Ты моя самая свеженькая. Там, где кончается Вселенная

ГЛАВА 2

В самом сердце Планеты Пузырей, там, где ткань реальности истончилась до состояния папиросной бумаги, располагалось здание Бюро Недвижимых Движений. Воздух здесь был пропитан запахом чернил и упущенных возможностей – его можно было разливать по флаконам и продавать как депрессант. Здание не возводили строители. Оно выросло само, как ядовитый гриб, из переполненной корзины неоплаченных штрафов и забытых черновиков. Шептались, что если неотрывно смотреть на его серый, разлинованный в клетку фасад, можно увидеть собственное будущее: очереди, ожидание и круглую печать в правом нижнем углу сознания.

Внутри, в зале заседаний, освещаемом единственной люминесцентной лампой, которая моргала с частотой предсмертной агонии, собрался Высший Совет БНД. Члены совета – Главный, Второй, Третий, Четвёртый – неподвижно застыли за длинным столом, обтянутым зелёным сукном. Сукно было в дырах: его десятилетиями методично проедала канцелярская моль, игнорирующая обычную шерсть и питающаяся исключительно невыполненными обещаниями.

Главный офицер восседал во главе стола. Его скафандр, выкованный из пластин уплотнённого уныния, сегодня был выглажен до зеркального блеска. Жезл-вилка покоился перед ним в горизонтальном положении. Это был дурной знак: совет собрался не ради протокольной скуки, а ради решения.

– Господа, – начал Главный, обводя подчинённых взглядом. – Мы столкнулись с системным сбоем. Три дня назад объекты совершили несанкционированное перемещение и приземлились в центре нашей юрисдикции. Отель «Атлантида-Палас» и его контингент.

Второй офицер, который регулярно терял печать и находил её в самых неожиданных местах (однажды – внутри закрытого дела, что привело к аннулированию реальности в отдельно взятом кабинете), робко поднял руку.

– Сэр, форма 1-М «Перемещение недвижимости» была подана? Я проверил архивы. Пусто. Ни подписи, ни карандашной пометки.

– В том и проблема, – сказал Главный. – Захват территории произошёл без разрешений, без уведомлений, без уважения к Великой Печати. Это не просто инцидент. Это плевок в лицо бюрократии.

Третий офицер, хронически экономящий слова для диктовки протоколов, хмуро добавил:

– Пустота на их стороне. Форма 1-П «Контакт с высшей сущностью» не существует. Она аморфна.

– Пустота – фактор нестабильности, – согласился Главный. – Но главная угроза – в обитателях. Вампиры без лицензий. Зомби без справок о смерти. Драконы-нелегалы. Говорящие мангалы. Феи с кактусами. И этот Форшмак. Закуска уже подала заявку в парламент Барсуконии.

– Форшмак? – Второй брезгливо скривился. – Какая политическая сила у рыбного паштета?

– Он заполнил форму 7-П «Политическая амбиция». Безукоризненно. И приложил печать. Откуда у закуски печать – тайна, покрытая рассолом. Но форма есть форма. Мы не можем её игнорировать.

Четвёртый офицер, до этого момента крутивший в пальцах скрепку, подал голос:

– А Глинка? Гоблинка с вилкой. Она трижды атаковала патруль. Пузыри в панике. Отказываются выходить на работу без формы 3-С «Страх как уважительная причина».

– Глинка – аномалия, – вздохнул Главный. – Она зелёная, шумная и вооружена. Но вилка – это не ложка. На ложку у нас есть инструкции. На вилку – ничего. Вилка разделяет. Наша миссия – объединение и систематизация. Будь она проклята.

Он стукнул кулаком по столу. Сукно вздрогнуло, выпустив облако пыли. В пыли недовольно заворочалась канцелярская моль.

– Будь она проклята, эта систематизация, – прошептал он.

– Что будем делать? – спросил Второй.

– Выписываем коллективный штраф. Форма 13-UNHOLY. Пункты: несанкционированное вторжение, отсутствие документов, немаркированные конечности, пропаганда колющих столовых приборов.

– А если не заплатят?

– Блокада. Никто не входит и не выходит. Ни еды, ни воды, ни запятых, ни уточек.

