- -
- 100%
- +
Вводная часть
Дорогой читатель!
Эта книга — история о выживании. О том, как из самой тёмной бездны можно подняться к свету, даже когда кажется, что надежды больше нет. Она родилась из множества наблюдений за реальными людьми, из историй, услышанных в приютах и больницах, из слёз и смеха тех, кто прошёл через несправедливость и не сломался. Но я хочу, чтобы вы знали: всё, что вы прочтёте на этих страницах, — вымысел.
Все имена персонажей, названия организаций, географические адреса, события и диалоги являются плодом воображения автора или используются в художественном контексте. Любые совпадения с реально существующими людьми, живыми или умершими, компаниями, государственными учреждениями или происшествиями следует считать случайными и непреднамеренными.
Я должен вас предупредить: в книге присутствуют сцены, которые могут показаться жестокими или вызывающими дискомфорт. В тексте встречаются описания физического и психологического насилия, сцены побоев, травм, потери близких, а также эпизоды, затрагивающие темы смерти, болезни, предательства и отчаяния. Герои используют нецензурную лексику — не потому, что это красиво, а потому что это правда. Иногда в самые чёрные моменты человеку не остаётся иного языка.
Но позвольте мне сказать и другое: эта книга — не о боли. Она о любви. О той любви, которая заставляет брата идти сквозь огонь ради брата, которая превращает страх в мужество, а одиночество — в семью. Это история о том, что даже в мире, где царят жестокость и несправедливость, есть место для надежды. И что самый тёмный час всегда наступает перед рассветом.
Я не оправдываю насилие. Я не призываю к нему. Я лишь показываю жизнь такой, какой она иногда бывает — без прикрас. И если вы решите перевернуть страницу, знайте: впереди будет больно. Но в конце вас ждёт свет. Потому что наши герои — они не сдаются. Они учатся прощать, верить и любить заново. И я верю, что их путь отзовётся в вашем сердце.
Спасибо, что открыли эту книгу. Спасибо, что идёте с ними до конца.
С уважением, автор.
Глава 1. Дорога в никуда
Ночь была студёной, и даже воздух казался жидким льдом. Марк стоял на плоской крыше больницы, прижимая к груди тело Даши, и смотрел, как город внизу медленно погружается в сон. Огни гасли один за другим, будто кто-то задувал свечи, и только редкие фонари ещё отчаянно боролись с тьмой, выхватывая из мрака мокрый асфальт, блестящий, как змеиная кожа. Ветер швырял в лицо мелкие капли — не то дождь, не то морось, — и они, смешиваясь со слезами, стекали по щеке Марка, оставляя на коже ледяные дорожки.
Он почти не чувствовал холода. Только тяжесть: тело Даши, прильнувшее к нему, казалось одновременно невесомым и невыносимо тяжёлым. Он смотрел на её лицо — бледное, спокойное, с закрытыми глазами, с губами, которые больше никогда не дрогнут в улыбке, — и где-то внутри, в том месте, где раньше жила надежда, разрасталась глухая, холодная пустота.
— Ты ушла, — прошептал он, и голос его сорвался. — А я даже не помню, как ты смеялась. Всё ускользает. Как дым.
Он сидел так, прижимая её к себе, пока небо на востоке начало светлеть — сначала робко, серо-жемчужно, потом всё смелее, золотом и розовым. Когда солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, он поднялся. Ноги затекли, но он не обратил внимания. Он взял Дашу на руки — она была такая лёгкая, будто внутри неё больше ничего не осталось, только память, — и пошёл вниз по пожарной лестнице, ступая осторожно, чтобы не упасть.
Никита шёл рядом. Он не плакал — слёзы кончились ещё вчера, — но его лицо было серым, как асфальт под ногами. Он держался за перила, и каждый шаг давался ему с трудом: болезнь уже успела выпить из него силы, оставив только бледную тень мальчика, который когда-то бегал по крышам и смеялся.
— Мы должны дать ей покой, — сказал Марк, когда они вышли на пустынную улицу, и голос его был сухим, как потрескавшаяся земля. — Не здесь. Не в этом городе.
— Куда мы пойдём? — спросил Никита, и в его голосе проскользнула дрожь — не от холода, от безнадёжности.
