Человек и эпоха. Часть первая. Воля к страсти

I

Солнце осветило Ленинградские крыши, обогревая пёрышки птиц.

Алексей встал в семь часов утра, умывшись и побрившись; потягал две десятифунтовые гири (посетовав, что с третьего подхода начинает болеть поясница) и стал завтракать манной кашей. Трапезничая, он имел обыкновение включать радио, чтобы окончательно взбодриться. Пока Алексей поглощал ложку за ложкой, уморительно причмокивая, диктор громогласно доводил радиосводку:

…аграрная политика партии направлена на укрепление материально-технической базы сельского хозяйства. Капиталовложения в эту отрасль составили порядка 170 миллионов рублей. Благодаря достижениям советских учёных был осуществлён научный прорыв, вследствие которого в сельское хозяйство были внедрены ирригационные и мелиоративные системы…

Алексей улыбался, слушая о рывках в сельском хозяйстве, металлургии, горнодобывающей промышленности… Он был одним из многих советских людей, радующихся цифрам, выражавшим научно-техническую мощь страны. Когда диктор заключил эфир словами: «Слава человеку труда! Ура, товарищи! Наш долг, сегодня работать лучше, чем вчера, завтра – лучше, чем сегодня!» – Алексея охватило чувство гордости за Родину, всем своим существом он был счастлив за свою страну и право быть её гражданином!

Закончив завтракать, Алексей надел глаженный с вечера серый костюм и вышел на улицу. Идя по дороге, у него развязался шнурок. Остановившись, чтобы завязать, он ненароком увидел располагающийся напротив дом, и тут в его голове воспламенились воспоминания вчерашнего дня, он полез правой рукой во внутренний карман пиджака и нащупал письмо. После этого Алексей перешёл дорогу и встал в арке, соединяющей дома. Арка бросала тень на лицо мужчины, поэтому выходящим из подъезда, где предположительно жила таинственная незнакомка, не было ничего видно.

Алексей стоял, перебирая в руках письмо. Он не хотел заранее встретиться с девушкой, но медлить было нельзя, потому что, будучи ответственным человеком, мужчина никогда не был замечен в опоздании на работу и не хотел, чтобы столь счастливый для него день был омрачён этим мелким проступком.

Наконец, набравшись решимости, Алексей подошёл к подъезду. В этот момент из него вышла тучная бабушка с собачонкой, окинувшая мужчину неодобрительным взглядом и поинтересовавшаяся: «А вы в какую квартиру?»

– Мне нужно доставить бандероль. Я здесь не живу, – сообразив, ответил Алексей, чтобы избавиться от назойливой старушки.

Удовлетворённая ответом, она направилась восвояси, демонстративно кряхтя и огрызаясь на собачонку, которая выражала полную невозмутимость на морде.

Вытерев со лба выступившую испарину, Алексей зашёл в подъезд, застыв перед почтовыми ящиками. Только сейчас он понял, что не знает квартиры незнакомки наверняка. Он ни в коем случае не хотел подниматься на интересующий его этаж и с болезненным вниманием всматриваться в номера квартир, пытаясь вычислить в уме нужную, а потом выбегать на улицу, чтобы подтвердить предположение.

Алексей, заметив схожесть планировки дома незнакомки с его домом, стал пальцами считать номера ящиков, прикидывая этажи, на которых располагались их жильцы. Так, наконец, он дошёл до нужного пятьдесят седьмого номера, сунув туда конверт, осмотрелся по сторонам и, убедившись, что никто не наблюдает за ним, вышел на улицу, направившись на работу.

Залежавшийся снег был единственным, встречавшим весну плачем. На лицах же остальных сияла улыбка, а сердце стучало надеждой на что-то светлое и достижимое.

Алексей шёл, радуясь жизни. Ничто так не поднимает настроение человеку, как маячащий шанс встретить любовь. Ведь основная человеческая потребность заключается в наличии любви. Не отсутствие воды, еды, света – ничто так не важно, как любовь! Любя кого-то, ты можешь проплыть между Сциллой и Харибдой, пройти сквозь строй шпицрутен, – и, даже потерпев поражение, ты не распространишь его на любовь, несущую красный флаг!

