, снимая его лишь вечером дома, а ночью в нашу квартиру никто проникнуть просто не мог. Тем не менее, моя любимая ручка сейчас находилась не у меня, а в полиции в качестве вещественного доказательства. Настя взять её ночью, естественно, не могла. Оставалась только моя Наталья. Но в таком случае получалось, что моя горячо любимая красавица-жена непосредственно замешана в злодейском убийстве моего сотрудника, хорошего знакомого и просто совершенно безобидного и искренне радушного человека добрейшей души Николая Александровича! А кроме того она с чьей-то помощью ещё и решила повесить это страшное, холодное и хорошо спланированное преступление на меня! Вот чёрт!