— Я не знаю, — честно ответил Марк. — Но мы должны уйти. Здесь слишком много боли. Каждый камень, каждый фонарь — всё кричит о том, что мы потеряли.
Он перевёл взгляд на брата — на его прозрачную кожу, на тени под глазами, на кадык, который остро выпирал на тонкой шее. Никита был болен. Марк знал это. Он чувствовал это каждую ночь, когда брат кашлял во сне, когда его руки дрожали, когда он смотрел на Марка с надеждой, которая, казалось, вот-вот погаснет.
— Мы пойдём пешком, — сказал Марк, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — В Тулу. Говорят, там есть больница. Там можно получить помощь. И там… там нас никто не будет искать.
— Пешком? — переспросил Никита, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Это же сотни километров, Марк. Мы не дойдём.
— Дойдём, — ответил Марк, и слова эти были тяжелее, чем тело Даши у него на руках. — Мы должны. Ты должен выжить. А я… я не могу больше оставаться в Москве. В этом городе, где я потерял всё. Даже память.
Они пошли. Сначала по пустым, ещё сонным улицам, потом по шоссе — серой ленте, которая уходила в никуда. Марк нёс Дашу, и каждый шаг отдавался болью в плечах, в спине, в груди, где свистела астма, но он не останавливался. Никита плёлся рядом, иногда спотыкаясь, иногда задерживаясь, чтобы перевести дыхание, — но он шёл.
Первый день был самым тяжёлым. Ноги гудели, в груди Марка свистело так, будто там поселился ветер, но он двигался вперёд, как заведённый. Он думал о Даше. О её улыбке, которая теперь жила только в его воображении. О её руках — прохладных, но таких родных. О её голосе, который звал его по имени, когда он проваливался в темноту. Но лицо… лицо ускользало каждый раз, когда он пытался за него ухватиться. Оно таяло, как утренний туман, оставляя после себя только тепло, которого больше не было.
— Ты устал, — сказал Никита, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая горизонт в цвет старой меди. — Давай отдохнём.
— Нет, — ответил Марк, но голос его был слабее, чем ему хотелось бы. — Мы должны идти дальше.
— Марк, ты упадёшь, — сказал Никита, и в его голосе появились твёрдые ноты. — Ты уже три часа несёшь её. Давай я понесу.
Марк посмотрел на брата — на его тонкие, дрожащие руки, на бледное лицо, на влажный лоб. Он знал, что Никита не выдержит и ста шагов. Но он также знал, что сам сейчас на пределе.
— Хорошо, — сказал он, опуская Дашу на траву, которая была влажной и холодной. — Мы отдохнём. Но недолго.
Они сели на обочине, прижавшись друг к другу, как два зверька, застигнутые зимой. Ночь опускалась на землю — сырая, липкая, полная шорохов и далёких собачьих лаев. Марк снял куртку и укрыл Дашу, хотя знал, что она уже не чувствует ни холода, ни тепла.
— Расскажи мне о ней, — сказал он, глядя в небо, где зажигались первые звёзды. — Расскажи, какой она была.
Никита долго молчал. Он смотрел на звёзды, и его дыхание было ровным, почти спокойным. Когда он заговорил, голос его был тихим, похожим на шелест листьев:
— Она была невероятной. Улыбалась всегда. Даже когда было трудно, она находила повод для улыбки. Она верила в тебя, Марк. Больше, чем кто-либо. Она говорила, что ты изменишь мир. Что ты сделаешь что-то важное.
— Я не сделал ничего важного, — сказал Марк, и голос его дрогнул. — Я не смог защитить её.
— Ты сделал всё, что мог, — ответил Никита, и в его голосе зазвучала сталь, та самая, что появлялась в самые трудные моменты. — Ты спас многих детей. Ты дал им надежду. Она знала это. Она гордилась тобой.
Марк молчал. Слёзы текли по его щеке, и он не вытирал их. Он позволял им течь, чувствуя, как они смывают грязь, боль, усталость. Впервые за долгое время он позволил себе быть слабым.
— Я не помню её лица, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я помню её смех. Помню, как она говорила. Но её лицо… оно ускользает. Я боюсь, что забуду её навсегда.
— Ты не забудешь, — сказал Никита, сжимая его руку. — Она останется в твоём сердце. Даже если ты не помнишь её лица, ты помнишь, что она чувствовала. Ты помнишь, что она была рядом. Этого достаточно.