– Но у них там шашлык, – тихо заметил Четвёртый. – Моя улитка трижды пыталась дезертировать. Пришлось выписывать ей предупреждение.

– Шашлык – не аргумент, – отрезал Главный. – Шашлык – это еда. Еда – форма 1-Е «Питание как необходимость». Без формы они не имеют права есть.

– А право на жизнь?

– Право на жизнь – форма 1-Ж. В трёх экземплярах. Архив, сейф, и один – себе на память. Без формы жизнь юридически ничтожна. Параграф 1, пункт 1. Кто не согласен – обжалует. Форма 1-О. Очередь – триста лет.

В зале повисла тишина. Лампа моргала. Моль скреблась.

– А если они призовут Пустоту? – спросил Второй.

– Пустота – это содержание, – сказал Главный. – Мы работаем с формами. Пустота пусть остаётся пустотой. Наша задача – чтобы всё остальное было заполнено. Чернилами и печатями.

Он поднял жезл-вилку, поставил вертикально. Дискуссия окончена. Начинается операция.

– Снаряжайте улиток, – скомандовал он. – Блокада начинается завтра на рассвете. Мы уморим их голодом. В рамках закона.

Офицеры поднялись. Скафандры зашуршали.

Только Четвёртый остался сидеть. Он смотрел в окно, где за кривыми башнями виднелся отель. Над ним вился дымок. Пахло шашлыком.

– Я выхожу, – сказал он.

– Что?

– Я не пойду блокировать отель. Там шашлык. А у нас – форма 1-Е и пыльные папки. Я хочу есть.

– Это нарушение формы 1-П «Повиновение».

– Выписывайте штраф. Оплачу помидорами из сада тёти Глаши.

Он снял скафандр, перекинул через спинку стула и вышел. В сторону запаха свободы.

Главный смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на остальных.

– Ещё желающие?

Никто не ответил. Но никто и не шагнул вперёд.

– Тогда за работу. Без него. Блокада утверждена. Улитки накормлены. Вперёд.

Когда зал опустел, Главный остался один. Он посмотрел на брошенный скафандр, на дырявое сукно, на моргающую лампу.

– Я тоже хочу шашлык, – прошептал он. – Но на мне форма 1-Д «Должность как крест». И никто не имеет права её аннулировать.

Он вздохнул, поправил воротник и вышел.

В зале осталась только канцелярская моль. Она доела невыполненные обещания и принялась за инструкции. Инструкции были безвкусными. Но на этой планете ничего другого не предлагали.

Рассвет на Планете Пузырей наступил неохотно, словно старый чиновник, вынужденный открывать архив за пять минут до обеда. Солнце – зелёное, кислое, с привкусом вчерашнего компота – выползло из-за кривых башен и замерло, сомневаясь, стоит ли вообще запускать этот цикл реальности. Пузыри, которые всю ночь заполняли бланки и спорили об эталонной температуре чайной ложки, наконец разошлись по своим прозрачным домам. Улицы опустели. Вдалеке Великий Чайник выпустил первую порцию утреннего пара – бергамотный аромат поплыл над городом, смешиваясь с вечным запахом шашлыка, который не выветривался из отеля уже третьи сутки.

В отеле тоже готовились к осаде. По-своему. С шашлыком и философией.

Ася стояла у окна в лобби, заложив руки за спину, и смотрела на оцепление. Вдоль дороги, ведущей к крыльцу, выстроились улитки. Не простые, а боевые – в роговых очках, с нашивками на панцирях и маленькими жезлами-вилками, примотанными к раковинам синей изолентой. На каждой улитке восседал офицер БНД в скафандре из уплотнённого уныния. Они не двигались. Они ждали, пока реальность прогнётся под тяжестью их присутствия.

– Сёма, – позвала Ася, не оборачиваясь. – Они пришли.

Сёма сидел на диване, шурша свежими бинтами. Бантик на его локте завязался в узел «осадное положение».

– Таки я говорил, – вздохнул он. – Органы без формы в атаку не ходят. А раз они выкатили улиток, значит, форму уже завизировали.

– Какую?