Выйдя из метро на Выборгскую улицу, Алексей подошёл к огромному серому зданию, ограждённому глухим забором из красного кирпича. Это была городская психиатрическая больница специализированного типа, в которой Алексей работал врачом-психиатром, а его отец занимал должность заместителя главного врача в звании подполковника медицинской службы.

Сюда помещались как пациенты, осужденные за совершение тяжких и особо тяжких преступлений в состоянии невменяемости, так и политически неблагонадёжные лица, привлечённые по 64 статье УК РСФСР «Измена Родине», 70 – «Антисоветская деятельность и пропаганда» и 72 – «Организационная деятельность, направленная против государства». Последних признавали ответственными в совершении общественно опасных деяний, согласно вердикту судебно-психиатрической комиссии, состоящей из врачей института Сербского, работающих в специальном 4-ом отделении, которое непосредственно занималось обвиняемыми в контрреволюционной деятельности. Причём отрицание виновными содеянного рассматривалось как бред сутяжничества16, игравший комиссии на руку. Врачи читали обвиняемым нравоучения, уличая их в упрямстве и усматривая в их поведении злость, диагностируя: паранойяльное развитие личности, вялотекущую шизофрению, расщепление личности, бред реформаторства и т.д… Заболевания были продиктованы не научными мотивами, а сиюминутной необходимостью. Тем же, кто упорно сопротивлялся, вкалывали амобарбитал – так называемую сыворотку правды, вызывавшую состояние эйфории, в которой обвиняемый подтверждал вердикт врачей о наличии у него хронической душевной болезни.

Пресса называла таких людей агентами империализма, состоящими в антипартийных группах, безыдейными гражданами советского государства и людьми, замеченными в капиталистических окружениях. Всё это способствовало формированию положительного мнения у советских граждан к методам борьбы с тунеядцами и паразитами.

При попадании в психиатрическую лечебницу больных усмиряли не только аминазином, галоперидолом или тизерцином, превращая их в обездвиженных и неразумных существ, но и вводили им кислород под кожу, чтобы она отделялась от мышечных тканей, вызывая сильные боли. Пациентов, объявлявших голодовку, принудительно кормили через носоглотку, что вызвало переломы переносицы, воспаление кожного покрова и общее гниение организма.

Выжившие в таких условиях выходили на свободу с мышечной дистонией, поражениями лицевых мышц, циррозом печени и паркинсоноподобными симптомами, будучи не в состоянии вести привычный образ жизни и испытывая адские боли и спазмы.

Территория больницы состояла из огромного здания, где содержались больные; специального досмотрового пункта и недавно построенных швейного и картожного цехов, в которых могли трудиться на благо Отечества ещё не окончательно лишившиеся разума больные.

Сам вид забора и зданий наводил ужас на мимо проходивших людей; они ускоряли шаг, боясь быть запертыми в этот замок смерти, число убитых в котором давно стало трёхзначным, а счёт безвинно измученным и истерзанным не вёлся никогда! Всё это противоречило принципам гуманизма и осуждалось на международном уровне, как средство политического давления, но Алексей, как и большинство советских граждан, поддерживал Хрущёва в утверждении: «Против социализма может выступать только сумасшедший!» Даже видя, каким мучениям подвергаются заключённые, Алексей считал, опираясь на научные факты, всё это необходимым и эффективным. Трудно в обществе, преисполненном коллективизмом, заронить зерно сомнения: люди, видящие тьму своими глазами, охотно будут придерживаться общепризнанного мнения, считая её светом, причём делая это не из-за боязни встать в оппозицию, а из-за невозможности поступить иначе, привитой родителями и школой с самого рождения.