Они сидели в тишине, глядя на звёзды, и Марк чувствовал, как внутри него разливается странное спокойствие. Он не знал, что ждёт их впереди. Он не знал, будет ли завтра. Но он знал: они не одни.
Вокруг них простиралась холодная, тёмная земля — и где-то вдали, за горизонтом, ждала Тула. И новая надежда.
Глава 2. Под старым дубом и первая искра надежды
Тула встретила их серым, промозглым утром — таким же, как все утра за последнюю неделю. Город был чужим, незнакомым, но в нём, вопреки всему, угадывалась жизнь: дымок из печных труб, мокрый асфальт, пахнущий морозной свежестью, и где-то далеко — петушиный крик, такой домашний, что у Марка кольнуло в груди. Он остановился на въезде в город, перевёл дыхание и посмотрел на брата.
Никита стоял, чуть покачиваясь, и его лицо было бледнее обычного — губы посинели, под глазами залегли глубокие тени. Он смотрел на серые крыши, на запотевшие окна троллейбусов, и в его взгляде уже не было прежней искры. Только усталость и тихая, почти смиренная боль.
— Мы здесь, — сказал Марк, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри всё дрожало. — Мы дошли.
— До чего? — усмехнулся Никита, и усмешка вышла кривой, болезненной. — До города, где нас никто не ждёт?
— До места, где мы начнём новую жизнь, — твёрдо ответил Марк, чувствуя, как слова эти тяжестью ложатся на язык. — Но сначала… сначала мы должны попрощаться с Дашей.
Он посмотрел на тело, которое нёс на руках уже столько долгих дней. Даша была лёгкой — слишком лёгкой, словно из неё ушло всё, что когда-то делало её живой. Марк знал, что это не он стал сильнее. Это она уходила, оставляя после себя только тишину и холод.
Они пошли по улицам, не спрашивая дороги. Марк словно чувствовал, куда ведёт его сердце — он свернул в узкий переулок, потом на тропинку, которая ныряла в старый парк. Деревья здесь стояли голые, но могучие; их кроны сплетались над головой, образуя серый, кружевной шатёр. Где-то вдалеке смеялись дети, но здесь, в глубине парка, было безлюдно и тихо, только ветер шелестел сухими листьями, нанизанными на ветки, как старые письма.
И вдруг Марк увидел его — старый дуб. Исполинский, раскидистый, с корнями, которые, казалось, уходили в самое сердце земли. Он стоял на небольшой поляне, и его ветви тянулись к небу, как руки, просящие о прощении. Марк остановился. Что-то внутри него замерло, а потом — с силой, которую он не мог объяснить, — его потянуло к этому дереву. Место дышало покоем. Дышало вечностью.
— Здесь, — сказал он, опуская Дашу на влажную землю. — Мы похороним её здесь. Под этим дубом.
Никита подошёл ближе, опустился на колени и провёл рукой по волосам Даши — мягким, ещё хранящим запах её шампуня. Он не плакал. Только смотрел на неё и молчал.
— Она любила деревья, — наконец выдохнул он. — Говорила, что в каждом дереве живёт душа. Что они помнят всё, что видели. Здесь ей будет хорошо.
Марк молчал. Он не помнил этих слов, но они отозвались в нём глухим эхом, как воспоминание о чём-то давно забытом, но всё ещё тёплом. Он снял куртку, опустился на колени и начал рыть землю — голыми руками, царапая мёрзлый грунт, раздирая кожу о корни и камни. Никита пытался помочь, но его руки дрожали, а дыхание было прерывистым, и Марк, краем глаза заметив это, сказал:
— Сиди. Я сам.
Когда яма была готова — неглубокая, но аккуратная, — они положили Дашу в неё. Марк наклонился и поцеловал её в лоб. Кожа была ледяной, но он не отшатнулся. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, и только беззвучное движение губ выдавало его молитву. Он просто стоял и смотрел на неё — на её спокойное лицо, на закрытые глаза, на её руки, сложенные на груди.
— Прощай, Даша, — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты всегда будешь в наших сердцах.
Они засыпали яму, и Марк нашёл плоский камень, чтобы положить его на могилу. Камень был тёплым — странно, потому что утро было холодным, — и Марк, коснувшись его, почувствовал, как тепло разливается по пальцам. Он не написал на нём ничего, но знал: этого достаточно. Её именем будет ветер. Её голосом — шелест листьев.
