Kael Storm - Мертвый Приток

Глава.1 Пыль

Джек Мерсер вышел из машины. Воздух ударил в лёгкие — сухой, горячий, мёртвый. Как дыхание из приоткрытой духовки.

Он постоял секунду, упершись ладонью в крышу «форда», глядя на трещину у рамки лобового стекла. Паутина. Тонкая, ветвистая, расползавшаяся от угла к центру. Стеклопакет держался, но трещина не собиралась останавливаться. Замена обойдётся в восемьдесят долларов. Джек не станет менять. Он не собирается задерживаться.

Рука нырнула в карман плаща. Пальцы нащупали обёртку мятной конфеты. Развернул. Обёртка прилипла к пальцам, сахарная крошка рассыпалась по манжете. Конфета полетела в рот. Мята была выдохшейся, тёплой, с привкусом кармана. Но она перебивала вкус шести часов дороги, дешёвого кофе на заправке и собственной слюны, которую он глотал, чтобы не думать о том, зачем едет.

Плащ был старым, цвета вялой крови, с потёртыми локтями и подкладкой, которая отходила на левом плече. Четвёртый год службы. Под ним, в кобуре на ремне, лежал «смит-энд-вессон» модели 10. Тяжесть привычная, как ключ в кармане. Единственное, что не требовало объяснений.

Каррауэй лежал в долине. Долина была пуста. Река, когда-то делившая город пополам, превратилась в грязную борозду. Берега торчали рёбрами бетона и ржавыми сваями. Несколько брошенных машин стояло вдоль главной улицы, покрытые пылью так густо, что казались продолжением асфальта. Небо над головой белело, без единого облака. Солнце жарило не теплом, а отсутствием тени.

Бар назывался «Последний фонарь». Вывеска горела даже днём — розовый неон, подмигивающий, как нервный тик. Джек толкнул дверь. Колокольчик над притолокой звякнул глухо, будто его повесили языком вверх.

Внутри было темно и душно. Вентилятор под потолком крутился лениво, разгоняя не воздух, а запах прокисшего эля и старой хвои. За стойкой стоял мужчина. Высокий, худощавый, с лицом, высеченным из чего-то твёрдого и покрытым морщинами, как кора вяза. Двигался экономно, без единого лишнего жеста. Протирал стакан полотенцем, которое было чище его рубашки. На левой руке, без перчатки, блестело серебряное кольцо. Простое, грубое, с вдавленным полукругом.

— Мы закрыты для чужаков, — сказал бармен. Голос низкий, ровный. Констатация факта.

— У меня есть деньги. — Джек положил на стойку пятёрку. Купюра была мятой, влажной от пота ладони.

Бармен взял её двумя пальцами, осмотрел на свет, бросил обратно.

— Деньги тут не главное. Главное — знать, куда идёшь. А ты, судя по пыли на плечах, идёшь откуда угодно, только не оттуда.

— Мне нужна встреча. Кто-то сказал прийти сюда.

Бармен усмехнулся. Коротко, без тепла.

— Здесь много говорят. Мало кто слушает. Садись.

Джек сел на табурет у дальнего конца стойки. Взгляд скользнул по залу. Пусто. В углу, свернувшись, спал пьяница, обняв пустую бутылку, как ребёнка. У окна сидел тип и раскладывал пасьянс сам с собой, двигая карты по исцарапанной столешнице. Рядом стоял стакан чая, давно остывший, с серой плёнкой на поверхности. Тип не пил. Просто раскладывал. Карты ложились с сухим щелчком, и это был единственный звук, кроме вентилятора.

Бармен — Джек позже узнает его имя, но пока это был просто хозяин места — налил стакан виски, поставил перед ним. Не спрашивая.

— За счёт заведения?

— За счёт того, что ты уедешь.

Джек не ответил. Поднёс стакан к губам, но не выпил. Виски пах торфом и чем-то металлическим. Он поставил стакан обратно.

Через десять минут появилась она.