– Форму 1-Б «Блокада как метод убеждения». Или 2-Б «Блокада как последний аргумент». Какая разница. Важно, что мы в кольце.

В лобби бесшумно вошла Эби с чашкой чая. Спокойная, как всегда.

– Блокада, – сказала она, глянув на улиток. – Значит, переходим на режим экономии шашлыка.

– Мама Сара устроит ад, – заметила Ася.

– Мама Сара устроит ад, только если у неё конфискуют мангал. А шашлык она сотворит из чистого эфира. Была бы вера в маринад и пара луковиц в заначке.

– Лук есть?

– Лук есть. И помидоры. Тётя Глаша передала через контрабандную запятую. Сказала, если БНД не уйдёт до субботы, она явится сама. С авоськой.

Сёма и Ася невольно втянули головы в плечи. Угроза тёти Глаши с авоськой стояла выше санкций БНД и гнева Кодзи.

В дверях показалась Глинка. Вилка в руке подрагивала от нетерпения, в глазах плясали зелёные искры.

– Разрешите пойти продырявить пару панцирей? – спросила она. – Для профилактики.

– Сначала завтрак, – отрезала Эби. – Голодный гоблин – хаос без вектора. Потом будешь дырявить казённые улитки.

– А если они начнут штурм?

– Не начнут. У них форма 1-Ш «Штурм как крайняя мера» зависла в седьмом круге согласования. Говорят, не хватает скрепок.

Глинка хотела возразить, но из кухни донёсся голос Мамы Сары:

– Завтрак! Мясо стынет и теряет политическую значимость! Кто опоздает – будет доедать формы БНД, даже без соли!

Глинка вздохнула, опустила вилку и побрела на веранду.

Там уже кипела жизнь. Мама Сара стояла у мангала, переворачивая шампуры, словно судьбы мира. Дядя Толя поливал кактус. Клавдия Ивановна калибровала бульбулятор. Сергеич с Белочкой заняли свои места.

– Блокада, – сказал Сергеич, когда все расселись. – Я такое в водопроводе наблюдал. Ещё в прошлом тысячелетии. Мыши объявили суверенную республику и заблокировали сток. Продержались три дня. Сдались за кусок сыра.

– Сыр у нас есть, – заметила Клавдия Ивановна. – И вино. Барсуки вчера прикатили бочку. Лично чихали в неё для игристости.

– Барсуки – наши друзья? – спросила Ася.

– Барсуки – наши собутыльники, – поправил дядя Толя. – Это разные вещи. Идейные соратники могут предать за мешок текилы. Собутыльники – никогда.

Пустота возникла из ниоткуда, села в кресло, которое материализовалось под ней из вежливости. Взяла кружку, отпила.

– Ну что, внучата, – сказала она. – БНД у ворот. Шашлык на столе. Жизнь достигла пика абсурда. Всё как я люблю.

– Ты поможешь? – спросила Эби.

– Я уже помогаю. Я пью ваш чай и создаю неопределённость. Это моя работа. А вы ешьте. Сытый боец пугает врага непредсказуемостью. Голодный – только злобой.

Она посмотрела в сторону улицы, где застыли улитки.

– И не бойтесь их. Под скафандрами такие же потерянные существа, как и вы. Разница в том, что они верят в бумагу, а вы – в маринад. А бумага, как известно, самовоспламеняется при контакте с истиной.

– Ты подожжёшь их формы? – оживился Федя, выскакивая из-за стола.

– Лично – вряд ли. Но если пространство потребует – почему бы и нет.

Федя радостно чихнул. Искра вылетела в окно и угодила прямо в раковину головной улитки. Панцирь задымился. Офицер засуетился, доставая форму 4-П «Пожар как чрезвычайная ситуация».

– ЭБИ! Я ПОДЖЁГ УЛИТКУ!

– Молодец, – сказала Эби. – Садись. Ешь.

Блокада началась. Но на веранде пахло шашлыком, и даже боевые улитки начали сомневаться в незыблемости устава. А это, как известно, первый шаг к дезертирству.