Они стояли у могилы, и Марк чувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое спокойствие. Даша стала частью этого места — частью этой земли, этого дуба, этого ветра. И когда он смотрел на небо, он знал: она где-то рядом.
— Нам пора, — сказал он, беря Никиту за руку. — Мы должны найти больницу.
Они вышли из парка, не оглядываясь. Но Марк знал: его путь только начинается.
Больница на окраине Тулы была старой, с облупившейся штукатуркой, но ухоженной — пахло хлоркой, свежим бельём и чем-то горьким, похожим на валерьянку. Марк подошёл к приёмному покою, толкнул тяжёлую дверь и остановился на пороге. Навстречу ему вышла медсестра — женщина лет пятидесяти, в выцветшем халате, с добрым, но уставшим лицом, испещрённым сетью мелких морщин. Она оглядела Марка: его изодранную одежду, повязку на глазу, его бледное, осунувшееся лицо, потом перевела взгляд на Никиту, который едва держался на ногах, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль.
— Что случилось? — спросила она тихо.
— Моему брату нужна помощь, — сказал Марк, и голос его дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. — У него лейкемия. Ему нужна химиотерапия. Документов у нас нет — мы потеряли всё. Но я прошу вас… помогите нам. Я сделаю всё, что угодно. Я буду работать здесь, мыть полы, выносить мусор — что угодно. Только спасите его.
Медсестра долго смотрела на Никиту — на его бледное лицо, на дрожащие руки, на тени под глазами. Потом она перевела взгляд на Марка, и в её глазах мелькнула усталая мудрость.
— Зайдите, — сказала она. — Я позову врача.
Она провела их в кабинет, где через несколько минут появился доктор — мужчина лет сорока, с аккуратной бородой и внимательными глазами, которые, казалось, видели больше, чем он показывал. Он сел за стол, жестом предложил им сесть.
— Я — Сергей Николаевич, главный врач, — представился он. — Рассказывайте.
Марк начал рассказывать. Он говорил о Москве, о приюте, о том, как они бежали, как Никита заболел, как он не знал, что делать. Он говорил честно, без прикрас — и когда он закончил, его голос дрожал, а в единственном глазу стояли слёзы.
— Я не прошу чуда, — сказал он, глядя доктору в глаза. — Я прошу просто дать нам шанс. Если вы не поможете — он умрёт. А я не могу этого допустить. Я потерял уже слишком много.
Сергей Николаевич долго молчал. Он смотрел на двух мальчиков — одного маленького, худого, с повязкой на глазу, другого почти прозрачного, с тёмными кругами под глазами, — и что-то в нём дрогнуло. Может, их глаза, полные боли и одновременно надежды. Может, то, как старший держал младшего за руку, не отпуская ни на секунду.
— У вас нет документов, — сказал он наконец. — Вы не можете получить бесплатное лечение по квоте. Но я не могу оставить вас умирать на пороге. Мы проведём предварительные анализы, начнём поддерживающую терапию. Это не полноценное лечение, но оно даст вам время. А пока будем искать способ оформить вас официально.
Марк почувствовал, как внутри него разливается облегчение — такое острое, что у него закружилась голова.
— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо вам огромное.
— Не благодари раньше времени, — ответил Сергей Николаевич, и в его голосе послышалась осторожная строгость. — Впереди долгий путь. Но вы сделали главное — вы дошли. Теперь будем бороться.
Никиту положили в палату на втором этаже — небольшую комнату на две койки, где вторая пустовала. Окно выходило во двор, где стояли старые липы, и было слышно, как где-то поют птицы. Марк сидел рядом с братом, держа его за руку, и чувствовал, как внутри него разливается странное спокойствие.
— Мы сделали это, — сказал Никита, глядя на брата с усталой улыбкой. — Мы нашли место, где нас приняли.
— Да, — ответил Марк. — Теперь ты будешь лечиться. И ты выздоровеешь. Я обещаю.
— А ты? — спросил Никита. — Что ты будешь делать?
— Я найду работу. Найду способ оплатить твоё лечение. — Марк сжал его руку, и в его голосе зазвенела сталь. — Я не дам тебе умереть, Никита. Слышишь? Никогда.