Вошла тихо, без хлопка двери, без звона колокольчика. Просто оказалась внутри, как будто всегда была. Серое платье, строгое, без украшений. Волосы собраны в узел, ни одной выбившейся пряди. Ей было около тридцати пяти, может, чуть старше. Лицо не красивое и не некрасивое — точное. Такое лицо бывает у людей, которые давно решили, что им нужно, и перестали тратить время на выражения.

Она села напротив Джека, не спрашивая разрешения. Подняла руку. Бармен подошёл.

— Виски. Со льдом.

Лёд в этом городе стоил дороже бензина. Бармен кивнул, не удивился.

Женщина повернулась к Джеку.

— Мистер Мерсер.

— Детектив.

— Вы наняты мной. — Она положила перед ним конверт. Белый, плотный, запечатанный. — Мой муж, Дэниел Кросс, пропал неделю назад. Гидролог. Работал на плотине. Полиция считает, что уехал. Я знаю, что нет.

Джек не взял конверт. Посмотрел ей в глаза.

— Почему я?

Она не моргнула.

— Потому что вы дёшевы и у вас нет связей в этом штате.

Джек ждал другого. Ждал «вы лучший», ждал «мне вас рекомендовали», ждал хотя бы вежливой лжи. Она не дала ни того, ни другого. Дала расчёт. Холодный, сухой, как воздух за дверью.

— Правда стоит дорого, — сказал Джек.

— Я заплачу двойную ставку. Если найдёте.

— А если нет?

Она замолчала. Не потому что не знала ответа. Потому что хотела, чтобы тишина сказала его за неё. Вентилятор крутился. Пьяница в углу всхрапнул. Тип у окна перевернул карту. Щелчок.

— Найдите его, — сказала женщина. — Живого или мёртвого. Мне важно знать правду.

Джек протянул руку. Взял конверт. Бумага была плотной, дорогой, с лёгким запахом типографской краски. Он надорвал край. Внутри лежала фотография. Чёрно-белая, зёрнистая, с загнутым уголком. Молодой человек в форме заместителя шерифа. Китель застёгнут на все пуговицы. Фуражка набекрень. Лицо открытое, с той наивностью, которая бывает у людей, верящих, что закон — это стена, а не занавес.

Джек перестал дышать.

Не сердце. Не удар. Просто воздух исчез. Лёгкие сжались, как будто кто-то выкачал кислород из комнаты. Ноготь большого пальца впился в ладонь, и боль была далёкой, вторичной, как звук из соседней комнаты. Во рту мятная конфета стала тошнотворной, приторной, чужой.

Это был Томас Мерсер. Его отец. Двадцать четыре года. Форма. Фуражка. Глаза, которые Джек не видел двадцать семь лет и которые снились ему в каждом втором сне.

На обороте фотографии, аккуратным инженерным почерком, были написаны цифры и слово: Шлюз 4. 1999.

Джек поднял глаза. Женщина наблюдала за ним. Не с жалостью. Не с торжеством. С вниманием человека, который проверяет, правильно ли сработал механизм.

— Откуда это? — спросил Джек. Голос был ровным. Он слышал, что ровным. Но рука под столом дрожала, и он прижал её к колену.

— Дэниел нашёл это в архиве. Перед тем как исчезнуть. Он говорил, что ваш отец имеет отношение к тому, что случилось на плотине двадцать семь лет назад.

— Мой отец бросил семью, — сказал Джек. Резко, как отрезают. — Ушёл. Оставил нас. Скучная история, миссис Кросс.

— Возможно. Но иногда те, кто уходит, не доходят до места назначения.

Джек смял фотографию в кулаке. Бумага хрустнула. Он тут же разжал пальцы. Разгладил. Не понял, зачем разгладил.

— Сколько времени?

— Дожди обещают через десять дней. После этого вода вернётся. И смоет всё, что осталось на дне. Архив. Улики. Тела.

Десять дней. Джек не любил сроки. Сроки превращали работу в гонку, а гонку — в ошибку. Но десять дней — это десять дней. Не больше. Не меньше.

— Хорошо, — сказал он. — Я возьмусь. Но предупреждаю: я не играю в игры. Если ваш муж жив, я найду. Если мёртв, найду того, кто это сделал. Но если вы используете меня как приманку...