Парламент Барсуконии располагался в самом неудобном месте Мира Гоблинов – на перекрёстке всех семи сквозняков, зажатый между шумным сырным рынком и винной бочкой, которая служила одновременно главной достопримечательностью и общественным санузлом для нетрезвых депутатов. Здание представляло собой громоздкую конструкцию из спрессованных пробок, пожелтевших лозунгов и пустых бутылок, местами склеенных забродившим вареньем. Оно накренилось на левый бок ещё на стадии фундамента, и с тех пор угол наклона только рос. Барсуки находили в этом свою логику – так они чувствовали себя ближе к земле, с которой начиналась их родословная.

Внутри стоял невообразимый гвалт. Барсуки теснились на скамьях, расставленных крутым амфитеатром, и коллективно чихали выдержанным вином. Поскольку носы у почтенных парламентариев росли преимущественно на затылках, чихали они аккурат на соседей с задних рядов. Это создавало устойчивую обратную связь и превращало заседания из чисто политических в климатические явления местного масштаба.

Председатель парламента – почтенный барсук с седыми бакенбардами и носом, уютно расположившимся прямо на шее – стукнул деревянной ложкой по столу. Ложка была высшим символом власти. Барсуки принципиально ею не ели – для трапезы существовали вилки, – но вилка считалась символом социального раскола, а в вопросах церемониала барсуки оставались консерваторами.

– Коллеги, призываю к тишине! – прохрипел Председатель. – На повестке дня вопрос о предоставлении политического убежища объекту, классифицированному как «Форшмак». Закуска подала заявку на регистрацию в качестве независимого кандидата. Кто за, кто против? Голосуем хвостами.

Барсук-Винопукал, ответственный за внешнюю сырную экспансию, немедленно взметнул хвост.

– Я против. Этот субъект даже не барсук. У него нос спереди. Это нонсенс и глумление над традициями.

– Нос спереди не мешает ему говорить, – возразил Барсук-Сырогрыз, курировавший внутренний порядок. – В то время как некоторые наши избранники за последние сорок лет научились только чихать в унисон. Прошу прощения, коллеги, это факт.

В зале обиженно зачихали.

– К тому же, – продолжал Сырогрыз, – Форшмак предоставил полный пакет документов. Форма 1-Я «Явление как политический жест», форма 2-Я «Явление как гастрономическая данность», форма 3-Я «Явление как вызов миропорядку». Всё подписано и скреплено печатью.

– Откуда у паштета взялась печать? – возмутился Винопукал.

– Происхождение инструментария не уточняется. Но оттиск есть. А печать, как известно, обсуждению не подлежит.

Председатель задумчиво почесал нос на шее, который из-за неудачного расположения чесался в самый неподходящий момент.

– Будут ещё мнения?

С дальних рядов поднялся молодой барсук. Он недавно закончил парламентскую школу и всё ещё страдал от избытка энтузиазма, который старшие товарищи уже ненавидели.

– Полагаю, – сказал он, – мы обязаны дать этому кулинарному изделию шанс. Его программа: «Сыр, вино и шашлык – каждому по способностям желудка». Звучит разумно.

– Шашлык не входит в нашу компетенцию, – отрезал Винопукал. – Шашлык – это отель. Отель – это БНД. А БНД – это головная боль. Нам своих проблем хватает.

– Каких проблем?

– Хотя бы той, что наша рейсовая запятая дезертировала. По слухам, её перехватил какой-то мужик с удочкой. Теперь она стоит в отеле и ждёт клёва. Это паралич межмировой навигации.

Зал взорвался возмущёнными криками. Запятые были стратегическим ресурсом. Без них барсуки теряли мобильность.

– Тишина! – Председатель снова стукнул ложкой. – Вернёмся к Форшмаку. Заявка есть, документы в порядке, печать на месте. Ставлю на голосование. Кто за предоставление убежища закуске?

Поднялись хвосты. Много, но не большинство.

– Кто против?

Взметнулась другая половина. Примерно столько же.

– Воздержавшиеся?

Те, кто в этот момент чихал, автоматически считались воздержавшимися. Их оказалось большинство.

– Голосование признано несостоявшимся по техническим причинам, – объявил Председатель. – Вопрос откладывается до следующего созыва. А следующий созыв – через триста стандартных лет. Возражения есть?