Изначально Алексей работал в обычной психиатрической больнице, но потом, когда отец занял должность заместителя главного врача, он решил, искушённый не столько тщеславными мыслями, сколько желанием жизненных перемен, перевестись работать под его началом. Мать, узнав о его намерении, учиняла скандалы, думая отговорить сына, но его настойчивость и тактичность смогли растопить материнское сердце, в результате чего он и одержал победу.

Поначалу Алексею было трудно влиться в коллектив, но со временем он привык к этим людям и их нравам, погрузившись в науку. На вопрос: «Жалел ли он своём выборе?» – ответить трудно, ведь он всегда избегал этого, поглощённый мыслями о врачебном долге.

***

Открыв дверь досмотрового пункта, Алексей, поздоровавшись с дневальным, предъявил пропуск, после чего ему был подан журнал.

– Как ночь прошла? – поинтересовался Алексей, расписываясь в журнале.

– Обыкновенно, не без происшествий, – ответил дежурный.

Это был молодой старший сержант, верхнюю губу которого оттенял обильно выступивший чёрный пушок, появившийся вследствие притупленного лезвия бритвы. Рассказывая о положении дел, лицо его приобретало серьёзный вид и, казалось, что отчитывается сам генерал, причём не за проведённую в психбольнице ночь, а за успешное выполнение сложнейшей военной операции…

– И что же произошло? – спросил Алексей, смотря на стены, встретившие его пустынным цветом, совмещавшим в себе пустоту и безжизненность.

– Да, вот, пациент в шестнадцатой палате безобразничал. Пришлось скручивать в бараний рог. А он буянить вздумал. Ещё дерётся так здоровски, зверюга. Я на него с одной стороны, товарищ лейтенант с другой, а он изловчился, гадёныш, да как въедет мне по лицу! – сказал он, показывая на красное пятно, выступившее на щеке. – Очень уж бешенным оказался! – заключил молодой человек, протерев глаза, уставшие от бессонной ночи.

– Аркадий, – полюбопытствовал Алексей, обратившись к собеседнику по имени, – а почему ты выбрал именно это место работы? Есть же, как ни крути, обычные колонии, на худой конец, можно было бы работать без лишних нервов?

– Знаете, Алексей Александрович, – начал старший сержант, косясь на входную дверь, дабы его слова никто другой не услышал, – я бы ушёл… Здесь очень тяжело… Я уже с начальством говорил. Некуда пока. Я живу здесь рядом, у меня дочка недавно родилась, родители на пенсии… Я как на семейном совете заикнусь, так они меня начнут отговаривать: «Аркаша, посуди сам, где тебе будут столько платить, да ты там как за каменной стеной!» А что мне всё это, когда мне эти зловония поперёк горла стоят. Я домой приду, спать лягу и мне всё снятся эти палаты, эти рожи бандитские, эти санитары с осклабистыми улыбками… Я не могу так, Алексей Александрович, но пока нет иного выхода… – грустно подытожил он, поправив козырёк фуражки.

– Если не забуду, я поговорю с Александром Дмитриевичем, думаю, он чем-нибудь поможет, хоть советом. Тут, недалеко от нас есть режимное учреждение, насколько я знаю, там что-то связано с оборонной промышленностью… Посмотри, подумай, поспрашивай… Нельзя себя тиранить – рано или поздно прорвёт, так мало никому не покажется, будешь вести себя похуже наших больных!

– Можно ли хуже? – спросил, смеясь, дневальный.

– Можно, Аркадий, можно… Знаешь, я многое видал. Кладут человека одного, тихого и смирного, а потом он себя в таком свете показывает, что, был бы он в здравом уме и светлой памяти, ему было бы легче сквозь землю провалиться, чем выглядеть так в глазах общества… Никто не хочет здесь оказаться, никто! Каждый про себя думает: «Меня это обойдёт!» А потом оказывается тут, и ему даже горько не становится, потому что он не может понять, до чего дожил… – произнёс Алексей и какая-то тоска запала в его сердце.