— Мои цели совпадают с вашими, мистер Мерсер. Найти правду.

Она встала. Положила на стойку сторублёвую банкноту за виски, который не попробовала. Лёд в стакане уже растаял, и вода стояла поверх янтарной жидкости мутной плёнкой.

— Мотель «Заря», номер семь. Там жил Дэниел. Ключ в конверте.

Она направилась к выходу. У двери остановилась. Не обернулась. Просто сказала, не повышая голоса:

— Будьте осторожны, детектив. В Каррауэе стены тонкие.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул.

Джек остался сидеть. Развернул фотографию обратно. Разгладил коленями. Смотрел на лицо отца. На фуражку. На глаза, которые смотрели на него с расстояния в двадцать семь лет и не моргали. Шлюз 4. Что за шлюз. Какой четвёртый.

Бармен подошёл. Налил ещё виски. Поставил стакан рядом с первым, нетронутым.

— Крепкие новости, — сказал он. Не вопрос. Не сочувствие. Просто констатация, как уровень воды или направление ветра.

— Вы знали моего отца? — спросил Джек, не глядя на него.

— Знаю многих. Город маленький.

— Он работал здесь. Заместителем шерифа.

Бармен протирал стакан. Медленно, методично. Полотенце ходило по стеклу круговыми движениями.

— Работал. Потом уехал. Как и многие.

— Куда уехал?

Бармен поставил стакан. Посмотрел на Джека. Спокойно. Без вызова. Без жалости.

— Река помнит, — сказал он. Тихо. Как говорят о погоде. — А люди предпочитают не помнить. Это проще. Для всех.

Джек выпил виски одним глотком. Обожгло пищевод. Боль была конкретной, настоящей. Он поставил стакан. Сунул конверт в карман плаща.

— Где мотель «Заря»?

— Окраина. У железнодорожного полотна. Второй этаж, конец коридора. Свет там не работает.

Джек встал. Бросил на стойку пятёрку за виски. Бармен не взял. Купюра осталась лежать, влажная, с отпечатком его пальца.

На улице солнце било в глаза. Пыль кружилась в воздухе, оседала на губах, на зубах, на языке. Джек сел в машину, завёл мотор. Двигатель закашлялся, схватил. Трещина на стекле ловила свет и дробила его на тонкие белые нити.

Мотель «Заря» стоял на отшибе, рядом со старым железнодорожным полотном, заросшим бурьяном по пояс. Здание было двухэтажным, с облупившейся краской и вывеской, на которой буква «З» держалась на одном болте и покачивалась от ветра. Парковка пуста, если не считать двух ржавых пикапов, у которых не было ни стёкол, ни шин.

Джек поднялся по скрипящей лестнице на второй этаж. Коридор был тёмным. Лампочки над дверями перегорели. Пахло табаком и сыростью — резким, затхлым запахом, который въедается в дерево и не выветривается годами. Джек достал фонарик из бардачка, включил. Луч выхватил облупившуюся краску, номера дверей, мёртвых мотыльков на подоконнике.

Пять. Шесть. Семь.

Ключ повернулся в замке с сухим щелчком. Дверь открылась.

Комната была маленькой. Кровать, тумба, стул. Шторы задёрнуты. На стене — квадраты более светлой краски там, где раньше висели фотографии. Кто-то снял их. Недавно. Краска под ними не успела потемнеть.

Джек обошёл комнату. Шкаф — пусто. Под кроватью — пыль, пара монет, ничего. Ванная — сухо, чисто, запах хлорки. Он вернулся к кровати. Сел. Матрас просел под весом, скрипнул.

Достал конверт. Вынул фотографию. Положил на тумбу. Лицо отца смотрело в потолок. Фуражка. Китель. Глаза.

Шлюз 4. 1999.

Джек перевернул фотографию лицом вниз. Не хотел смотреть. Не сейчас. Не так. Двадцать семь лет он жил с тем, что отец ушёл. Бросил. Исчез. Мать говорила: «Он не вернулся». И этого хватало. Этого хватало, чтобы ненавидеть. Ненависть была проще, чем вопрос. Проще, чем не знать.