Возражений не было. Барсуки привыкли ждать. Триста лет – не срок, а лёгкая пауза, чтобы перекурить и проветрить носы.

В этот момент двери распахнулись. На пороге возник Форшмак. В банке. С вилкой в руке. Сельдерей возвышался за ним, как молчаливый телохранитель.

– Я не намерен мариноваться три века! – заявил Форшмак. – У меня программа, избиратели и право быть переваренным историей!

– У тебя есть право подать форму 7-О «Апелляция на медлительность власти», – зевнул Председатель. – Очередь – двести лет. Следующий!

– Это произвол!

– Это суверенная демократия, – вздохнул Винопукал. – Дистанция между ними микроскопическая. Привыкай.

Сельдерей, до этого момента неподвижный, вдруг качнулся. Один раз. Медленно. Вся тишина парламента стала ещё тише.

– Что это? – прошептал молодой барсук.

– Это Сельдерей, – ответил старый. – Он говорит редко. Но если уж качнулся – аргументы кончились.

Сельдерей качнулся ещё раз. Резче. Форшмак понял жест.

– Мы уходим, – сказал он. – Но это тактический манёвр. У нас есть вилка, программа и терпение консервов. Нас можно хранить вечно. А ваши полномочия рано или поздно протухнут.

Он развернул банку и покатился к выходу. Сельдерей – за ним.

Барсуки смотрели им вслед.

– Странный тип, – сказал Винопукал.

– Амбициозный продукт, – заметил Сырогрыз.

– Интересно, каков он на вкус? – спросил молодой.

Ему никто не ответил. Дегустация политических оппонентов считалась дурным тоном. Хотя мысли об этом посещали многих.

А за окнами парламента уже собирались гоблины. Они требовали еды, вилок и хоть какого-то смысла. Не обязательно в этом порядке.

В то время как на поверхности вовсю бурлила политическая и гастрономическая жизнь – барсуки голосовали хвостами, Форшмак отстаивал право быть переваренным историей, – в глубине канализационных магистралей Планеты Пузырей царила иная атмосфера. БНД тем временем стягивало кольцо блокады, но это уже другая история.

Там, где стены сочились вековой влагой, а воздух весил, как пудовая гиря, проходило тайное совещание. Единственный свет исходил от колоний флуоресцентных светлячков-мутантов, которые светили не столько для пользы, сколько по привычке.

Сергеич восседал на изъеденном временем ящике, который в незапамятные времена служил троном крысиному королю. Его щупальца меланхолично перебирали бумаги, выловленные из потока. Документы основательно размокли, но это не лишало их силы – они оставались формами, а формы, как известно, боятся лишь открытого огня и внезапных вспышек здравого смысла.

Белочка устроилась на плече Сергеича, строго цокала и метко запускала острые орехи в проплывающие мимо афедроны. Эти местные обитатели, похожие на крайне подавленные резиновые груши, обиженно пищали и уплывали прочь.

– Цок, – сказала Белочка. Это означало: «Долго мы ещё будем здесь сидеть? У меня лапы замерзли».

– Терпение, – ответил Сергеич. – Гость задерживается.

– Кто на этот раз?

– Тот, кто предпочёл тактическое отступление сырной тирании. Тот, кто променял пафос крыльев на тишину труб. Тот, кто варит гравитационный чай.

Из глубины туннеля донесся шорох, плеск, а затем ругательство, которое на языке архангелов звучало как: «Проклятье, я опять наступил в лужу».

Из-за поворота показался Люцифер. Он выглядел потерявшим всю святость: без скафандра, без плаща, без атрибутов былого величия. На нём были тапки Сергеича – великоватые, но тёплые, – профессорская шапочка, выданная для солидности, и выражение лица человека, который нашёл покой там, где его никто не ищет.

– Ты опоздал, – заметил Сергеич.

– Архангелы не опаздывают, – парировал Люцифер, устраиваясь на перевёрнутом ведре. – Мы соизволяем явиться, когда ситуация достигает пика комизма. А здесь стало смешно десять минут назад.

– Что наверху?