Никита сжал его ладонь, и в его глазах блеснули слёзы.
— Я знаю, — прошептал он. — Ты всегда был сильным. Даже когда терял всё, ты находил силы идти дальше.
— Потому что у меня есть ты, — ответил Марк. — Потому что ты — мой брат. Мы — команда.
Ночью, когда Никита уснул, Марк вышел в коридор, подошёл к окну и долго смотрел на тёмные силуэты деревьев, на редкие огни города, на небо, в котором уже зажглись первые звёзды. Он вспомнил Дашу, её руки, её голос, который он почти не помнил. Он закрыл глаз и прошептал:
— Я справлюсь. Я обещаю.
Он не знал, что ждёт его впереди. Но он знал одно: он не остановится.
Глава 3. Новый день
Марк проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Он резко открыл глаз, вскинулся, готовый к бою, но перед ним стояла та же медсестра — невысокая, полноватая, с добрым лицом и аккуратной седой прядью, выбившейся из-под колпака.
— Тихо, тихо, — сказала она мягко. — Меня тётей Марией зовут. Ты проспал всю ночь на стуле, у тебя шея затекла. Пойди умойся, я принесла чай и бутерброды.
Марк моргнул, оглядываясь. Он сидел на том же стуле, на котором уснул. Рядом на койке спал Никита — его лицо было спокойным, дыхание ровным. Марк почувствовал, как всё тело затекло, а шея горела болью.
— Спасибо, — сказал он хрипло. — Сколько времени?
— Девять утра. А твой брат ещё спит. Доктор осмотрит его через час, а ты пока иди умойся. — Тётя Мария протянула ему полотенце. — Приведи себя в порядок. Ты выглядишь так, будто неделю не спал.
Марк кивнул, с трудом поднялся и пошёл в туалет. Там он долго смотрел на своё отражение в мутном казённом зеркале: бледное лицо, впалые щёки, повязка на левом глазу, волосы, слипшиеся от грязи и пота. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, как у старой, измождённой куклы.
«Если бы я родился в нормальной семье, — подумал он, — с отцом и матерью, у меня бы не было страхов, проблем, трудностей. Я бы жил как все. А теперь я почти всю жизнь в больнице, и брат тоже в больнице. Мы оба не видели любви. У меня была Даша. А была ли подруга у Никиты?»
Он вытер слезу, но тут же закашлялся — астма, которая доселе молчала, решила напомнить о себе. В груди засвистело, дыхание перехватило. Марк вышел в коридор, и тётя Мария, увидев его, сразу поняла, что происходит. Она посадила его на стул и сделала несколько вдохов из ингалятора.
— Тебе нужно тоже лечиться, — сказала она строго.
— Не сейчас, — выдохнул Марк, отдышавшись. — Мне некогда думать о больнице.
Никита уже проснулся и сидел на койке, потягивая воду из стакана. Увидев брата, он усмехнулся — слабо, но с прежней, знакомой теплотой.
— Тётя Мария права, — сказал он. — Ты ещё слабее меня. И мне не будет скучно, зная, что ты будешь рядом на соседней койке.
— Не смешно, — буркнул Марк, но сел на стул и принялся за бутерброд. — Как ты?
— Лучше, — сказал Никита. — Мне приснилась Даша.
Марк замер.
— Даша? — переспросил он, и голос его дрогнул.
— Да. Она стояла у окна, улыбалась. Сказала, что у нас всё будет хорошо. Что она смотрит за нами.
Марк опустил голову. Он не помнил Дашу — так, как помнил брат. Память возвращалась фрагментами: улыбка, смех, её руки, её голос, зовущий его по имени. Но она была где-то далеко, за туманом, который он не мог разогнать.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Значит, она с нами. Но если бы не тот случай…
— Ты её не помнишь? — спросил Никита.
— Немного, — честно ответил Марк. — Я знаю, что она была. Я знаю, что я любил её. Но я не могу вспомнить её лицо. Как будто кто-то вырезал кусок из моей головы.
Никита протянул руку и сжал его ладонь.
— Она любила тебя, — сказал он. — Она говорила, что ты — смысл её жизни.
— А теперь я даже не могу вспомнить её, — сказал Марк с горечью. — Какой же я смысл?