А теперь фотография. И надпись. И женщина в сером платье, которая говорит «ваш отец имеет отношение». Имеет отношение. Не «был там». Не «погиб». Не «убит». Имеет отношение. Формулировка для протокола. Для суда. Для города, который двадцать семь лет выбирает слова так, чтобы они ничего не значили.

Телефон зазвонил резко, пронзительно, разрывая тишину номера, как ржавый гвоздь рвёт ткань. Старый дисковый аппарат на тумбочке. Джек вздрогнул. Посмотрел. Звон повторялся. Три. Четыре. Пять.

Он снял трубку. Прижал к уху.

Тишина на другом конце длилась три секунды. Потом голос. Низкий, искажённый, будто говорили через слой металла.

— Уезжайте, Мерсер.

Пауза.

— Пока река не вернулась.

Гудки.

Джек медленно опустил трубку. Он знал своё имя. Вивиан назвала его детективом. Бармен не называл. Никто в этом городе не называл его по имени. Кроме того, кто позвонил.

Он подошёл к окну. Отодвинул край шторы на сантиметр. Во дворе мотеля, у входа в контору, стояла чёрная машина. Фары выключены. Двигатель работал — из выхлопной трубы шёл тонкий дымок. В салоне никого не видно. Тонированные стёкла.

Кто-то ждал. Не его. Или его. Разница пока не имела значения.

Джек отошёл от окна. Штора упала. Сел на кровать. Не раздеваясь. Плащ не снял. Револьвер переложил из кобуры под подушку. Металл был холодным и тяжёлым, и эта тяжесть была единственной вещью в комнате, которая не требовала объяснений.

Он достал блокнот из внутреннего кармана. Открыл. Страницы были пустыми, белыми, с запахом типографской краски. Джек достал ручку. Написал два слова.

Шлюз 4.

Подчеркнул. Один раз. Медленно. Линия была ровной, без нажима. Не дважды. Не трижды. Один раз. Потому что дважды — это уже одержимость, а одержимость в его деле стоила дороже, чем пуля.

За окном ветер усилился. Пыль закружилась по асфальту, образуя маленькие смерчи, которые распадались так же быстро, как возникали. Где-то далеко, за холмами, за высохшим руслом, за городом, который предпочитал не помнить, прогремел гром. Далёкий. Слабый. Не дождь. Ещё нет.

Джек закрыл блокнот. Положил в карман. Лёг на кровать. Глаза открыты. Потолок. Квадраты светлой краски на стене. Фотография отца лицом вниз на тумбочке.

Десять дней.

Он не стал считать часы.

Глава 2. Тело

Утро выдалось таким же белёсым и безжалостным, как вчера. Джек не спал. Лежал, слушая, как ветер скребёт по ставням, и считал минуты до рассвета. Когда небо посерело, он встал, умылся холодной водой из-под крана, натянул тот же плащ.

Река Каррауэй лежала перед ним обнажённая. Русло превратилось в грязную борозду, прорезанную по дну долины. По берегам торчали корни деревьев, белые, как вываренные кости. Вода ушла. Осталась вонь и то, что она прятала.

Джек наступил на что-то мягкое. Посмотрел вниз. Ботинок. Гнилой, раздутый от воды, с ржавым гвоздём, торчащим из подошвы, как кривой палец. Он переступил и пошёл дальше.

Ил чавкал под ногами. Не громко. Не как в кино. Тихо, мерзко, с присасыванием, будто дно не отпускало. Каждый шаг стоил усилия. Ботинки вязли по щиколотку, и Джек чувствовал, как холодная жижа просачивается сквозь кожу, касается носков, холодила пальцы. Плащ лип к спине. Воротник натирал шею. Джек почесал затылок, оставляя на коже грязную полосу, и пошёл дальше.