– Организованный хаос. БНД затянуло петлю. Улитки с жезлами замерли у отеля в позе немого укора. Глинка рвётся в бой. Форшмак штурмует парламент. Пустота пьёт чай и создаёт волны неопределённости. В общем, декорации сменились, сценарий прежний.

– А ты? Каков твой вектор?

– Мой вектор направлен строго вниз, – усмехнулся Люцифер. – Дезертирство – лучшая форма творчества. Там – сыр, формы и бюрократия. А здесь – трубы. Здесь тишина. Белочка с её баллистическими орехами. Ты с твоей мудростью. Здесь я могу просто существовать, не заполняя ничего. Даже мыслей.

– Мысли в формах не нуждаются, – заметил Сергеич. – Их и так много. И все нелицензированные.

– Именно.

Белочка цокнула снова. Теперь это означало: «Вы оба философы. А я хочу есть».

– Секунду, – Сергеич запустил щупальце в складку одеяния и извлёк бутерброд. С кровью. Для Люцифера.

Тот принял, критически осмотрел и надкусил.

– Божественно. Мама Сара?

– Она. Передала через трубы. Сказала: «Архангел – тоже человек, хоть и с дефектами. Пусть ест».

Люцифер жевал молча. Белочка грызла орех. Сергеич смотрел на воду, уносящую обрывки форм, невыполненные обещания и чьи-то потерянные надежды.

– Как думаешь, – спросил Люцифер, – они справятся?

– Конкретизируй.

– Наши. Те, кто в отеле. Эби, Костя, Ася, Сёма, Глинка, Федя… весь этот цирк.

– Трубы всё знают, – сказал Сергеич. – Но я отвечу как старый бог на пенсии. Они справятся. У них есть то, чего нет у БНД.

– Что?

– Шашлык. Семья. Изолента. Вилка. И Пустота, которая за них. А у БНД – бумага. Бумага горит при контакте с реальностью.

– Ты же говорил, что не жёг формы.

– Лично – нет. Но я знаю, что они горючи. Это называется вера.

Люцифер усмехнулся. Впервые за долгое время.

– Знаешь, – сказал он, – когда-то я вёл легионы. Варил чай для Кодзи 2.0. А теперь сижу в канализации, в твоих тапках, и чувствую… покой. Это странно.

– Это исцеляет, – поправил Сергеич. – Спокойствие – привилегия тех, кому некуда бежать. В трубах суета бессмысленна. Всё, что должно утечь, уже утекло. Или утечёт. Какая разница.

Белочка цокнула в третий раз. Резюме: «Вы правы. Но я всё ещё голодна».

– Ладно, – Сергеич поднялся. – Пора. Мама Сара обещала спустить шашлык. Клянётся, что он не промокает. Лично благословила.

– Такое бывает? – удивился Люцифер.

– С Мамой Сарой бывает всё. Особенно то, чего не может быть.

Они ушли в темноту. Трубы ответили тишиной. Только вода текла, унося всё лишнее. А история, как известно, никогда не проходит мимо. Даже если протекает по канализации.

ГЛАВА 3

Утро третьего дня блокады выдалось пасмурным. Даже по меркам Планеты Пузырей, где серость считалась нормой, сегодняшняя мгла казалась подчёркнуто официальной – будто само небо заполнило форму 1-Н «Небо как недружелюбное явление» и замерло в ожидании визы.

Улитки БНД незыблемо несли вахту. За сорок восемь часов неподвижности они успели покрыться мхом, сомнениями и слухами. Офицеры в скафандрах из уплотнённого уныния напоминали садовых гномов-переростков. Поговаривали, что самые преданные уставу сотрудники перестали моргать – экономили энергию на протоколы.

Внутри отеля завершались приготовления к активной фазе сопротивления.

Глинка замерла на верхней ступени крыльца, хищно перебирая пальцами по рукоятке своей верной вилки. Рядом с ней, нервно переминаясь с ноги на ногу (правая была приклеена на рассвете свежим слоем моментального состава, но издавала подозрительные щелчки), застыл Костя. Чуть поодаль маячили Ася, Сёма и Федя – последний то и дело заходился в нервном чихе, рассыпая вокруг себя рой мелких искр.