В коридоре послышались шаги дежурного; Алексей вышел во двор, не пожелав доброго дня дневальному. Бывало, они любезно прощались, но после произошедшего разговора любое пожелание чего-то хорошего выглядело бы насмешкой и обесценило ранее сказанные слова, отзывавшиеся печалью в сердце.

Зайдя в здание больницы, Алексей, поднимаясь на третий этаж, где располагался его кабинет, проходил мимо второго этажа и, услышав чьё-то пение, остановился, навострив уши, и решил разобраться, в чём дело. Идя на цыпочках, чтобы не спугнуть непризнанного певца, он дошёл до врачебного кабинета, приоткрыв дверь, и увидел в щелочку, как его коллега, Николай Фёдорович, находившийся в преклонном возрасте, скачет по кабинету, приплясывая, и поёт, обвязав шею новогодней мишурой:

Сначала Алексею хотелось зайти в кабинет, чтобы остановить это сумасшествие, но потом в горле у него запершило и на глазах навернулись слёзы, – он тоже был готов запеть от отчаяния, от немоготы, от какой-то обречённости на вечное общение с сумасшедшими.

Он и не заметил, как сзади к нему подошёл рослый конвоир, державший в руках резиновую дубинку, и тихонько, чтобы не мешать пению, сказал:

– Алексей Александрович, у него вчера дочь при родах умерла… Девке всего тридцать лет было… Говорят, внутреннее кровотечение… Как врачи не старались, а спасти не удалось. У нас, конечно, самая лучшая медицина, но и на старуху бывает проруха. Тут уж у кого какая судьба. Так, вот, ему как вчера сказали, он будто бы с ума сошёл. Сначала сидел и тупо смотрел в телефонную трубку, с пристрастием разглядывая цифры, потом подошёл к шкафу, достал оттуда новогодние игрушки, вынул мишуру и стал петь, вот, до сих пор продолжает, – тревожно произнёс он, показав рукой на Николая Фёдоровича, напевавшего уже другую песню. – Жалко мне его, очень жалко. Никто из нас не заходит – совестно как-то тревожить в такие минуты человека. Ведь каждый из нас по-своему горе переносит. Я доложил утром Александру Дмитриевичу, он сказал пока повременить, а там уж видно будет, если что, сам придёт и уладит.

– Эти игрушки ему из Пскова дочь привезла, он мне где-то месяц назад рассказывал, – проговорил Алексей, дав слабину в голосе. – В конце декабря, перед новогодними праздниками, он принёс их сюда, чтобы и этим стенам дать какую-то жизненность… Жена у него от рака поджелудочной железы пять лет назад умерла… Хотя… на десять лет его была моложе. Вот, как вы говорите – судьба. Помню, он тяжело переживал утрату, даже на работу месяца два не выходил, закрылся ото всех, мы каждый день ходили, проведывали его – благо, он живёт на втором этаже, а рядом растёт дерево, так вот, мы, парни, взбирались на дерево, на ветки облокачивались и разглядывали в окно, что там происходит… Теперь он один остался… Зять у него вроде машинистом работает, про сватов его ничего не знаю, коли живы, так, глядишь, не дадут старику от тоски преставиться, внучкой займут, может, скрасит его скорбь девчушка.

– Ох, не знаю, Алексей Александрович, будет видно… Я одного не могу понять, почему судьба так жестока к людям честным, порядочным, неподкупным, и так потворствует всяким негодяям и мразям?

– До поры это, до поры… Мы же не знаем: сладко ли они спят и легко ли они дышат… Со стороны кажется, что, мол, этот человек такой, сякой, значит, покарать его надо, а потом посмотришь в совокупности-то, оказывается, не такой уж и безнадёжный человек, и не без добрых дел, и любит он кого-то и заботится о ком-то, и счастья какого-никакого достоен…

– Но ведь Николай Фёдорович не в потёмках свои добрые дела совершал, ведь каждый видел и знает, как он радеет за новые методы лечения, как иной раз защищает больного, который набрасывался на него и ругал последними словами, как он нас, конвоиров, жалеет и сам усмирять этих паразитов ходит…