В кармане плаща шуршала пачка крекеров из бара. Джек достал один. Сухой, солёный, крошился на пальцах. Он жевал на ходу, не чувствуя вкуса. Крошки падали на глину. Ветер подхватывал их и нёс куда-то вбок, к ржавому остову пикапа, торчащему из ила, как ребро.

Джек шёл не потому, что знал, куда идёт. Шёл потому, что больше некуда было идти. Мотель «Заря» оставался позади, пустой и молчаливый. Бар «Последний фонарь» тоже казался миражом. Город выглядел так, будто жители вышли на пять минут и забыли вернуться.

Оставалась река. Не потому что Джек верил в подсказки. А потому что в городе, где всё высохло, дно реки было единственным местом, где кто-то мог что-то оставить. Или потерять. Или быть найденным.

Он ел второй крекер. Третий. Не считал. Жевал механически, как жуют жвачку, чтобы не думать. В голове крутилась фотография. Отец в форме. Двадцать четыре года. Наивное лицо. И надпись на обороте: Шлюз 4. 1999. Джек сунул руку в карман, нащупал край конверта. Бумага была влажной от пота. Он не достал. Не хотел смотреть. Не сейчас.

Крекеры кончились. Джек сунул пустую пачку обратно. Пальцы коснулись чего-то ещё. Визитка. Он не помнил, когда взял её из бара. Картонка мягкая, с загнутым углом. Последний фонарь. Ред Кэллоуэй. Владелец. Джек выбросил. Картонка упала в ил и исчезла.

Он шёл ещё минут десять. Может, пятнадцать. Солнце стояло высоко, белое, безжалостное. Тени не было. Только жар, который давил на плечи, на макушку, на глаза. Джек щурился. Пот тёк по вискам, попадал в уголки рта. Солёный. Привкус металла на языке.

И тогда он наступил на руку.

Не на ботинок. Не на корягу. На руку. Кисть. Пальцы торчали из-под наноса серого ила, как корни мёртвого куста. Ногти синие. Кожа сморщенная, белёсая, как у человека, который слишком долго лежал в ванне.

Джек остановился. Не закричал. Не отпрыгнул. Посмотрел. Потом присел. Разгрёб ил носком ботинка. Потом рукой. Пальцы скользнули по ткани. Куртка. Промокшая, тяжёлая. Под курткой — плечо. Под плечом — шея.

Шея была не в порядке.

Джек разгрёб ещё. Голова. Лицо вверх. Глаза открыты. Рот полуоткрыт. Волосы слиплись. И горло. Горло было перерезано. Чисто. Одним движением. Края раны разошлись, как лепестки, и кровь свернулась вокруг них тёмной коркой, смешанной с глиной.

Джек сел на пятки. Колени хрустнули. В желудке поднялось что-то горячее, кислое. Он сглотнул. Не вырвало. Но привкус металла стал сильнее.

— Не тот, — сказал Джек вслух. Голос прозвучал чужим, хриплым, как будто он не разговаривал сутки.

Он не знал, кто это. Но знал, что не Дэниел Кросс. Кросс был худощавый, с резкими чертами. Этот был шире. Круглее. Лицо доброе, даже сейчас, даже с перерезанным горлом и открытыми глазами. Такое лицо бывает у людей, которые любят рыбалку и пиво по субботам. Которые говорят «ну, бывай» вместо «до свидания».

Джек заставил себя работать. Руки. Карманы. Последовательно. Как учили. Как делал двадцать лет.

Левый карман куртки. Пусто. Правый. Связка ключей. Ржавые. Один новый, блестящий, без окисления. На брелоке гравировка: 7. Джек запомнил. Положил обратно.

Внутренний карман. Бумажник. Кожа потрескалась от воды, но Джек извлёк его аккуратно, двумя пальцами, как извлекают улику. Открыл.

Водительское удостоверение. Штат Вашингтон. Имя: Гарольд Пайк. Возраст: 48 лет. Профессия: геодезист. Фотография: круглое лицо, редкие волосы, добрые глаза. Живые глаза. Не такие, как сейчас.

Джек закрыл бумажник. Положил на колено. Посмотрел на тело. Гарольд Пайк. Геодезист. Не гидролог. Не инженер. Не тот, кого он искал.