— Ты — мой смысл, — твёрдо сказал Никита. — Ты — мой брат. И ты будешь помнить её. Я помогу тебе. Я расскажу тебе всё.
Марк сжал его руку и улыбнулся — слабо, но искренне.
— А теперь рассказывай, — сказал он, переведя дух. — Что было на суде. Мы с тобой так и не поговорили.
Никита вздохнул, откинулся на подушку и начал рассказывать — о том, как родители кричали в зале, как судья ругался на них, как он, Никита, стоял и говорил о брате, о Даше, о детях, которых они спасли.
— Значит, родители были недовольны? — переспросил Марк.
— Да, некоторые. На них даже судья ругался. Они кричали, что мы воруем их детей, настраиваем против них.
Марк замолчал. Его настроение изменилось, и он почувствовал, как в левой глазнице начинает пульсировать боль — старая, знакомая боль. Он потер повязку и вдруг сказал:
— Это было покушение на убийство.
— Ты серьёзно? — нахмурился Никита. — Мужик, который был за рулём, был пьян!
— Да не её хотели убить, — сказал Марк, и в голосе его зазвенела сталь. — Тебя.
— Меня? — удивился Никита.
— Именно. А Даша просто не успела убежать. Водитель ждал, когда ты пойдёшь, а потом испугался и газанул — и наехал на Дашу. Или вы оба должны были погибнуть.
Марк замолчал, и в комнате повисла напряжённая тишина.
— Тебя предупреждали, — сказал он тихо. — Что я открыл организацию для помощи детям. Вот и некоторые родители не поняли и начали мстить.
— Как отец Серёжи, — сказал Никита.
— Именно. А если это он — Денис? Он мог организовать это?
— Но нет, брат, — ответил Марк, и в голосе его послышалась усталая уверенность. — Он любит, когда люди кричат, молят о пощаде. Он бы нас выловил и выпорол ремнём, слушая, как мы кричим. А это — кто-то другой.
— Тогда я не понимаю, — сказал Никита.
— Я тоже, — признался Марк. — Но мы узнаем. Когда-нибудь.
Глава 4. Разговор с доктором
В палату вошёл доктор Смирнов. Он выглядел уставшим — ночное дежурство выдалось тяжёлым, под глазами залегли тени, халат был мятым, но держался он бодро и голос его звучал ровно.
— Ну что, Максим, — сказал он, взглянув на историю болезни, — как ты себя чувствуешь?
Никита, бледный, с прозрачной кожей на скулах, слабо улыбнулся:
— Лучше.
— Головокружений нет? Слабости?
— Есть, — признался он, — но терпимо.
Доктор перевёл взгляд на Марка, стоявшего у окна.
— Ты его брат?
— Да, — ответил Марк, и голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Мы из одного приюта. Я забочусь о нём. Документов у нас нет.
Доктор кивнул, сел на шаткий стул и положил перед собой тонкую папку с анализами.
— Подтверждается острый лимфобластный лейкоз, — сказал он. — Ему нужна химиотерапия. Но процедуры дорогие, и без документов мы не можем сделать их бесплатно. Только базовую поддерживающую терапию.
Марк почувствовал, как в груди перехватило дыхание — не от астмы, от липкого, холодного страха.
— Сколько стоит полный курс? — спросил он, стараясь, чтобы голос не сорвался.
— Около трёхсот тысяч, — сказал доктор. — Но есть шанс, что он войдёт в программу помощи сиротам. Если у вас есть документы…
— Их нет, — перебил Марк, и в голосе его послышалась глухая сталь. — Но я заплачу. Я найду деньги.
Доктор посмотрел на него внимательно: слишком молод, слишком худ, слишком напряжён.
— Ты понимаешь, что это огромная сумма для человека твоего возраста?
— Понимаю. Но я сделаю всё, чтобы он выжил. Можете начать лечение? Я буду платить частями.
Доктор вздохнул, потер переносицу.
— Я попробую договориться с администрацией. Но пока — только поддерживающая терапия. А ты найди работу и жильё. Ты не можешь жить в больнице вечно.
— Я найду, — твёрдо сказал Марк.
— Нет, — вдруг тихо, но отчётливо сказал Никита. Он приподнялся на подушке, и его тонкие пальцы вцепились в простыню. — Спасибо, доктор, но мы не будем лечиться.
— Что? — Марк резко обернулся.