Раздражение. Чистое, концентрированное, как спирт на ране. Джек приехал через половину штата искать одного человека. Нашёл другого. Убитого. С тем же почерком. Значит, не один. Значит, серия. Значит, Вивиан знала. Или догадывалась. И не сказала.

Джек достал блокнот из внутреннего кармана плаща. Записал: Гарольд Пайк. 48. Геодезист. Горло. Символ. Подчеркнул последнее слово. Потом перевернул страницу и нарисовал то, что видел на лбу.

Полукруг. А внутри него — точка. Чёрная. Аккуратная. Не мазок. Не клякса. Выведенная. Как чертёжник рисует. Как инженер ставит отметку на схеме.

Джек смотрел на свой рисунок. Не понимал. Но запоминал. Не интерпретировал. Фиксировал. Интерпретация потом. Сейчас — руки. Карманы. Детали.

Он перевернул бумажник. За удостоверением лежала визитка. Картонная, белая, с синей полосой по краю. Мотель «У реки». Номер 7. На обороте, шариковой ручкой, неразборчиво: «Для Д.»

Для Д. Для Дэниела. Или для кого угодно на букву «Д». Джек сунул визитку в карман. Рядом с конвертом. Рядом с фотографией отца. Бумага к бумаге. Тайна к тайне.

Он вернулся к телу. Куртка. Нижние карманы. Левый: носовой платок, мокрый, бесполезный. Правый: металлический предмет. Джек нащупал. Вытащил.

Деталь. Небольшая. Треугольная. Ржавый край, гладкая поверхность. Фрагмент чего-то большего. Шестерни? Заслонки? Джек перевернул. На обратной стороне, под слоем засохшей грязи, была выбита цифра. Пуансоном. Глубоко. Края заусенцев скруглены временем.

Джек протёр деталь большим пальцем. Цифра не исчезла. Не померещилась. Четыре. Шлюз четыре. Надпись на обороте фотографии. Шлюз 4. 1999.

Как эта деталь оказалась в кармане геодезиста? Пайк искал границы участков. Не шлюзы. Не затворы. Не плотины. Рулетка, карандаш, теодолит. Не гидравлика. Не инженерия.

Но деталь была здесь. В его кармане. Рядом с ключом от номера семь. Рядом с визиткой «Для Д.».

Джек достал блокнот. Записал серийный номер. Восемь цифр. Запомнил. Записал ещё раз, для верности. Потом спрятал деталь во внутренний карман плаща. Ближе к телу. Не потому что сентиментален. Потому что внешний карман мог порваться. А эта штука была единственной нитью, которую он держал.

Над телом жужжала муха. Одна. Большая. Зелёная. Она садилась на лоб Пайка, на полукруг, на точку, и Джек отгонял её рукой. Муха улетала. Возвращалась. Садилась снова. Джек перестал отгонять. Пусть. Ему было всё равно. Пайку тем более.

Он встал. Колени снова хрустнули. Сорок два года. Тело начинало вести счёт. Джек посмотрел на тело сверху вниз. Гарольд Пайк. Геодезист. Третий? Второй? Первый? Кто-то перерезал ему горло и нарисовал на лбу схему затвора. Как метку. Как инвентарный номер. Как адрес.

И тут Джек услышал гравий.

Не шаги. Хруст. Шины по гравию. Медленно. Тяжело. Джек обернулся.

На дороге, наверху, на краю откоса, стояла патрульная машина. Белая. С гербом округа на дверце. Двигатель работал. Фары выключены. Джек не слышал мотора. Значит, машина стояла там до него. Значит, приехала раньше. Значит, кто-то знал.

Дверца открылась. Из машины вышел человек. Не торопясь. Не с пистолетом. Просто вышел. Постоял. Посмотрел вниз, на Джека. Потом начал спускаться по откосу. Медленно. Тяжело. Как человек, который несёт что-то невидимое и давно привык.

Шериф Дейл Крутчфилд.

Квадратное лицо. Тяжёлый подбородок. Плечи сутулые, как у того, кто слишком долго сидит за столом или слишком долго стоит на ногах. Форма висела мешком. Звезда на груди тусклая, покрытая пылью. В руке — сигарета. Не прикуренная. Просто держал. Как держат карандаш, когда не знаешь, что писать.

Он остановился в трёх шагах от тела. Посмотрел на Пайка. Потом на Джека. Потом снова на Пайка. Никакого удивления. Никакого шока. Только усталость. Та самая, костная, которая не лечится сном.

— Вы рано, — сказал Крутчфилд.

Не «вы рано приехали». Не «как вы здесь оказались». Просто: вы рано. Два слова. Голос низкий, шершавый. Пахло табаком. Вторым запахом этого дня. Тина и табак. Больше Джек не запомнил. Не хотел.

— Я ищу гидролога, — ответил Джек. Не убрал руку от кобуры. Не демонстративно. Просто держал. — Нашёл геодезиста.

Крутчфилд дёрнул уголком рта. Не улыбка. Гримаса. Как у человека, которому наступили на мозоль.

— Это третий.

Джек моргнул. Слово ударило в живот. Не в голову. В живот. Тупо, тяжело, как кулак в боксерской перчатке. Третий. Значит, полиция знала. Значит, считали. Значит, Вивиан молчала. Или лгала. Или просто не считала нужным говорить.

— Кто первые двое? — спросил Джек.

Крутчфилд посмотрел на него. Долго. Не враждебно. Не подозрительно. Просто смотрел. Как смотрят на человека, который задаёт вопрос, на который не хочет слышать ответ.

— Клара Восс, — сказал шериф. — Журналистка. Нашли в редакции. Горло. Знак на груди.

Пауза. Крутчфилд покрутил сигарету в пальцах. Не прикурил.

— Второй — из архива. Фамилию не помню. Или не хочу помнить.

— Почему полиция молчит?

Крутчфилд посмотрел на тело. На полукруг на лбу. На точку. Потом на Джека.

— Полиция не молчит. Полиция считает.

Это был не ответ. Но это было всё, что Джек получил. Крутчфилд не собирался объяснять. Не собирался оправдываться. Не собирался произносить речей. Он просто сказал то, что сказал. И замолчал.

Джек ждал. Крутчфилд молчал. Они стояли над телом Гарольда Пайка, и муха жужжала, и солнце давило, и пот тёк по спине, и никто не двигался.

— Вызывайте криминалистов, — сказал Джек.

Крутчфилд покачал головой. Медленно.

— Нет.

— Почему?

Шериф сунул сигарету в рот. Не прикурил. Просто сунул. Пожевал кончик.

— Потому что если приедут криминалисты из округа, приедут и журналисты. А если приедут журналисты, приедут инженеры из штата. А если приедут инженеры, они полезут в плотину.

Пауза. Крутчфилд смотрел на реку. На обнажённое дно. На ржавые остовы.

— А в плотине то, что лучше не трогать. Понимаете?

Джек понимал. Не хотел понимать. Но понимал. Это была не философия. Не метафора. Логика. Грубая, конкретная, бытовая логика человека, который двадцать семь лет держал крышку на кастрюле и устал.

— Вам лучше уехать, — сказал Крутчфилд.

Не просьба. Не совет. Констатация. Как говорят: «завтра будет дождь». Или «дорога перекрыта». Факт. Не обсуждается.

— Садитесь в машину. Езжайте на север. Забудьте.

Джек смотрел на него. На квадратное лицо. На сутулые плечи. На сигарету, которую тот так и не прикурил.

— Нет.

Крутчфилд кивнул. Не удивился. Не разозлился. Кивнул. Как человек, который услышал то, что ожидал.

— Как скажете.

Он повернулся. Пошёл обратно к откосу. Медленно. Тяжело. Потом остановился. Обернулся. Не всем телом. Только головой.

— Ваш отец тоже сказал «нет». Двадцать семь лет назад.

Джек замер. Воздух в лёгких стал твёрдым. Не вдохнуть. Не выдохнуть. Просто стоять. Просто смотреть.